Потерянный король придуманного королевства

Наверху, на Астрономической башне, ночь пахла совсем по-другому. Резче, чище — как колотый лед из ведра для шампанского на приемах или медицинский спирт, которым протирают порезы. Странно, но Белле всегда казалось, что все студенты приходят сюда исключительно только по одной причине: перегнуться через этот чертов парапет, посмотреть вниз на верхушки сосен и попытаться наскрести в голове хотя бы одну дурацкую причину, чтобы не прыгать прямо сейчас. Белла наклонилась ниже, ловя лицом ледяной ветер. Он бил наотмашь, с корнем вырывая из легких всё то глупое, липкое, несказанное, что она упрямо тащила за собой по крутым каменным ступеням. Она подалась еще вперед, упираясь жестким краем камня в ребра, приподнялась на носочки кед, пока сырая текстура пола под подошвой почти не перестала ощущаться. Сделала глубокий, судорожный вздох. Замерла на секунду. И медленно опустилась обратно на пятки. Причин становилось всё меньше. С каждым днем — минус одна. Она опустила взгляд на правую руку. На безымянном пальце тускло, как-то совсем нежизнеспособно блестело кольцо. Родольфус всучил его ей в самый последний момент, прямо на подвесном мосту — наспех, суетливо, пряча глаза. Он что-то несвязно и быстро наговаривал ей в макушку: о том, что это кольцо выковывали специально для его прабабки по эскизам какого-то чрезмерно известного, сдохшего триста лет назад гоблина, что оно принадлежало их роду веками и приносило счастье даже в самые темные времена. Такая чушь. Сухая, скрипящая на зубах чистокровная лажа. Белле это кольцо приносило пока только дикое, до тошноты осязаемое желание содрать его с пальца к чертовой матери. Содрать вместе с кожей, с мясом, сорвать ноготь — лишь бы не чувствовать, как этот безупречный, ледяной металл клеймит ее прямо сейчас, словно дорогую породистую кобылу на министерском аукционе. Словно на нее только что навесили инвентарный номер и сдали на хранение в чужой сейф. Белле всегда казалось: будь всё это по-настоящему — не этот дурацкий фарс для чистокровных матрон, не каноничные женихи из правильных папок её отца, — на её пальце сейчас было бы что угодно. Тонкая, горькая травинка, сорванная у Чёрного озера. Гибкая ивовая ветка, испачкавшая кожу зелёным соком. Скрученная серебряная фольга от пачки «Мальборо». Или вообще алюминиевое кольчко от пивной банки — кривое, царапающее, оставляющее на коже дешёвый серый след. Господи. Да даже это ощущалось бы честнее. Потому что любовь в её голове никогда не выглядело как это. Она выглядела как они двое — сломанные, злые, на холодном берегу Черного озера. Его куртка, пахнущая корицей и металлом магии, на плечах. Дрожащие пальцы и это тупое, глухое чувство в груди, когда вы оба понятия не имеете, есть ли это эфемерное завтра, но прямо сейчас это единственная правильная вещь во вселенной. Но это была не их история. Совсем не их. Белла резко, с хрипом втянула воздух носом. Лицо Тома всплыло перед глазами само — чёткое, до последнего дурацкого завихрения тёмных волос на лбу. Не Родольфуса. Конечно не Родольфуса. От этой очевидности внутри медленно, скрежеща, провернулось что-то тупое и ржавое. Под самым дыхом. Она подняла руку, ловя кольцом блёклый лунный свет. Пыталась. Правда, честно пыталась представить, как это будет: она, Лестрейндж, семейные обеды, фарфор с голубыми разводами, вежливые кивки. Не получалось. Вообще. Хоть убей. Она ведь ждала совсем другого. Ей до боли, до физической тошноты хотелось, чтобы он тогда её остановил. Чтобы хотя бы раз в своей идеальной, просчитанной жизни Том избавился от грёбаного контроля, своего холода и этой вечной привычки делать вид, будто он сделан из гранита. Чтобы просто схватил за запястье. Посмотрел прямо в глаза. Сказал короткое: «Не надо». Или «Останься». Сделал шаг вперёд, а не назад, как он делал всегда, едва она подходила слишком близко. Но Том только спокойно, едва заметно повёл плечом и выдавил это своё ленивое: «Идеальная пара». И Белла отчётливо услышала, как внутри неё с сухим шорохом осыпалась надежда. Самое паршивое — она ведь знала его наизусть. Знала, что Реддл не удерживает людей. Он не умеет и эти человеческие «мне больно» или «ты мне нужна», это явно не то, что можно было бы услышать от него. Точно не это. Это она, дура, раз за разом брала лопату и пыталась откопать в нём то, чего там никогда не росло. Будто если достаточно долго и упорно дышать на ледышку, она из жалости станет тёплой. Будто её личного ада хватит, чтобы согреть их обоих. Рядом с ним она начисто теряла себя, и это бесило больше всего. Раньше всё было просто. Она никогда ни перед кем не извинялась. А рядом с Томом превратилась в какую-то уличную попрошайку. Выискивала двойное дно в его паузах. Считала секунды между затяжками. Надеялась на то, чего он ей, вообще-то, никогда не обещал. И самое унизительное — он ведь даже не пытался её сломать. Для него это был обычный день. Обычный разговор. Ещё одна реплика в сценарии. А для неё — минус три ночи сна, мокрая подушка и очередной надкол на рёбрах, который ни один Эпискеи не возьмёт. Именно так люди и ломаются, да? В какую-то секунду до тебя просто доходит, что ты любила не человека. Ты любила свою собственную дурацкую, упрямую надежду на то, что он когда-нибудь посмотрит на тебя так же, как ты на него. За спиной раздался короткий шорох. Она бы узнала этот шаг, эту манеру ставить подошву на камень из тысячи — даже если бы оглохла, даже если бы мир вокруг разом взорвался. Белла судорожно, с противным треском ломая ноготь об карман, сорвала кольцо с пальца и запихала его как можно глубже, на самое дно куртки. Ледяной ободок больно, отрезвляюще ткнулся под кожу. — Здравствуй, Беллатриса. Она закатила глаза и резко сдула с лица отросшую, лезущую в рот прядь. — Здравствуй, Том, — Белла выплюнула это, карикатурно растягивая гласные. Чистейший яд напополам с дешёвым театром. Фарс так фарс. Он встал рядом. Но не вплотную — строго на полшага дальше, чем ей было нужно, чтобы не сойти с ума. Даже ветер у них был один на двоих, но Том умудрялся дышать строго на своей суверенной территории. Выверенная до миллиметра дистанция. Его личная санитарная зона. Настоящий карантин от чужих чувств. Ей до одури хотелось сделать этот несчастный полушаг вправо. Врезаться плечом в его плечо, просто чтобы почувствовать, что он настоящий, а не выдуманный её воспаленным мозгом призрак. Но она знала: сделай она это движение — и Том либо отстранится с едва заметной брезгливостью, либо, что еще хуже, посмотрит на нее как на уличную собаку, которая лезет лапами на чистые брюки. Этот его невидимый барьер всегда ощущался острее, чем кирпичная стена. Щелкнула тяжелая крышка серебряного портсигара. Сухой, до боли знакомый звук, от которого внутри что-то привычно сжалось. Тогда у бара ей казалось, что если он его не выбросил, то это что-то значит. Должно было. Но… Том достал сигарету и молча протянул ей. Белла секунду буравила её взглядом — гордость хрипела и дохла под напором хоть таким образом его коснуться, — и всё-таки забрала, чувствуя его кожу, не больше секунды. Он хмыкнул. Огонёк на миг отразился в его тёмных, почти чёрных зрачках, мазнул по её лицу сухим теплом и тут же погас, съеденный ветром. Они закурили. Сигаретный дым мгновенно уносило в темноту, рассеивая над острыми крышами замка. А вместе с ним улетучивалось и всё то, что они так и не высказали друг другу там, внизу, в полумраке потерянных палочек. Наверное было в этом что-то забавное. Они тоже были потерянными. Белла проследила за его взглядом, и губы сами собой искривились в горькой усмешке. Ну конечно. Дежавю. Два года назад они точно так же торчали здесь. Тогда они насмерть переругались из-за какой-то паршивой книги по некромантии, которую Том утащил из Запретной секции и наотрез отказался ей показывать. Обычная, по сути, детская обида. Но Том тогда, глядя на нее сверху вниз, назвал ее «шумной, предсказуемой и глупой». Наверное, это было самое безобидное, что он вообще мог ей сказать. Но сам факт, что он помнит… это мазнуло по сердцу чем-то горячим и тут же укололо под ребра. Из них двоих Том обладал пугающей, почти абсолютной памятью на чужие слабости. Он не помнил чужие дни рождения, не знал, у кого на курсе на что аллергия — вся эта мелкая, но существенная человеческая деталь в его голове просто не задерживалась, — зато с точностью до секунды помнил моменты, когда Белла срывалась на крик, когда у нее дрожали губы, когда она проигрывала ему. Он вытаскивал эти воспоминания, как старые козыри из рукава, просто чтобы напомнить: я знаю, из какого хрупкого гипса ты слеплена, Блэк. И всё равно она, как последняя дура, радовалась тому, что этот кусок льда держит в своей голове хоть какие-то архивы, связанные конкретно с ней. — И что же там? — Белла выпустила струю дыма, наблюдая, как ветер мгновенно разрывает ее на лоскуты. Она повернула к нему голову, вглядываясь в его идеальный, словно высеченный из мела профиль. — Опять какая-нибудь звезда, у которой нет сердца, Том? Он не ответил на колкость. Только повернул к ней лицо и тихо, одними губами произнес: — Беллатрикс. Она едва заметно дернула уголком рта. Это было их личное, глубоко запрятанное «извини». На их собственном, искореженном языке. Слишком сложном и неправильном, чтобы учить ему девочек в приличных чистокровных домах. — Я знаю, — тихо выдохнула она вместе со следующим глотком дыма. — А я знаю, что ты знаешь. Просто… — Да, Том. Я помню. Он хмыкнул, глубоко затянулся — огонек сигареты вспыхнул ярче, на долю секунды выхватив из темноты его пустые, непроницаемые глаза. Белла до боли закусила изнутри губу, чувствуя знакомый металлический привкус крови, и снова уставилась на сигарету, которая медленно тлела между пальцами, укорачивая их общее, украденное у школы время. — Два года назад всё было проще, — сказала она, и голос прозвучал как-то слишком плоско на этом ветру. — Мы могли стоять вот так… и не нужно было ничего объяснять. Раскладывать по полочкам. — Мы и сейчас стоим вот так, — лениво, с легкой хрипотцой отозвался он, не отрывая взгляда от горизонта, где бледная луна пыталась пробиться сквозь рваные, грязные облака. — Все остальное — твои навороты, Белла. Ты вечно любишь усложнять абсолютно простые вещи. Она горько усмехнулась, стряхивая пепел щелчком ногтя. Крошечные искры, словно сорвавшиеся с неба мертвые звезды, полетели вниз и беззвучно погасли в темноте. — Два года назад я хотя бы знала, что мы друзья. Это было… ну, не знаю. Понятнее, что ли. Безопаснее. Том медленно повернул голову. Его взгляд в упор был почти физически невыносим — в самой глубине его зрачков на мгновение мелькнула эта редкая, чужая ему мягкость. Опасная своей внезапной откровенностью. Такая мягкость не прощала. Она просто заходила со спины и разоружала, оставляя тебя стоять с голыми руками против танка. — Ты же прекрасно знала, Белла, — его голос упал до тихого, вкрадчивого шепота, который ветер почему-то не смог заглушить. — «Дружба» никогда не было нашим словом. Она резко, с каким-то остервенением затушила сигарету о сырое каменное перило. Под пальцами хрустнула зола. Белла разжала пальцы, и окурок полетел вниз, исчезая в черной пропасти под башней. Тяжелое кольцо в кармане куртки неприятно давило на бедро — глухой, осязаемый символ чужого будущего, которое уже решили за нее. Решили все. Родители, министерские газеты, Лестрейнджи. Все, кроме нее самой. И кроме парня, который стоял сейчас в полушаге от нее. — Это всё равно неважно, — наконец сказала она, и собственный голос прозвучал глухо, будто пропущенный через толстый слой ваты. — Всё давно решено. Том наклонился чуть ближе. Настолько, что расстояние между ними сократилось до критического, и Беллу разом накрыло тяжелым запахом его пальто — сухим, теплым, пряным, с отчетливой горчинкой корицы и тонкой, едва уловимой металлической нотой, как у свежесмазанного оружия. Так пахла его магия. Не светлая. Не тёмная. Особая. Острая и ядовитая магия, которая отталкивала приличных министерских крыс, но с каким-то мазохистским упорством притягивала других. Ломала и подчиняла себе мальчиков вроде Регулуса, Джона, Малфоя или Розье. И её. Прежде всего — её саму, до самых костей. — Ничто не решено, Беллатриса, — сказал он тихо, почти ласково, обжигая дыханием покрасневшее ухо. — Пока ты сама не поставишь точку. Он чертовски хорошо умел это делать: с ювелирной точностью находить ее скрытые трещины, запускать туда пальцы и надавливать ровно до тех пор, пока весь ее фасад, кропотливо выстроенный камень к камню ради фамильной чести, не начинал трещать по швам. Чёрт. Она ставила точки тысячи раз. Точки жирные, резкие, бесповоротные. Ставила их так часто, что рука должна была отвалиться, а чернила вытекли бы на всю жизнь. Но — продолжала возвращаться туда, где снова приходилось рисовать их заново. Для них двоих. Для этой безумной, вязкой петли. Просто закончить. Надо бы. Это было бы честнее. Это избавило бы от боли. Но вместо конца она снова и снова выбирала продолжение — и делала только хуже. Он стоял слишком близко. Смотрел так, что хотелось опустить глаза, но она не могла. В его взгляде было слишком много тёмного света — как будто внутри него горело что-то такое, чего никто бы не выдержал. Почему он? Почему именно он? Ведь есть Родольфус. Родольфус, которого выбрали родители. «Надёжный». «Правильный». С ним можно было бы жить без срывов, без крови под ногтями и судорожной дрожи внутри. С ним можно было бы дышать ровно. Но рядом с Томом дышать было невозможно. Он наклонился, и кончик его пальцев задел прядь её волос. Намотал на палец. Чёрная, тяжёлая спираль дрожала в его руках, как ожившая. — Твои волосы, — сказал он тихо, почти лениво, с этой его убийственной небрежностью. — В них весь мрак мира. Я это ещё летом заметил. Ей следовало оттолкнуть его. Ударить, выцарапать ему глаза, сказать, что он ломает её всякий раз, когда приближается. Что он трахнул Розье с таким же равнодушием, как ломал кости Джону. Что отобрал Регулуса, вытравив из него детство. Она должна была ненавидеть. Но ненависть не приходила. Внутри что-то уже треснуло до основания, и из этой трещины потекла пустота — она тянулась к нему, как к магниту. Его ладонь коснулась её щеки. Тёплая, слишком реальная, слишком живая. Она закрыла глаза, вжимаясь в эту ладонь, будто в спасение, хотя знала — это капкан. Верить Реддлу — всё равно что верить, будто она в новогоднюю ночь не обручится с Родольфусом. Чистый идиотизм. — Ты чудовище, Реддл, — выдохнула она. Голос сорвался, будто не хватало воздуха. Он чуть усмехнулся. Иронично, как будто не спорил, а соглашался с фактом, очевидным, как дыхание. — Я знаю. Она открыла глаза. И увидела его таким, каким боялась видеть: красивым до боли, с этим ледяным блеском, который резал изнутри, оставляя в сердце острые, кровоточащие осколки. Он был всем, чего не должно было быть. Всем, чего нельзя хотеть. И всё же — она хотела. Он не спешил. Его взгляд задержался на её лице, пристальный и внимательный, будто он изучал знакомый ландшафт, уверяясь, что ничто не изменилось. Белла почувствовала, как дыхание сбилось, хотя решила заранее — не поддаваться, не позволять. Но внутри всё предательски дрожало. — Ты ненавидишь меня, — тихо произнёс он, пальцами удерживая её подбородок, словно боясь, что она отведёт лицо. — Должна, — вырвалось у неё. Голос глухой, сиплый, будто исходил не из горла, а из груди, где все ребра сжаты в железные тиски. Холод пробрался под кожу, в кости, в сердце. Но его ладонь оставалась горячей. И это тепло было самым опасным. Он усмехнулся едва заметно, уголком губ. — Значит, всё-таки нет. Слова разлетелись эхом по замёрзшим стенам башни, отскакивая от камня и возвращаясь к ней. Всё-таки нет. Он склонился ближе. Его губы коснулись её сначала осторожно — как вопрос, как проверка. И её тело предало её. Не слушалось. Подчинялось этой старой, запретной тяге, от которой не было спасения. Белла зажмурилась. Мир исчез. Нет Родольфуса, нет обязательств, нет навязанного будущего. Есть только этот поцелуй — тёмный, голодный, как запрет, как яд, который одновременно жжёт и утешает. Она попыталась отстраниться, но его ладонь легла ей на затылок — мягко, почти нежно, как бархатная петля, затягивающаяся без боли, но неизбежно. — Пусти, — шепнула она, голос дрожал, но твёрдости в нём не осталось. — Нет, — ответил он спокойно, как будто это был единственно верный закон мира. Он поцеловал её снова. Глубже. Настойчивее. Так, будто хотел вытащить из неё всё — страхи, тайные признания, сопротивление. Выжечь до пепла. И оставить только искру — жгучую, опасную, их обоюдное проклятие. Ветер ударил по башне, пронёсся сквозь каменные зубцы, захлестнул их холодными порывами. В нём был запах мокрого камня, смолы, и металлический оттенок — тот самый, что всегда тянулся за ним, как отпечаток его магии. Белла чувствовала, как её тело дрожит. От страха. От желания. От невозможного признания: она хотела этого запрета. Этого разрушения.

***

Белла вошла в класс одной из первых. Какая трогательная привилегия — быть ранней пташкой, когда ночь снова обнулила себя в пустоте. Сон? Нет, спасибо. Она предпочитала лежать в темноте и считать не овец, а собственные ошибки — новая дисциплина, бессонница как тренировка психики. Правда, особого прогресса не было: казалось, мозг окончательно выдохся, сереющая масса внутри черепа медленно вымирала с долгим стоном. Но и к этому можно привыкнуть. Человек в целом быстрее приручает мерзости, чем радости. Взгляд цепляет Грейс, сидящую с Вивьен. На секунду Белла почти решает, что это новая галлюцинация — вроде фантомного запаха Реддла, пропитавшего её подушку. Чаще всего именно запах возвращается первым. Чёрт, да она бы сама себя обманула, если бы сказала, что этот аромат не действует на неё как успокоительное… и как топливо для совершенно непристойных фантазий. Но усталость мгновенно уступает место другому: рядом эта грязная сука — значит, надо держать спину прямо, подбородок — вверх. Пусть внутри всё изломано и смято, но снаружи она всё ещё Блэк. Сама эта фамилия обязывает презирать остальных… и, что самое честное, себя тоже. Она прекрасно понимала: последствия не заставят себя ждать. Поцелуй был точкой невозврата. А Грейс — мстительная, хоть и не слишком изобретательная. Что ещё хуже: в своей предсказуемости она опаснее. Не дай Салазар, если Лестрейндж узнает. Это был бы крах. Сама мысль прожигала её стыдом. Белла не хотела причинять ему боль. Он всё равно хотел бы её — это она знала наверняка. Но тогда Беллатриса сама не смогла бы смотреть ему в глаза. — А вот и она, — Грейс поднимается со скамьи, словно всё утро тренировала эту пафосную реплику. — Есть разговор, Беллатриса. — Привет, Белла, — Вивьен машет рукой, но тут же спотыкается о взгляд Розье и судорожно опускает ладонь, словно испугалась собственной дерзости. — Говори, — холодно бросила Белла, создавая атмосферу, в которой хотелось либо исчезнуть, либо задохнуться. Вивьен, конечно, выбрала задохнуться. Грейс же вертела палочкой, похлопывая по ладони, будто собиралась раскатывать тесто. Вид у неё был именно такой — хозяйки на кухне. Слишком идиотский для предстоящего разговора. Невероятно жалкая постановка. — Отвали от него, или я тебя уничтожу, — её голос дрожит. — Поверь, твоему отцу не понравится моё письмо. Беллатриса не выдерживает и смеется. Смех яркий, резкий, звенящий. Куда уместнее её жалкой угрозы. — Боже, какая вульгарщина, — бросает она, стирая улыбку с губ, но оставляя её во взгляде. — Грейс, ты правда думаешь, что трагедию можно начинать с утра пораньше и на пустом месте? И ещё из-за парня, которому, извини, плевать на тебя? Это даже не трагедия. Это фарс. Грейс бледнеет, но всё ещё держится за свою роль. Честно, Белла ожидала чего-то более подлого с её стороны фурункулуса в спину, где-то брошенного в людном коридоре. Но точно не каких-то там разговоров с выяснением отношений. — Скорее всего, мой отец даже не откроет твои бредни, — Белла обходит её, бросая вещи на парту так, что они гулко бьют по дереву. — Хотя… может, ты забыла, как он относится к твоему папочке. После того самого случая. Понимание ввинчивается в мозг Грейс, слишком медлительно. И это не из рода, чего-то удивительно непостижимого. Это ожидаемо. И Белла разрешает ей догнать посыл. Мало кто знал подробности. Но Беллатриса знала: отец Грейс был азартным игроком. И не только игроком. Был ещё сиреневый яд — штука дороже их крови и опаснее, чем любой магловский наркотик. Привыкание адское, а мозги выжигает подчистую. И мистер Розье влез в долги. В том числе перед отцом Беллатрисы. Она слышала эти разговоры за ужином. Это было единственное достоинство отца — дома скапливалось столько компромата, что хватило бы утопить половину Хогвартса. Теперь папочка Грейс лежал где-то в лечебнице, под капельницей из зелий и регулярной инвазивной магией. И Розье отчаянно делали вид, что их семейный капитал по-прежнему непоколебим. Это было крахом. Слизерин был помешал на соревновании у кого больше ячейка в Гринготтсе. И браки в их обществе, увы, заключались не на небесах, а учитывая материальное состояние избранников и естественно, кристально чистую кровь текущую по венам. Узнай, что Розье не так богаты, как они демонстрируют миру, будущее Оливера и Грейс было весьма шатким и сомнительным. Традиции и деньги. Деньги и традиции. Часть их культурного кода. Она садится на парту закидывая ногу на ногу. Вивьен отходит Грейс за спину, постоянно поглядывая на открытую дверь. Студенты с Пуффендуя уже подтягиваются после завтрака: эти вечные старательные муравьи всегда спешат, в отличии от слизеринцев. Белла уверена, Вивьен хочет уже сбежать. Хотя бы из-за того, как всё это глупо выглядит. — Не смей, — Грейс делает шаг вперёд, направляя палочку на Беллу. — Слышишь? Не смей! Белла приподнимает бровь. Голос Грейс дрожит. Улыбка Беллы — нет. Она лениво рассматривает ногти. Маникюр бы обновить, раздражает. — Угрожаешь? Как мило. Вот будет шуму, когда узнают, какие тайны прячутся в такой «уважаемой» семье. Ты уверена, что хочешь играть в эту игру? — Я… я… — Не мямли, Розье, — Белла спрыгивает с парты, каблуки звонко цокают по полу. На физиономии Розье отчетливо прослеживается понимание. Потому что эта интонация, принадлежала точно не Белле. Пора прекращать цирк: пуффендуйцы уже откровенно таращатся, даже не прикрываясь учебниками. Она проходит мимо так близко, что Грейс приходится сделать шаг назад. — Ты же любишь изображать королеву, — голос мягкий, доверительный, будто совет. — А звучишь, как служанка, застуканная за воровством семейного серебра. Жалко, правда? Она наклоняется ближе, взгляд пронзает насквозь: — Хочешь совет? Когда угрожаешь — не дрожи. Дрожь пахнет страхом. А страх всегда привлекает хищников. Белла выпрямляется, холодно, спокойно: — Проваливай. Спор идиотский. Я обручаюсь в конце декабря. Белла решает, нужно, как можно чаще произносить это вслух. Есть что-то в этой фразе заставляющее ее держаться собраннее и находится в чертовом моменте. — Вспомнила, значит, — Розье скривился так, будто проглотил тухлое яйцо. — Как удобно: трахаться с одним, а замуж за другого. Мерзкая. Грязная. Шлюха! Каждое слово — удар по воздуху, рассекший класс, и мерзкая улыбка, словно она уже победила. Шорох прокатился по рядам, будто ветер. Апокалиптично плохо. Масштабно плохо. Так плохо, что даже космос бы закашлялся. Хотя, если верить всем остальным слухам, то она трахалась за это время уже раз девять с разными парнями. Так что. Процент, что Лестрейндж поверит в эту чушь равен тому, что Розье уйдет сегодня невредимой. Нулевое значение. Белле это нравилось. Белла поднимает глаза. Смотрит прямо в неё — долго, спокойно, без единого мига. — Какая беда, Розье, — её голос звучит тише шёпота, но в классе становится гулко, будто стены сами прислушиваются. — Ты зовёшь меня шлюхой лишь для того, чтобы забыть: он никогда тебя не выберет. Ты слишком глупая. Слишком навязчивая. — Белла сглатывает, взгляд вспыхивает. — Ты просто будешь ждать, пока тебя подадут какому-нибудь дяденьке с банковской ячейкой побольше. На тарелке. Как кусок мяса. Потому что так оно и будет. И ты это знаешь. Иначе вы бы не скрывались столько времени. Иначе ты бы не боялась. И это резало не только Грейс. Резало её саму. Она знала — эти слова касались и её. И, пожалуй, любой девчонке из чистокровной семьи они проломили бы сердце. Так же, как сейчас ломали Грейс, задыхающуюся, с глазами стеклянными, потерянными. Так же, как ломали саму Беллу. —Да как ты… — и это секунда, один неполный выдох, — редукто! Слабое заклинание ударило в щит, и Белла отбила его почти лениво, с легкой ухмылкой. И только тогда поняла: раньше она Грейс не ненавидела. А теперь — ненависть в ней проросла ядовитым корнем. Кто-то из студентов кричит, чтобы Грейс прекратила, но при этом на помощь никто не спешит. Белла краем глаза видела, что какая-то девчонка, видимо помчалась за Слизнортом. Как кстати! Учитывая немощные попытки Розье что-то высрать достойное, то минут десять Беллатриса, легко может подождать. Как удобно. Слишком щедрое подношение судьбы. — Фурункулус! Конфринго! Остолбеней! Экспульсо! Инсендио! — Грейс визжала, захлёбываясь яростью, будто хотела утопить Беллу в потоке слов и света. Взрывы рвали воздух, ослепительные вспышки били по стенам, по партам, сыпались искры. Класс наполнился гарью и запахом жжёного дерева. Белла краем глаза видела, как студенты один за другим выскальзывают в коридор, шепчутся, давятся ужасом, но остаются в дверях — зрители бесплатного театра. Она стоит, искажённая огненным светом, как в замедленной плёнке. Её лицо спокойно, почти равнодушно. Она движется мягко, как тень, блокируя заклятия одно за другим — просто, хищно, красиво. Так, как учил Реддл. — Вивьен! — сорванным голосом орёт Грейс, подрагивая подбородком, захлёбываясь яростью и отчаянием. — Помоги! Вивьен сперва качает головой, словно пытается дистанцироваться: я тут ни при чём. Но потом медленно поднимает палочку. Белла моргает, когда она встаёт рядом с Розье. Две суки. Подружки по трусости. И это не то, чтобы удивительно, но… Белла решает для себя, что по первой же возможности вцепится этим сукам в глотку, посильнее. Есть поступки, которые следует возвратить. Белла никогда не была соткана из мотивов терпимости и милосердия — подставить вторую щеку. Она всегда выбирала сторону справедливости. Возмездие было запечатано в наследственность Блэков. Белла мигом выставляет усиленный щит, понимая, что теперь отбиваться не получится. Она не хотела нападать на Грейс, поскольку так бы её точно не наказали, ей не хотелось отбывать наказания, каким бы оно ни было. Для полной картинки праха своей жизни ей не хватало, только драить унитазы. Том говорил, что она хороша, но Белла не хотела рисковать, словив какой-то жалкий фурункулус. Новая волна заклинаний рухнула на неё разом — и это уже не жалкое тыканье палочкой, а настоящий шквал. Плотный, злой, быстрый. Взрывы рвут воздух, запах жжёного озона режет ноздри, будто в нос сунули раскалённый металл. Белла хмыкнула про себя. Великолепно. Очарование Слизерина во всей красе. Белла поднимает взгляд — и время будто замедляется. Яркие вспышки слепят, тени пляшут по стенам, как безумные куклы. Вивьен двигается резко, точно и зло, с лицом охотницы. Ну наконец-то, хоть кто-то из них вспомнил, зачем у них руки. Хотя… кукла с когтями всё равно остаётся куклой. Щит дрожит, искрит, трещит — на его краях свет дрожит, как лампа на исходе. Хреново. Очень хреново. Сейчас этот фантик лопнет — и её красиво отпечает по стене. Бкллатриса в стиле абстракционизма. Миленько. И вдруг накатывает чужая магия, плотная, чужая — но родная. Щит будто одевают в новую кожу. — Протего! Она поворачивает голову. Сириус. Стоит рядом, плечом к плечу. И если в семейных правилах Блэков и было что-то стоящее — то только это: защищать своих, даже когда ненавидишь. — О, великолепно, — его голос лениво скользит по воздуху, тянется, как дым от сигареты. — Две на одну. Трогательно. Чистое благородство древних домов. — Убирайся, Сириус! Это не твоё дело! — рявкнула Грейс, но голос дрожал, как будто сама себя подставила. Вивьен смотрит куда-то в сторону, но пальцы дрожат, палочка в руке дрожит вместе с ними. Сириус наклоняется к Белле. Его улыбка — ленивая, почти вкрадчивая, словно он не на дуэли, а на тусовке. — Белл, веселишься, а любимейшего из Блэков даже не пригласила. Обидненько, — и подмигивает. Белла чертит в воздухе резкую руну — вспышка, удар. Двух слизеринок бросает к стене, как кукол. Глухой звук тел об пол. Больно, но не смертельно. Пусть полежат. Отдохнут. Подумают. — Это мероприятие было не совсем запланировано, — её голос сух, но под ним — лёгкая усмешка. — Так, спонтанная вечеринка. Помнишь, как пару лет назад для Нарциссы? Очень… камерная обстановка. Она выдыхает, неторопливо поправляет манжеты. Спина — прямая, нервы собраны. Никаких трещин. Ни одна душонка здесь их не увидит. — Камерная, ага, — Сириус касается её волос, перебрасывает прядь через плечо. Движение ленивое, но слишком близкое. — Я тогда уснул в оранжерее. А сейчас просто проходил мимо. Вспышки — моё любимое шоу. Он улыбается — ярко, дерзко, слишком небрежно. Для всех остальных он тот же наглый балагур. Но Белла слышит, как его голос предательски ровен, лишён живого смеха. Ширма, Сириус. Маска. Его маски она видит лучше всех. Остальные не заметят. Для них Сириус — всё тот же нахальный балагур. Но Белла видит, как взгляд его скользит по ней, проверяя, цела ли. Она моргает медленно, лениво. И это не просто жест. Это — код. Я в порядке. Не суйся глубже. Оба бросают взгляд на Грейс. Та выглядит хуже, чем Беллатриса после дуэли. Сбилась, растерялась, почти жалкая. Вот и вся твоя гордость, Розье. Сначала мерзости, а потом слёзы. Банально. Кто-то касается её спины — лёгкое, почти невесомое касание. Белла вздрагивает не телом, а мыслью. Через мгновение — удаляющиеся шаги. — Сириус! Он уже в дверях, оборачивается медленно, как будто не ожидал этого. Точно не от неё. Но он знает, что это значит. Это как спасибо, только на их семейном языке. — Повеселись, Беллатриса, — его голос звучит объёмнее, глубже, будто в нём спрятана гарантия: я подстрахую, что бы ты ни решила. — Замечательный день! Он окидывает взглядом студентов столпившихся у дверей, как будто выбирает новую игрушку, и растворяется в коридоре. Шум стихает. Но эхо его голоса остаётся. Слишком близко. Слишком понятно. Вивьен всё ещё без сознания, но пальцы её мертво вцепились в древко палочки, словно это её последняя опора в мире. Забавно — бессознательная девочка держится крепче, чем многие живые. А вот Грейс свою игрушку выронила. Неловко, Розье. Очень неловко. Белла подняла её палочку с пола. Кончики пальцев будто провалились в чужую слизь — магия Грейс оставляла мерзкий осадок, вязкий, тягучий. Хочется тут же вытереть ладонь о мантию, но Белла удерживается: пусть это останется в её коже на мгновение, чтобы потом помнить — чья это жалкая сила. — Как-то некрасиво получилось, не находишь, Грейс? — её голос разрезает воздух. — Да иди ты нахрен, шлюха! — рычит Розье, скаля зубы. Злость почти животная, как хрип раненого зверя, которому прижгли лапу. Беллатриса цокает языком. Ах, нет ничего слаще чужой бессильной ярости. Словарный запас у Грейс стабильно бедный: три выражения и ноль изящества. Белла поднимает руку. Вертикальная черта. Полукруг. Руна выходит чёткой, даже красивой. В следующее мгновение она врезается Грейс в лоб. Она вопит так, что вибрируют стены. По лицу тонкими, почти изящными струйками стекает кровь, когда на лбу появляется вычерченное идеальным почерком Беллатрисы — сука. Розье хватается за лоб разрывая их барабанные перепонки своим криком, словно это не меньше, чем круциатус, длящийся вечность. И вот все эти красивые фразы про то, что слова ранят сильнее заклинаний… врут. Никто из них не чувствовал, как режущая магия вспарывает кожу изнутри. Белла знала насколько это больно. — Силенцио, — негромко произносит Белла. Резкая тишина накрывает кабинет. Теперь Грейс лишь беззвучно разевает рот — широко, уродливо, как выброшенная на берег рыба. И в этой тишине куда больше ужаса, чем в самом крике. Белла наклоняется ближе. Горячее дыхание Грейс ударяет в лицо, вместе с запахом крови и страха. — Наконец-то выглядишь честно, дорогая, — шепчет она. — Тебе идёт красный. Она бросает палочку Грейс на колени — лёгкий, жалкий звук дерева о ткань. — Возьми. Такая же никчемная, как и ты. Попробуешь ещё раз — вырву язык и повешу в коридоре. И именно в этот момент дверь распахивается. В кабинет влетает Слизнорт. Вид у него такой, словно он бежал марафон, крича: «Мерлин, спаси!» Волосы дыбом, лицо алое. — Блэк! Розье! Флинт! — сипит он, будто ему на горло наступили. — Вы же леди!.. Что вы натворили, Мерлина ради?! Грейс наконец захлопывает рот, перестаёт демонстрировать свои миндалины всему Слизерину. Теперь она дрожит, пальцы мертво вцепились в колени, кровь тонкой струйкой стекает по подбородку на мантию. Слизнорт прикрывает рот рукой, будто его сейчас вывернет. В глазах — мука выбора: кого стыдиться больше, Грейс или Беллы. Обе — его девочки, его гордость факультета. Прекрасный букет, профессор. Ваши леди — одна орёт, вторая режет рунами. Окна с треском распахиваются от его взмаха. Влетает зимний ветер — ледяной, хлёсткий. Лёд пронзает лёгкие, запах мокрого камня и снега бьёт в нос. — В Больничное крыло! Обеих! Немедленно! — сипит Слизнорт, и Флинт с Розье уже подхвачены на руки парнями с жёлтыми галстуками. — Ах, мисс Блэк, — Слизнорт оборачивается к ней, и в его голосе почти предсмертный стон. — Как вы могли? Белла поднимается медленно, будто это не она только что вырезала на лбу Розье её истинное имя. Поджимает губы, расправляет плечи. Лёд в осанке. — Она напала первой, профессор, — выдыхает Белла, глядя на него так, будто сама — воплощённая невинность. Как будто это не она только что вырезала на лбу Розье её истинное имя. Тишина. Густая, вязкая, как пролитый мёд. И вдруг чей-то голос из-за спины, звонкий, почти радостный: — Это правда! Розье первая кинула заклинание! Шум проходит по классу, как трещина по льду: шёпот, взгляды, быстрые кивки. Онв чувствует, как воздух накаляется не от её слов, а от того, что студентам наконец есть на кого ткнуть пальцем. Воздух накаляется не её оправданием — а их общим облегчением. Белла краем глаза замечает движение. В дверях — Реддл. Его взгляд ленивый, почти насмешливый. Уголки губ изогнуты в ехидной улыбке. И внутри неё всё сжимается и разгорается одновременно. Он здесь не просто наблюдатель — он будто сама суть её поступка. Или причина. Хрен его знает. Это всё таки она спровоцировала Розье. И мысль эта приходит с запоздалым холодком. Слизнорт мечется глазами между лицами, и Белла улавливает — он почти рад, что вина не целиком на ней. Почти рад. Почти спасён. Но радость тонет в его страхе. Он вытирает влажный лоб носовым платком, морщит губы. — Лучше бы вы, мисс Блэк… — голос его дрожит, хриплый, выжатый. — Лучше бы вы продолжали резать вашу муку на парте. Честное слово. — Она начала первая, — шипит Белла. Он смотрит на неё так, словно хочет отчитывать, но у него нет ни сил, ни желания. Только смятый платочек в руке и усталость в глазах. — По итогу, мисс Розье пострадала куда сильнее вас, — продолжает он, пряча взгляд. — Целый месяц вы будете приходить после ужина и отбывать наказание в лаборатории. Беллатриса думает только о том, что оно того стоило. Несомненно стоило. Грейс давно её провоцировала. Рано или поздно, всё так бы и закончилось, если бы не хуже. Были люди, которые не понимали конструктивного диалога. С ними требовалось говорить силой. Тогда всё становилось ясно. А зельеварение она любила. Так что это не то наказание, которое могло заставить её усомниться в правильности выбора. И тут Слизнорт, тяжело подняв брови, произносит то, что действительно вонзает ледяное лезвие Белле под рёбра: — И… обязательно извинитесь перед мисс Розье, Беллатриса. — Что? — её голос звенит, как сталь при ударе. Тишина мгновенно срезает даже шёпот. Она смотрит ему прямо в глаза, ожидая, что это ошибка. Что он оговорился. — Извинитесь, мисс Блэк! — вспыхивает он. В голосе прорывается жалкая, неконтролируемая истерика. — Или будете мыть котлы без магии до конца учебного года! Белла медленно поворачивает голову к двери. Там всё ещё стоит Реддл. Его улыбка стала шире, ехидней. Как будто всё это представление устроено исключительно для него. Конечно. Он же обожает, когда её заставляют прогибаться. Она снова смотрит на Слизнорта. В окно режет тусклый зимний свет, и глаза щурятся от резкой полосы солнца. — Всенепременно, профессор, — произносит она, натягивая милейшую улыбку. Такая улыбка могла бы украшать фарфоровую куклу. — Прошу прощения, профессор, — добавляет Белла, проходя мимо него так, будто это именно он виновен в её грехах. Звон колокола разрывает воздух. Гулкий, холодный звук смывает раздражение, но ехидная тень Реддла остаётся под кожей. Он всегда любил оставлять отметки. И эта — не сотрётся.

***

Андромеда крепко держит Беллу за руку, будто она ребёнок, которого ведут к целителю после падения. Её пальцы врезаются в кожу, слишком крепко, но Белла не вырывается — в этой крепости есть и утешение. Коридор тянется бесконечно, узкий и сырой, лунный свет из высоких окон падает полосами на каменный пол. — Это Розье должна извиняться, Беллатриса, — голос сестры отзывается во ней эхом, слишком звонким, слишком праведным. — Поверить не могу, что Слизнорт не поддержал тебя. Я так зла. Белла выдыхает, почти задыхаясь в собственном дыхании. — Он ведь ничего не видел. И всё же я… навредила ей. Они останавливаются, и Белла машинально прижимает пальцы к вискам. Голова пульсирует, как после дурного сна. Андромеда тянет её к подоконнику, усаживает, надавив на плечи. Стекло за спиной холодное, промозглое. — Ты не виновата. Ты защищалась! — её голос срывается на шёпот, будто их могут подслушать. — Если бы не Сириус, кто знает, чем бы всё закончилось. Она могла ударить тебя чем угодно. Белла сглатывает, но во рту пересохло. Адреналин ушёл, и теперь пустота накатывает волнами. В тот момент всё было слишком просто — отразить, не дать прижать себя к стене. А сейчас… Сейчас в памяти вспыхивают её глаза, порез, и кровь на ладони кажется липкой, хотя её там нет. — Ты не представляешь, как мы испугались, — продолжает Андромеда, и Белла ловит в её голосе дрожь, которую не ожидала услышать. — Просто чудо, что всё закончилось так. Двое против одной… как вообще такое возможно? Беллатриса закрывает глаза на секунду, позволяет темноте спрятать её от слов Андромеды. — Разве Розье когда-нибудь были благородными? — выдыхает она, открывая глаза вновь. — Мама не в счёт, конечно. Андромеда усмехается сухо, коротко. Белла откидывается затылком к стеклу и чувствует, как холод пробирается сквозь кожу. — Это всё глупости. Я просто извинюсь — и конец истории. Аедромеда молчит. Белла чувствует её неодобрение, как острую иглу в бок. — Прости, — говорит тихо Беллатриса, будто это слово давит на горло, слишком горькое, чтобы его проглотить. — Сказать его не так уж сложно. Да? Андромеда смотрит на неё, и в её взгляде больше боли, чем упрёка. — Это она должна извиняться. Она напала. — Возможно, — отвечает Белла, поднимаясь. Тело ноет от усталости, а внутри пусто и голодно. Она целый день не ела, и эта слабость становится слишком заметной. — Но сейчас она в Больничном крыле, а не я. Белла делает шаг, будто решив для себя окончательно. — Ладно. Пока я не потеряла решимость — не буду тянуть. Не жди меня. Иди к Нарциссе. Я скоро вернусь. Андромеда поднимается и обнимает её крепко, до боли в плечах. И на секунду — чёрт, всего на секунду — Белла почти позволяет себе разреветься. Последний раз они видели её слёзы, когда она была ребёнком. Белла больше не плачет при них. Она должна быть старшей, должна заботиться. Слёзы — это не забота. Слёзы — это слабость. — Иди, Андромеда, — шепчет. Она ждёт, пока силуэт Андромеды растворяется за поворотом, и только тогда разворачивается к больничному крылу. После происшествия, как это назвал Слизнорт, она так и не видела Тома. То ли он нарочно избегал её, то ли это она сама — слишком трусливо. Подсознание бережёт от встречи. Белла всё равно не знала, что он чувствует к Грейс. Хотя… глупо делать вид, будто его интерес выше пояса. Все эти годы — они вместе. Хоть это и просто секс. Боится ли она его реакции? Должна ли она была повести себя иначе, проявить благородство? Белла никогда не была благородной, когда дело касалось возвращения чужого говна на место. А если бы она промолчала после выпадки Грейс — это бы продолжалось. Розье не из тех, кто понимает милосердие. В её словаре даже слова такого нет. И всё равно — мерзкое чувство вины. Хуже всего, что оно связано именно с Реддлом. Он может разозлиться. Наверное. Хоть в моменте он и не был злым. Это его вещь. Он трахал Розье два года. А Белла слишком хорошо знакт, как он ненавидит, когда трогают его вещи. Можно ли трахать кого-то так долго и не чувствовать ничего? Она сомневаюсь. Беллатриса стоит у двери и воюет сама с собой. Одно дело — прошептать это слово в пустоту. Другое — сказать его прямо Грейс. Может, лучше вернуться завтра? Её рука сама тянет ручку. Дверь поддаётся беззвучно. И это странно. Обычно эти двери скрипели, как раненные. Внутри темно. Только одна свеча горит на дальнем столике, отбрасывая зыбкие тени. Она пытается вдохнуть. И не может. Как будто лёгкие заблокированы. Потому что этот силуэт — она узнает его без всякого света. Грейс перебирает пальцами его волосы. Реддл целует её. И это не быстрый, жадный поцелуй. Не вспышка страсти перед сексом. Нет. Это то, чего она никогда не видела у него. Нежность. Настоящая, выверенная, тягучая. Он целует Розье так, как отец Беллы целовал мать. Так, как будто там забота, беспокойство, тёплая привязанность. Белле хочется вырвать себе глаза. Она не может на это смотреть. Лучше бы они трахались. В этом нет любви. Лишь удовольствие. Но поцелуи… Грейс не моя девушка. Голос Тома из прошлого обрывается в её голове. Грейс не моя девушка. Не волнуйся. Дыши. Не волнуйся. Дыши. Она пятится. Один шаг. Второй. Дверь тихо закрывается. Ни единого скрипа. И Белла бежит. Поворот направо. Ещё раз направо. Налево. Направо. Лестница. Она вылетает наружу. Лёгкие рвёт холодным воздухом. Снег набивается в туфли, жжёт пальцы ног. Она бежит, не оглядываясь, пока не вываливается на поляну. Онв хватает себя за волосы. Тянет. Сильнее. Ещё сильнее. Но боль не перекрывает другую боль. Никогда не перекрывала. Она ненавидит себя. Она ненавидит себя. Она ненавидит себя. Как она могла ему поверить? Как она могла не видеть очевидного? Она же клялась себе! Она не хочет этого чувствовать. Она не может этого вынести. Белла достает палочку и направляет на дерево. Рука дрожит, как после лихорадки. Всё вокруг будто в расфокусе, как сквозь мутное стекло. Воздух рвётся в лёгкие обжигающе — и боль так хлещет, что кажется невозможным, чтобы её вообще можно было вынести. Вторая рука впивается ногтями в грудь, прямо в район сердца. Под пальцами остаются красные царапины. Но почему они не болят? Почему боль не там, где должна быть? Онв сама — боль. Квинтэссенция, сгусток, комок, живое воплощение. Беллы будто большее нет — только она. Боль. Помогите. Помогите. Мне. — Бомбарда! Бомбарда! Бомбарда! Голос хрипнет, дерёт горло, будто рвётся изнутри, с кровью. Взрыв глушит уши, обжигает щеки. Щепки бьют в кожу, цепляются за волосы. Беллатриса падает на колени и упираясь лбом в снег. Лёд впивается в кожу, холод обжигает, но это хотя бы реальное ощущение, в отличие от того, что творится внутри. Я ненавижу себя. Господи, как же я ненавижу себя. — Мне тоже нравилась эта поляна, — голос раздаётся слишком близко. Его голос. Но чужой: хриплый, спокойный, тихий. Беллатриса резко встает. Не может позволить себе валяться в снегу. Не при нём. На то, чтобы подняться, уходит всё, что осталось от её гордости, от сил, от неё самой. Снег растаял на её лице — и она вытирает его ладонью, стирая вместе с грязью остатки унижения. — Правда? — её голос дрожит, но она не позволяет ему сломаться. — Тогда смотри, как красиво я её убила. Белла указывает на обугленный ствол, ещё дымящийся от заклятий. Он смотрит так, словно ничего не произошло. Как будто она не разлетелась на тысячи щепок. Как будто это — норма. Его пальцы неторопливо достают портсигар. Щёлк крышки. Палочка вспыхивает в полумраке. Сигарета загорается огненным глазком, и он затягивается, не сводя с Беллы глаз. Медленно. Лениво. — Символично, — он щурится, выпуская дым. — Ты всегда разрушаешь то, что любишь. А она — стоит и видит в нём пустоту. Ни капли сожаления. Ни капли понимания. Ни малейшего движения души. Ничего. Белла смеётся коротко, почти хриплю: — А ты? Ты ведь тоже. Только изысканнее, да? Тонкими ударами. Без крика. Он поворачивает голову, его профиль в полумраке кажется вырезанным из камня. — Разница лишь в том, Беллатриса, что я не сожалею. Она делает шаг ближе, чувствуя, как сердце рвётся из груди. — Думаешь, я сожалею? — её пальцы дрожат, вцепившись в край мантии. — Я ненавижу себя, понимаешь? Каждый вдох — это ненависть. Но знаешь, что хуже? Я всё равно… — слова застревают, будто горло режет лезвие. — Всё равно смотрю на тебя. Он встречает её взгляд, и это не взгляд живого человека. Это взгляд пустоты. — В этом твоя слабость, — тихо отвечает он. — И твоя петля. Она почти смеется, но это похоже на кашель. — А в чём твоя? Или ты думаешь, что у тебя нет слабостей? Он затягивается глубже, чем обычно, медленно выпускает дым, словно хочет, чтобы каждое слово прожгло её сильнее, чем какая-то там «Бомбарда». — Моя слабость в том, что я позволяю тебе больше, чем стоит. Её трясёт так сильно, что зубы стучат. Белла делает вид, что это холод. Но она знает — это он. — Наслаждайся, — она показывает на пепелище поляны, потом на свою грудь, царапая ногтями рану, будто хочет вырвать сердце. — Всем этим. Наслаждайся. Он курит, медленно выпуская облака в холодный воздух. Сигарета крутится в его пальцах, как будто всё это — просто скучная игра. Безразличие. Оно станет её кошмаром. Эта сцена будет сниться ей всю жизнь. А она ненавидит себя.