Потерянный король придуманного королевства

      Белла смотрела на страницу так долго, что время перестало быть мерой — оно стало тяжестью. Ровно шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд, растянутых в бесконечность, растворившихся в пустой белизне бумаги. Она не смогла пройти дальше первого абзаца: буквы скользили между пальцев сознания, смысл ускользал, как вода из треснувшей чаши. Каждая попытка вчитаться в строку превращалась в повторное падение — в беззвучное, почти криминальное падение в пустоту собственных мыслей. Учёба казалась спасением — принудительным цементом для разбегающихся мыслей. Если разум будет занят формулами и правилами, там не останется места для дурных повторений. Но попытка концентрироваться разбивалась о одно и то же аудиовоспоминание: звук разбитого зеркала. В голове всплывали окна — сотни, многослойных, как осколки в заедавшем окклюментическом щите: поиск причины его злости, бесконечный перезапуск одной и той же сцены. — Белла! — окликнул Родольфус, вызвав её учащенное сердцебиение. Он присел рядом и улыбнулся так мягко, будто вытащил улыбку из кармана и щадяще положил ей на ладонь. Ямочка на щеке, которая раньше вызывала в ней тёплый обрывок безопасности, теперь выглядела явно лишней — как красивый, но неуместный аксессуар на трауре. Она отвернулась к окну. За стеклом снег шел не так густо, как вчера; и именно это раздражало — не миг, а тонкая нить несоответствия, которая резанула глубже, чем явное. Вчерашнее действовало теперь как фоновый факт, который невозможно было ни отрицать, ни объяснить. Стыд? Его не было — и в этом была своя глухая катастрофа. Визуализировать измену и в то же время сидеть спокойно рядом — парадокс, который требовал каких-то ритуалов чувства: дрожи в пальцах, тени вины, искры раскаяния. Или хотя бы жалкого сожаления. Но ночью, вместе с последними глотками огневиски, что-то внутри неё выгорело: эмоция выцвела до стерильной, холодной пустоты, которая теперь блестела, как вымытый нож. — Я тебя везде искал. Бродил по Хогсмиду, но Нарцисса сказала, что ты осталась в школе. — Привет, — вырвалось у неё сухо, коротко, почти грубо. — Привет… прости, я рассеян. — Ничего, — и это «ничего» было щепоткой обороны. — У тебя что-то срочное? — она указала на раскрытую книгу по трансфигурации, как на свидетеля своей добросовестности. — Я быстро, — он принёс маленькую аквамариновую коробочку; цвет её был настолько чист, что казался вмешательством моря в интерьер комнаты. — Это тебе. Конфеты с мятной помадкой — её слабость. Он знал. Она знала. Подарок лёг между ними, словно сигнальный маяк, и в ней запустилась нерациональная цепочка эмоций: жалость — к нему, к себе, к тому едва уловимому тону аквамарина. — Спасибо, — сказала она, развязывая ленточку будто по инерции, как будто эти движения могли вернуть размер и смысл действию. Щёлк — и мята растеклась по языку, идеальная маска для того, что должно было быть более сложным. Идеальный подкуп. Простой и невинный. Но это был Родольфус. Он не строил комбинаций, не пытался удержать её в ловушке намёков. Он просто хотел сделать приятное. И она это знала. Вот если бы коробку протянул кто-то другой… более раздражающий, более жестокий — это было бы проще. Тогда можно было бы ненавидеть. — Не за что. Я знаю, ты их любишь, — сказал он, и ямочка на щеке снова проявилась, как досадное напоминание. — На следующей неделе Слизнорт устраивает Рождественский приём… Чёрт подери. Только не это. Белла вытянула ещё одну конфету — не из желания, а как извинение за молчание. Чтобы занять рот, чтобы не сорваться, чтобы не сказать то, что потом придётся вырезать из собственной памяти. — Ты пойдёшь со мной? Она жевала слишком тщательно, как будто могла пережевать саму ситуацию, стереть её резкими движениями челюсти. А Родольфус, с тем же напряжением, которое он так старательно маскировал под лёгкость, заполнял паузу словами. Их общая игра в нормальность была фальшивой до прозрачности: стоило лишь прищуриться — и трещины становились слишком очевидны. Раньше всё было проще. — В прошлом году было неплохо. Алкоголь, танцы, общение… — продолжал он, как будто можно было вернуть то прошлое одним перечислением. Белла чувствовала, как петля затягивается. Все эти непонятки с Реддлом. Все взгляды вокруг. Все знают: она обручена с Лестрейнджем. И если она откажется… отец точно вмешается. И он всегда умел делать хуже. Даже там, где, казалось бы, уже дно. — Да, конечно, — выдохнула она, и любимые сладости вдруг отдали горечью металла. — Я так рад, Белла, — его ладонь легла на её колено. Может, случайно. Но она тут же резко закинула ногу на ногу, как ударила бы дверь при сквозняке. Жест вышел слишком резким, и она поспешно отодвинулась, будто сантиметры могли вернуть кислород. Дышать рядом с ним становилось трудно. Не от ненависти — от этого удушливого несоответствия, которое висело между ними. Я тоже. Взгляд Беллы вонзился в раскрытую книгу. Она желала одного: чтобы он понял. Чтобы ушёл. Чтобы прочитал намёк. И он должен был уметь читать такие знаки. Он знал правила. — Знаю, это не моё дело… — голос Родольфуса стал мягким, осторожным, — но ты выглядишь грустной. Всё в порядке? Нет. Слово едва не сорвалось. Она не помнила, когда в последний раз всё действительно было в порядке. Возможно, тогда… в тот вечер, когда они с сёстрами гадали, ещё до всего этого. Тогда ещё была иллюзия стабильности. А потом — словно кто-то сорвал крышку с ящика Пандоры, и всё разлетелось, вышло из-под контроля. — Просто не выспалась, — Белла сняла резинку, провела пальцами по коже головы. Тугой след от волос, боль в висках. Похмелье било по черепу гулко, как металлический прут. Она закрыла глаза, пытаясь поймать хоть миг тишины. И вдруг — его ладонь. Она накрыла её руку тихо, будто проверяя, не треснет ли — движение осторожное, ровное. Пальцы провели по коже, не нажимая, не оставляя следов. Это было другое прикосновение. Совершенно иначе, чем те, после которых на её теле оставались фиолетовые карты боли. Не неприятно. Но чуждо. Слишком чуждо. Ей хотелось дернуть руку, отскочить, вернуть прежнюю дистанцию — но тело подчинялось не всегда тому, что велело разум. Боже, если он не прекратит… — У меня есть обезболивающее. Хочешь? — голос был прост, без скрытых слоёв. Чёрт. Он был слишком хорош. Пай-мальчик. Но не тот, кто ей нужен. Она посмотрела на него — и в этом взгляде было благодарное облегчение: на секунду боль стала тише. Но внутри всё кричало. Её собственная цена казалась сейчас смешно низкой: капля заботы — и весь внутренний щит давал трещину. Это раздражало, пугало, вызывало отвращение к себе самой. — Спасибо, милый, но нет, я справлюсь, — выдавила она улыбку с усилием, и она получилась тонкой, искусственной. Он кивнул, и ей показалось, что её меланхолия словно дым просачивается в его мир — через щели, по швам. Он стал чуть тусклее, словно потерял цвет, который пытался вернуть ей улыбкой. — Мама писала, что почти всё готово к помолвке, — сказал он, осторожно скользя в тему, которую Белла уже воспринимала как нарастающий монотонный шёпот на заднем плане. Его голос был соткан из надежды — простой, чистой и оттого жалкой. Он смотрел на неё так, будто хватался за каждый намёк на радость в её лице, будто пытался воскресить в ней ту Беллу, которой больше не было. Но всё похоронено. Давным-давно. Разговоры о помолвке не были радостью — они были приговором. Это не событие, а канонизация потери. Парад, маскирующийся под торжество, и похороны нормальной жизни под видом праздника. Она вспомнила утреннее письмо матери: страницы, доведённые до абсурда. Цветы, ленты, меню, цветовая гамма. Всё это напоминало ритуал жертвоприношения, только жертва была живая — она сама. Тюремный регламент её будущего. А Родольфус теперь повторял это, словно вестник, только мягче — и именно эта мягкость действовала на нервы сильнее, чем прямое давление. Каждое его слово было, как лезвие: не широкое, не грубое, а тонкое, холодное, врезающееся в виски изнутри. Разговоры о помолвке никогда не бывают «кстати». Они всегда не вовремя. Не существует ни одной точки во времени, где они были бы уместны. Это всё равно что обсуждать украшения гроба ещё при жизни. Белла уже знала: её траур закончится только с её смертью. Иногда ей даже хотелось прописать в завещании — никакого чёрного на похоронах. Потому что та вечеринка, вероятно, будет веселее, чем её помолвка. И, прости Господи, свадьба. — Да, я знаю, — произнесла она сухо и посмотрела на аквамариновую коробочку. Тошнота придушила вкус мятной конфеты, и она не смогла её доесть. Всё было слишком уныло. — Я попросил маму оставить белые гортензии, — сказал он с осторожной гордостью. — Я помню, ты хотела, чтобы они были частью композиции. Хватит… — Спасибо. Это… мило, — слова вышли пригорклым выдохом, с послевкусием чего-то давно испорченного. И нет, это не было искренне. Она лгала так легко, что сама не замечала, где заканчивается ложь и начинается усталость. На самом деле Белла наслаждалась возможностью внести хаос. Хотела, чтобы эта чопорная картина лопнула по швам. Чтобы мать, Родольфус, все эти люди — задыхались в её маленьких капризах. Белые гортензии вместо роз. Цветовая гамма, превращённая в месиво. Это была её извращённая форма мести: насладиться разрушением там, где от неё ждали покорности. Мать, наверное, впервые вздохнула свободнее только на этапе с меню: еда Белле была безразлична. Хоть тыквенная каша на кокосовом молоке. Всё равно. Она знала: в день помолвки не сможет проглотить ни куска. Даже если приставят к горлу палочку. После трёх писем, написанных в истерике, Белла просто… отпустила. Сломалась? Нет. Скорее — сдалась, как сдаётся осаждённый город. Пусть делают, что хотят. Всё вокруг и так давно пошло к чёрту. Так что да, белые гортензии были всего лишь прихотью. Жалким детским капризом. Иллюзией контроля. Последним крошечным доказательством, что у неё ещё осталось хоть что-то своё. Хотя бы цветы. Родольфус наклонился ближе — и Белла застыла, как пленка на грани разрыва. Это приближалось к тому, чего она всем телом боялась: к моменту, когда расстояние между ними станет не только физическим, но и предательски интимным. Его дыхание было приторно-сладким, как засахаренные фрукты — налипшее, липкое, оно тянуло за собой запах чужой почвы и детской вежливости. Это был плохой знак. Очень плохой. В животе болезненно скрутило — резкий, почти физический протест. Мир стал слишком плотным: воздух сгустился, краски поблекли, будто кто-то выключил свет на половину. На секунду ей показалось, что зрение гаснет — и вместе с ним исчезает она сама. Она думала о поцелуе с ним как о далёкой абстракции — слове, которое можно было выучить, но не пережить. Представить это? Нет. Принять? Невозможно. Что, если сейчас её тошнота предательски начнётся — и всё кончится бледной сценой, в которой её рвота станет билетиком к свободе? Может ли унижение быть также и спасением? Мысли прыгали, бессвязные и яростные, как птицы, попавшие в амбар. И тут — с грохотом за спиной обрушилась стопка книг. Если бы она не была парализована страхом перед Родольфусом, вздрогнула бы вся. Но вместо этого — лишь тихий ёк внутри, рука невольно сдвинулась вправо, пытаясь найти точку опоры. — Лестрейндж, — голос Малфоя разрезал воздух. Он навис над столом, упираясь ладонями в дерево. — Тебя ищет Слизнорт. Срочно. Взгляд, брошенный на неё вскользь, оказался странно весомым — и только тогда Белла осознала, что внутри впервые за эти минуты что-то разжалось. Это было облегчение, неприлично детское, почти радостное: спасение приходит не тогда, когда его ждёшь, а как будто случайным жестом, без драмы, без героизма. И кажется она впервые была рада видеть Люциуса. Каким бы идиотом тот не был. Родольфус медленно отстранился. Слишком медленно — так двигаются в воде, в вязкой, тягучей. Плавно, будто ему жаль терять этот миг. Белла видела в его взгляде не конец, а запятую. Намёк на продолжение. Застывшее обещание, как снег, налипший на оконную раму. Такой, что не растает до самого апреля. — Белла, может, встретимся вечером? — предложил он, старательно непринуждённо. — Я мог бы помочь тебе с трансфигурацией. Она приподняла уголки губ, чувствуя, как мышцы сопротивляются этой жалкой имитации улыбки: — К вечеру я уже справлюсь сама. Но спасибо. — Давай, ловелас, — фыркнул Люциус, толкнув Родольфуса в спину. И они ушли. Когда дверь захлопнулась за их спинами, Белла схватилась за горло. Руки дрожали; вдохы становились медленнее, глубже; воздух будто лип к рёбрам. Она старалась глотать спокойно, выдавливая из груди ритм дыхания: медленно, глубоко — не задыхаясь, не дав отсеку паники развернуться в хаос. Чёрт. Ей нужно было действовать. Срочно. Потому что теперь она понимала с нечеловеческой ясностью: она больше не вынесет этого приторного дыхания.

***

Боже. Тиканье часов разрасталось в пытку. Оно не просто отсчитывало время — оно дробило его на осколки, и каждый вонзался ей под кожу. Секунда. Щелчок. Секунда. Щелчок. И этот механический звук будто перекликался с её сердцем, разгоняя пульс, загоняя его в бешеный, животный ритм. Ей казалось: если замереть и прислушаться — можно спутать собственное сердце с часами, так синхронно они били. Так мучительно. Она накинула мантию. Ткань холодно скользнула по ключицам, и это ощущение чужого холода вызвало в ней внутреннюю дрожь. Ей нужно было выскользнуть, пока стены не сомкнулись окончательно. Тихо. Ни звука. Только дыхание, только шаг. Её план был почти смешным — сбежать в запретную секцию и зариться в скучный том по трансфигурации, настолько сухой, что буквы превратятся в усыпляющее жужжание. Сон вместо мыслей. Беспамятство вместо паники. Она добралась почти до выхода. Рука уже коснулась дверной ручки. Почти. Вот он, побег. Весь день Белла мастерски петляла, ловко пряталась от него, от его взгляда, от его присутствия, словно зверь, гоняемый по кругу охотниками. Ещё чуть-чуть — и свобода. — Здравствуй, Беллатриса. Имя ударило, как раскалённый металл о ледяное стекло. Оно хлестнуло по нервам. Как лезвие по свежему шраму. Невыносимо. Она не была готова. Ей нужен был ещё хотя бы день. Один-единственный день форы, чтобы научиться не вздрагивать от его голоса. Чтобы хотя бы звук разбитого зеркала перестал тикать у неё в голове, как метка на подкорке. Потому что разбитое зеркало — всегда к несчастью. А его глаза были именно такими. Предзнаменованиями несчастья. Её. — Том. Пальцы Беллы вцепились в дверную ручку. Металл был холодным, почти живым, будто чувствовал её отчаяние. Беги. Беги. Беги. — Если выйдешь, — его голос мягкий, почти ленивый, но внутри звучала сталь, — я лично отведу тебя к Принглу. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как петля. Металлический привкус страха коснулся языка. Она знала: это не угроза. Это обещание. Сталь ломает плоть. Сталь всегда ломает. Оно того не стоит. Она справится. Всегда же справлялась. Но вид его — то, как он смотрел, — ломал это внутреннее «справлюсь», превращал его в смешную детскую отговорку. Его глаза, яростные, переполненные мраком, разрезали воздух так, что дышать стало больно. Белла сглотнула. Горло сжалось, как будто там встал комок железа. Она шагнула влево. Ещё один шаг. Если побежать по дуге, если сбить его с ритма, может быть, она выскользнет. Шанс крошечный, но шанс. Белла никогда не была трусливой рядом с ним. Наоборот — всегда шла на рожон. Но когда он сделал шаг вперёд, уменьшая это чёртово расстояние — а оно и так было мизерным, каких-то десять шагов — каждый нерв в её теле буквально задрожал от страха. — Не думал, что ты настолько трусливая, чтобы сбежать, — сказал он. Он достал сигарету. Щёлк. Кончик вспыхнул, как крошечный глаз демона. Оранжевый огонёк в темноте казался её собственной меткой. Он затянулся. Дым заполнил пространство, густой, тяжёлый, пахнущий корицей и угрозой. Серые кольца вырывались из его рта, как змеи, тянулись к ней, обвивали, душили. Она чувствовала, как лёгкие наполняются этой горечью. И всё это время он не сводил с неё взгляда. — Это становится традицией, — сказал он тихо, с оттенком усмешки. — Сбегать после поцелуя. Белла почувствовала, как кровь ударила в лицо. Внутри её захлестнуло. Стыд, ярость, страх — всё смешалось, хлынуло огнём в горло. — Я не трусливая! — вырвалось у неё. Слишком резко. Голос сорвался на крик, на хрип. Он прозвучал как разорванная ткань — и тут же показался ей слабым, жалким, выданным страхом. И в ту же секунду она поняла: плохое начало. Очень плохое. Боже. Боже, она потеряла его, потеряла контроль, потому что один его безразличный вид, дергает в ней эмоции настолько сильно, что вся её сдержанность исчезает, как сигаретный дым, выпускаемый из его лёгких. — Я ещё раз спрошу. — Его голос был вязким, тягучим, и каждый звук царапал изнутри. — Если ты, ко всему прочему, ещё и тупая, Беллатриса… Сейчас он был чудовищем. Не человеком, не парнем. В его движениях, в каждом жесте, в наклоне головы и даже во вздохе было что-то хищное, омерзительно цельное. Он становился чудовищем прямо перед ней — и это чудовище дышало, смотрело, улыбалось, курило. — Почему ты ушла? Пепел с его сигареты рухнул на пол. Такой жест. Такой лёгкий, почти ленивый. Как будто это ничего не значило. Как будто и она — ничто. Белла сделала шаг назад. Старалась, чтобы в этом движении не было трусости, чтобы оно выглядело обдуманным, отстранённым. Но тело её выдало: это было бегство. Она молилась, чтобы он не заметил, но она сама знала — он видел всё. Он всегда видел. Запах корицы и дыма ударил в нос. Терпкий, горький, удушливый. В нём было что-то личное, интимное, как метка. И этот запах подбирался ближе, будто стремился залезть в лёгкие, окутать изнутри. Спрятаться от него было важнее всего. Потому что если он подберётся ближе, если его дыхание коснётся её кожи — всё кончено. Всё зря. — Я не сплю в постели с теми, с кем просто трахаюсь, — Белла надеялась, что его это заденет, потому что правда всегда была зубастой, но его лицо осталось безразличным. Он лишь склонил голову вбок. И это говорило лишь о том, насколько ему всё равно. И в этот миг ей вспомнился Леонардо — его растерянное лицо, когда она выталкивала его из своей постели. Всегда. Снова и снова. Она не позволяла ему оставаться. Он говорил о любви, о близости, о том, что хочет быть рядом. Но она не могла. Засыпать рядом с кем-то… это было слишком. Слишком обнажённо. Слишком опасно. Сон рядом с другим человеком — не жест, не случайность. Это переход. Через грань. Через черту, которая разделяла тело и душу. А этой грани между ней и Томом… не должно было существовать вовсе. Не могло. Хотя бы потому что они не были друг другу… да хоть кем-то. Господи… С чего вообще она взяла, что способна сделать ему больно? — Забавно, — протянул он весело. И это было жутко. Потому что от веселья в нём сейчас было только отсутствие палочки, упирающейся ей в рёбра. Пока что. Потому что выглядел он именно так. Будто до чего-то… осталось секунд пять. Не больше. Белла сглотнула. Внутри всё тряслось. Она мысленно умоляла его замолчать. Умоляла, чтобы он сделал паузу, дал ей хоть миг собрать себя обратно. Чтобы она успела подумать, выбраться из паутины его слов. Она бросила взгляд на вход в комнаты для девочек. Чёрт. Поздно. Поздно понимать, что загнана в ловушку. Что это не случайность. Никогда не было. Жизнь слишком охотно играла роль жестокой суки, но здесь даже жизнь ни при чём. Это был он. Всегда он. — Ты не раз засыпала в моём присутствии. Эти слова прорезали её, как тонкая игла, застрявшая под ногтем. Она и правда забыла. Совсем. Потому что это было слишком естественно — лежать рядом с ним, позволять телу расслабиться, забываться, терять контроль. Слишком естественно, чтобы остаться в памяти как что-то важное. И в этой естественности пряталась опасность. Она позволила ему видеть её уязвимой. Доверила больше, чем собиралась. И это доверие давно стало ловушкой, спрятанной прямо под её шагами. — В одной комнате ещё не значит рядом, — выдала она. Сухо, почти хрипло. — Какая тебе вообще разница? — это была атака из примитивного арсенала: напасть первой. Дёшево, предсказуемо, зато привычно. — Просто секс, помнишь? Так что твои претензии — как минимум абсурдны. А как максимум… — Помню. — Он перебил её с такой лёгкостью, будто срывал с неё маску. Белла закатила глаза. Его прерывания были частью игры, частью стиля, частью того, что её бесило и ломало больше всего. — Но, — продолжил он спокойно, — ты и вправду дура. Потому что если бы ты сдохла где-то в Запретном, виноватым был бы я. Она моргнула. Ирония была в том, что он говорил правду. Примерно так оно и было. Перед глазами встала та Беллатриса — фантомная, чужая, но до боли настоящая. На границе Запретного леса. Под луной, которая висела в небе, как огромный диск проклятия. В пальто, распахнутом настежь, с заплаканными глазами. Оголённая, дрожащая, сломанная. И — ужас в том — полностью его. Она отдала ему часть себя. Просто вручила. Без условий, без страховки. А получила в ответ его холодное лицо. И дребезг падающих осколков зеркала. — Я несу ответственность за себя. — Её голос дрогнул, но она глотнула дрожь. Выдохнула осторожно, как будто дыхание само могло её предать. — Ты при чём тут? Это было моё решение. Ты мог не идти. И если ты жалеешь о том, что случилось в том доме… — она стиснула зубы, — мы можем продолжать делать вид, что ничего не было. Она посмотрела ему в глаза. В самую тьму. Его лицо оставалось каменной маской: без трещин, без швов, без намёка на то, что внутри него происходит хоть что-то человеческое. — Ты ведь умеешь игнорировать. — Она едва не усмехнулась, но вместо усмешки получился выдох. — Ты делал это два года. Думаю, сейчас тоже сможешь. — Мы были вместе, — его голос сорвался на шипение. Пальцы сжались в кулак, костяшки побелели. — И вернуться должны были тоже вместе. — Это ничего не меняет, Том. Серьёзно. — Она обхватила себя руками, словно пыталась собрать своё тело в кучку, удержать его от распада. — Я устала. И хочу спать. Но он не выглядел как тот, кто закончил. Не выглядел как тот, кто отпустил бы её… целой. Он будет выводить её до конца. Пока она не сдастся. И она была готова. Потому что это… разрушало её. Потому что… — Я искал тебя! Его голос взорвал пространство. Громом. Признанием. Обвинением. Беллу ударило это слово. Она ненавидела. Ненавидела. Ненавидела, как он видел её слабой. Ненавидела, как загонял её в роль беспомощной, зависимой, ничтожной. Ненавидела — потому что это не было правдой. Она могла справиться со всем. Она всегда справлялась. Семнадцать лет подряд. Она несла на себе то, от чего другие рухнули бы. Регулус плакал, когда она показывала ему шрамы от отцовских побоев. Плакал — потому что для него это было невыносимо. А она держала лицо. Держала спину прямо. И знала: выжила там, где не выжил бы никто. И вот сейчас Том делал то, чего не сделал даже отец: заставлял её почувствовать себя маленькой. — Я не беспомощная, — её голос дрожит, но не срывается. — Не нужно делать из меня жертву. Я могу сама о себе позаботиться. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Каждый шаг — в такт пульсу, в такт ударам сердца, будто отмеряла себе последние секунды до удара. Девять шагов — и всё внутри сжалось, онемело. Озноб прокрался под кожу, впился в кости, зацепился за мышцы. Рефлекс рванул её назад. Полшага. Полшага — и спина ударилась о стену. Тяжёлый, слишком громкий выдох сорвался с губ. Осознала. Выхода нет. Никогда не было. Потому что это был Реддл. А Реддл никогда не оставлял выхода. Он упёрся ладонями в стену, захлопнув пространство вокруг неё. Сигарета тлела слишком близко, и Белла почти слышала, как огонь жрёт прядь за прядью её волос. Горькая, дымная нота впивалась в нос, и её рвало изнутри этим запахом. Он наклонился. Близко. Слишком. Его дыхание ударило в губы. — Я искал тебя, — прошептал он. Его голос — не громкий, но таким шёпотом можно было убивать. — От хуёвого Хогсмида до самой школы. Я искал твоё проклятое тело всю эту чёртову ночь. Потому что боялся, что ты, блядь, замёрзнешь в лесу. В своей ебаной шифоновой блузке. Если бы он кричал, было бы легче. Крик можно было парировать криком. Гнев можно было вернуть гневом. Но шёпот — он прожигает изнутри. Кровь закипала, будто её вены были узкими колбами для перегонки яда. Требовалось нечеловеческое усилие, чтобы не поддаться, не сорваться, не повестись на него вновь. — Если бы ты действительно хотел найти меня, Том, — сказала Белла резко, словно отрывая кусок собственной веры. С куском глупой надежды. Он вновь подсовывал ей сказку. А она больше не могла верить в сказки. Ни в ту, где в комнате потерянных палочек он решит её проблемы. Ни в ту, где его злость — это забота. Он конечно мог решить любые задачи. Но только если они касались его самого. — Ты бы это сделал. Его взгляд остался неподвижным, холодным. Но на миг — короткий, как вспышка спички — что-то мелькнуло в глазах, совсем ненадолго, она быстро была вырезана из глазниц более безопасной — ледяным пониманием.. Он затушил сигарету о стену рядом с её лицом. Тлеющий конец дохнул жаром по коже. Сухой треск. Запах гари. И момент застыл. Он легко мог бы стать вечностью. Но конечно не стал. Не имел права. Он кивнул. Медленно. Рассудительно. Холодно. И этот кивок разбил её больше, чем если бы он ударил. Пол уходил из-под ног. Сердце превратилось в фарш. Белла зажмурилась, потому что не выдерживала. Она хотела, чтобы он отрицал. Чтобы кричал. Спорил. Ломал. Чтобы не оставлял ей правоту. — А кто сказал, что я не нашёл? Он смотрел. Долго. Непозволительно долго. Словно всматривался не в её лицо, а в глубину, где рождались страхи и бессонные ночи. Словно выискивал что-то неуловимое в изгибе вен, в дрожи ресниц, в затаённом под рёбрами биении. Хотел вырвать — или врезать в память навсегда. И это навсегда было самой страшной угрозой. Потому что «навсегда» с ним было сродни пожизненному приговору. Она не понимала. Но это что-то — закручивалось внутри. Абсолютно незнакомое. Опасное. Бесформенное. — Малфой в библиотеке… — прошептала она, прикрыв глаза. — Слизнорт не искал Родольфуса. Вспоминает стопку упавших с глухим звуком книг. Том тянет краешек губы вверх, одобряя. — Поцелуй меня, — сказал он, устрашающе спокойным голосом. И это была плохая идея. Плохая. Идея. Плохая идея. Проклятая идея. Её гибель, обёрнутая в два простых слова. Он схватил её запястья. Сжал. Направил руки себе на ключицы. И Белла — словно под наркозом — провела ладонями по его коже, ниже, чувствуя под пальцами рельеф мышц. Её голова перестала работать. Осталась только кожа, только контакт, только яд в крови. Том наклонился ближе. Провёл ладонью по её волосам — и она вздрогнула. От нежности. От невозможной нежности, которая была хуже любого насилия. Потому что к боли она была готова. А к этому — нет. Нежность, которая не принадлежала ей. Никогда. Она — как сиреневый яд. Нельзя привыкнуть. Нельзя позволять себе вдыхать её. От неё не откажешься — и она же убивает. Его губы были в миллиметре от её. Его глаза были темно-коричневыми, и Белла думала: не пьян ли он? Его ладонь легла на её талию. Пальцы медленно чертили огненные линии по открытому участку кожи. Белла едва не застонала. Это была точка. Финал. Конец её сопротивления. — Поцелуй меня, Беллатриса, — на выдохе. И ей показалось, что в этом дыхании есть усталость. Настоящая. Сырая. Но… нет. Она убедила себя, что это иллюзия. Галлюцинация. Его дыхание было лишь табачной корицей, смешанной с холодом рассвета. Утро в аду. И она поцеловала. Едва-едва. Словно дотронулась ресницами. Словно пробовала воздух. Проверяла — существует ли ещё граница между ними, или её уже нет. Где-то внутри завыла сирена. Надвигается взрыв. Нужно укрытие. Сейчас. Немедленно. Но его язык влажно и медленно скользнул по её губе — и Белла впервые за всё это время выдохнула. Потому что до этого, оказывается, не дышала вовсе. Каждый его поцелуй был, как первый. Всегда. Каждый раз — внезапный обрыв дыхания. Каждый раз — падение в бездну. И она знала: привыкнуть к этому невозможно. Никогда. Он обхватил её шею. Грубо. Слишком резко. Притянул ближе, глубже, жестче. И она не сопротивлялась. Чем сильнее — тем правильнее. Каждый миллиметр этого поцелуя прожигал её изнутри. Яд под кожей. Сладко. Жгуче. Опасно. Она слизывала его вкус, отдавая себя полностью. Травила себя снова и снова. Добровольно. Это было… слишком хорошо. Слишком. Она бы продолжала, даже если бы мир вокруг рванул в клочья, если бы земля вдруг разверзлась под ногами. Но он… отступил. Резко. На два шага. Холодно. Как всегда. И Белла осталась одна с собственным сердцем, которое барабанило в груди, будто пытаясь вырваться наружу. Она не понимала. Почему он…? И в этот момент — тихий щелчок двери. — Что здесь происходит? Голос Регулуса пробил её барабанные перепонки, ударил, заставил резким вздохом вернуть себя из обморока эмоций. Белла пришла в себя до боли в диафрагме, до сдавленного, липкого воздуха в лёгких, который казался готовым вспыхнуть искрой. Регулус стоял в дверном проёме. Его взгляд метался между Томом и ней, словно судил обоих по невидимой шкале опасности, но когда задерживался на Белле, смягчался — мягко, как солнце после долгой зимы, которое ещё не успело обжечь. Он шагнул ближе, осторожно коснулся её головы, поцеловав в макушку, и обнял там, где ещё минуту назад Том держал её так, что по отпечаткам можно было бы установить законное право на собственность. — Куколка, всё в порядке? Куколка. Это слово всегда было якорем, привязью к детской безопасности, к чему-то родному и одновременно недосягаемому. И вот оно — как солнечный луч в задымлённой комнате, — но Белла лишь в ужасе смотрела на Реддла, потому что не понимала, как много видели Регулус и Мальсибер. Он невзначай кивнул, проводя большим пальцем по нижней губе. Белла лишь успела подумать, что это именно тот жест, который не привлечет внимание к их занятию. Если бы Регулус так пристально на неё не смотрел ожидая ответа, она бы закатила глаза. И если Том по прежнему внешне выглядел как снежный король, обыденно, то Беллатриса, она не была уверена, что в данный момент, является чем-то, хотя бы отдаленно привычным даже для себя самой, хотя бы потому что её мантия валялась у её ног. Господи. Как давно? И, черт, она абсолютно не помнила, в какой именно момент та соскользнула. И только сейчас она поняла, что стоит в тонких атласных шортах и майке, в пушистых тапочках, на босу ногу. И впервые — чувствовала себя неловко. Потому что ей было что скрывать. А одежды на ней было катастрофически мало. И казалось, что Том либо читал её мысли, либо выражение её лица было слишком явным, потому что через секунду мантия легла на плечи, помогая скрыться. — Твоя куколка, — и это звучало слишком хорошо, — собралась прогуляться после отбоя, Блэк, — сказал он ровно, сдержанно, будто подчёркивая каждое слово, и это казалось дико, потому что шло вразрез его злости. Встретившись с ним глазами, Белла почувствовала странную зыбкость. Как будто сейчас можно было поверить, что ничего не произошло. Что всё — просто совпадение. Пара случайных минут, которые никому не стоило видеть. Но тело помнило. Оно дышало, дрожало, отзывалось каждым нервом на его присутствие. Регулус медленно приподнял брови, наконец оторвавшись от пристального изучения её лица. — А это разве проблема, Реддл? — и это звучало вызывающе. В этот момент воздух сгустился. Белла ощутила, как пространство между ними сжимается, и сердце будто впало в оцепенение. Том напрягся, будто готов был придушить его голыми руками за смелость говорить с ним таким тоном. Чёрт. Белле срочно нужно было разрядить напряжение, пока эта невидимая чека не выстрелила, но ощущение, что она уже зажата пальцами невидимой ловушки, усиливалось с каждой секундой. Она медленно коснулась руки Регулуса — осторожно, почти на ощупь, словно проверяя, не таит ли контакт яд. — Белла… — голос звучал мягко, но в этом мягком тоне пряталась точная, опасная мера контроля. Он поправил её волосы, вытаскивая их из-под мантии, как будто хотел стереть с лица следы раздражения и усталости. — Всё хорошо, — произнесла она ровно, уверенно, пытаясь выдать внутреннюю паническую акробатику за норму, — просто немного повздорили. Я хотела сходить в библиотеку, не могла уснуть, решила, что чтение поможет. Регулус кивнул, принимая её ответ, но он не был бы самим собой, если бы не добавил тот малозаметный штрих угрозы: — Тебе не обязательно быть грубым с Беллатрисой. Белла едва сдержала вздох. Её глаза метнулись к Тому. И на одно тиканье секундной стрелки, она допустила мысль, что он не терпел Регулуса, только из-за того, что он позволил себе стать между ними. — А тебе стоит помнить… — голос Тома был низким, тихим, но настолько угрожающим, что по её телу прошли мурашки, словно по шёлковой ткани провели горячим ножом. Так говорят только перед тем, как срываются, и Белла ощущала каждую вибрацию, как удар метронома прямо в сердце. Гул в ушах стал невыносимым — будто всё внутри неё откликнулось биологической памятью страха, спиралями напряжения, затягиваясь в вихре, из которого невозможно было вырваться. Белла прикоснулась к уху — звук будто прервался, но её глаза не отпускали движения губ Тома. Словно мозг добровольно отказался их обрабатывать, решив, что здесь и сейчас он не сможет справиться. Щёлк. — Кхм, — театрально откашлялся Мальсибер, разрубая паузу и возвращая в пространство хоть какое-то колебание звуков. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, крутил палочку между пальцами — медленно, вразнобой, словно у него было бесконечно время, чтобы наблюдать хаос, рассыпанный по комнате. Мальсибер подмигнул — небрежно, но в этом подмигивании не было лёгкости. Только напряжение, замаскированное под привычку. Слишком уж смазанным оно казалось. Огонь в камине трещал так, будто по подземелью гулял ветер. Но воздуха здесь не было. Вообще. — А вообще, — Том лениво дёрнул рукав, бросив взгляд на циферблат, будто проверял не время, а степень собственного терпения. — Вы какого хуя до сих пор не в постелях? Мать его, половина четвёртого. Даже эта фраза — обычная, будничная, почти раздражённая — прозвучала не нервно, а как контрольный выстрел, точка в пространстве, где иначе нельзя. — Салазар, Том, — театрально протянул Мальсибер, запрокинув голову на спинку кресла, словно делая вид, что надзирать ситуацию неинтересно, — ты сегодня просто невыносим. Потрахайся уже, наконец, а то твои яйца начнут тикать громче этих часов. Регулус дёрнулся, прикрыл лицо рукой, скрывая смех, и Белла облегчённо вздохнула: он ничего не видел. Или сделал вид, что не видел. Её плечи на мгновение расслабились — почти физическая боль от напряжения ушла. Но Том даже не скользнул взглядом в сторону Мальсибера. Всё его внимание было направлено только на неё. До такой степени сосредоточенно, что Беллатрисе чудилось: он читает не её лицо, а нервные импульсы, бегущие под кожей, вслушивается в колебания дыхания, в дрожь ресниц. И это внимание было слишком тяжёлым, слишком обязывающим, слишком непозволительным. — Беллатриса, — голос его был ровным, но в нём звучал приказ: не забота, не просьба — приказ, и каждое слово падало на неё, как тяжёлая капля ртути, оставляя тёплый металл в груди. — Иди спать. На кончике языка у неё крутилась целая россыпь возмущений. Но вдруг навалилась усталость — тяжёлая, вязкая. Будто кто-то невидимо тянул её за ресницы, пытаясь закрыть глаза силой. И когда она поравнялась с ним, выпрямившись насколько могла, голос её был полон презрения — ровно на ту степень, которую можно было позволить себе при Регулусе за спиной: — Хватит мне указывать, Реддл! В его глазах промелькнула откровенная насмешка. Ему было плевать, что она говорит. Важно было только то, что она всё равно шагала в том направлении, которое он уже наметил. Он просто облизнул губы, скривив уголки в почти ленивой, но намеренной ухмылке. — Спокойной ночи, Беллатриса. Мальсибер хмыкнул где-то за спиной. Белла резко обернулась, метнув в него взгляд через плечо. — Ещё раз оглушишь меня, Джон, — я сломаю тебе палочку. Клянусь. Он пожал плечами, невинно надув губы, словно ребёнок, пойманный за шалостью. — Я говорил, что куколка мне всё время угрожает, Регулус? — ухмыльнулся он, и в голосе слышался такой самодовольный хруст, что Белла чуть не кинула в него чем-нибудь тяжёлым. — Не называй меня так! — рвано выдохнула она. — А почему им можно, а мне — нет? — Джон картинно скрестил руки, надувшись с видом обиженного мальчишки, которому не дали последнюю сливу. — Где, мать его, равноправие? Белла открыла рот, чтобы осадить его, закрыла, снова открыла — и выдохнула только тишину. Все остроумные реплики разом соскочили с языка, как будто в этот момент у неё украли оружие. Регулус с ухмылкой шмякнулся в кресло рядом с Джоном, слегка толкнув того локтем: — Может, дело в том, что твой рот слишком грязный для таких нежностей. — А у Реддла, по-твоему, чище? — Джон скосил глаза на Тома с видом человека, который готов ради принципа проиграть спор, но не замолчать. Реддл рассмеялся. Не своим обычным смехом — без льда, без арсенала подтекста. Смех оказался… тёплым. Почти нормальным. Человеческим. И это настолько не вязалось с ним, что Белла едва не споткнулась об сам факт. И, чёрт возьми, выглядел он в этот момент красиво. Слишком красиво, чтобы на это было безопасно смотреть. — Поверь, он куда чище, чем твой, — лениво бросил Том. Но говорил он явно не Джону. Глаза его были прикованы только к Белле, и от этого вся реплика звучала как интимный шёпот, услышанный всеми. И тут Белла поняла, что время уходить. Пока никто не начал задавать вопросы, на которые нельзя ответить. Особенно о том, почему она слишком хорошо знала, насколько «чистым» может быть рот Тома. Особенно учитывая, что она только что лично участвовала в проверке. Очаровательная перспектива, правда. — Всё. Вы меня утомили, — устало вздохнула она, махнув рукой. — Спокойной ночи. Регулус хмыкнул ей вслед: — Тебя утомить — это ещё надо постараться. — Уж поверь, вы справились, — бросила Белла, не оглядываясь. День был и правда чертовски длинным.