Потерянный король придуманного королевства

      Белла подняла руку и постучала. Звук раскатился по коридору так нагло, будто имел право вламываться в тишину. Дверь распахнулась мгновенно, будто ждала именно её — и от этого у Беллы дыхание встало поперёк горла. Она едва не подавилась собственным дыханием. Принимать гостей так было безумием: Том стоял в одних штанах, держащихся на косых мышцах и на её неискренней мольбе к небесам, чтобы ткань не предала его прямо сейчас. Вот уж чудо природы: боги, если они существуют, должны были в этот момент падать ниц от зависти. — Привет, — выдохнула она слишком поспешно, облизав губы. Жест — невинный, оправданный: бальзам, нанесённый недавно, требовал распределения, растворяясь в микротрещинках, которыми её одаривал Реддл. Реддл провёл ладонью по влажным волосам, и капля воды скатилась с виска, сверкая ленивым светом, — вниз, вдоль шеи, туда, где даже воздух звучал неприлично. Белле пришлось моргать чаще обычного. Сухо. Словно кто-то высыпал в глаза пепел её собственного восхищения. — Ты опоздала. Я говорил ровно в двенадцать. Он открывал рот, и вся гармония момента рушилась — голос возвращал реальность, словно нож разрезал ткань сна. — Всего на семь минут, — она цокнула, откидывая волосы за спину. — Мне нужно было убедиться, что тот милашка Люпин ушёл. Том отступил, пропуская её внутрь. Белла позволила себе облегчённый вздох: она вовсе не была уверена, что протискивание меж его тела и дверного косяка не закончилось бы… отпечатками. На его коже. От её пальцев. Случайно, разумеется. — Он редко здесь бывает, — заметил Том, приближаясь почти лениво. Его нос скользнул по её скуле, и Белла всё-таки позволила ладоням лечь на его грудь. Просто потому что нельзя быть таким близким и таким невыносимо безупречным. Она прикрыла глаза — совершенство режет не хуже ножа. — Держись от него подальше, Беллатриса, — его голос понизился, нырнув в ту опасную глубину, где каждое слово звучало уже не просьбой, а приговором. Белла резко распахнула глаза, ресницами чиркнув по его коже. Среди всех дружков Сириуса именно Римус был самым… человечным. Очевидно, Люпин принадлежал к тем, кто без колебаний отдал бы всё до последнего сикля попрошайке с Лютного, даже если сам потом остался бы голодным. — А по-моему, этот Люпин весьма приятный. Вежливый. Тихий… В отличие от некоторых, — она закатила глаза так демонстративно, что если бы сарказм имел вес, потолок бы рухнул. Том сжал её запястье — не столько, чтобы причитать, сколько чтобы напомнить о границе. Не ревность; сначала ей так показалось, но это было другое — аккуратная провокация, его ритуал. Кто-то вяжет шарфы ради успокоения, кто-то коллекционирует почтовые марки. Том коллекционировал мурашки на чьей-то шкуре. Пожалуй, хобби подходящее: тихое, методичное, с привкусом власти. Только вот Беллатриса не входила в список испуганных экземпляров. Он держал её запястье, будто щупал её границы, проверял прочность материала. Как алхимик, тестирующий яд: сколько капель до смерти? — Отвратительно, Том, — выдохнула Белла, и губы её тронула кривая, нервная улыбка. — Вот это твое… увлечение. Заставлять людей ёрзать, краснеть, прятать глаза. Ты питаешься их страхом, как комар — кровью. И это, знаешь ли, не комплимент. — А ты думаешь, ты особенная? — его дыхание скользнуло по её щеке. Слишком близко, слишком жарко, слишком нарочно. — Что не дёрнешься? Она усмехнулась. Ресницы коснулись его кожи, и она чуть подалась вперёд, словно подставляла себя под то самое раздражающее желание, которое ему, видимо, доставляло удовольствие. Просто чтобы посмотреть, удержит ли он себя. Он на мгновение задержал дыхание — миг, который был достаточно длинен, чтобы её сердце выстрелило и задело рёбра. — Осторожнее, Беллатриса, не веди себя наивно, перестань доверять опасным существам! — голос Тома будто зазвенел в комнате, резонируя с плотным воздухом. Невидимая дрожь прошла по стенам, и Белла впервые уловила в его тоне не только раздражение, но и срыв, будто в корне уже что-то пошло не так. — Ты не знаешь, кто на самом деле этот Люпин. И я не хочу видеть тебя рядом с ним. — Ты сам-то веришь в это? — Белла слегка качнула головой, будто стряхивала с себя его приговоры. Смешно: она пришла за книгой, а попала на допрос. — Люпин не монстр. Том едва заметно провёл большим пальцем по её коже — именно там, где ещё недавно жили синяки, и этот парадокс сводил её с ума: боль, но аккуратная, дозированная, настолько выверенная, чтобы не оттолкнуть, а привязать сильнее. Их жизнь и строилась на таких парадоксах — на тонкой грани между укусом и поцелуем. И всё же, в этом жесте было что-то до странности пугающее. Белла доверяла Тому — как можно доверять только тому, кого боишься сильнее всех. Она не знала до конца, что именно он способен сделать, и это знание-в-пробелах было хуже любых фактов. Потому что его глаза, в такие минуты, превращались в кольца ада. Там бились крошечные черти, готовые сорваться на прогулку — и она видела, как они дёргают решётки. Она беспокоилась о тех, кто по глупости окажется рядом. И себя тоже считала в этой толпе — не исключением, а лишь очередной жертвой, когда он решит, что пора. — Ты слишком доверчива, Беллатриса. Это тебя и убьёт, — его ладонь скользнула к её щеке. Она не выдержала: уткнулась в его руку, оставив на ладони быстрый, едва тёплый поцелуй. Словно пыталась смягчить яд его фразы, превратить её в нечто почти нежное. Всего на мгновение, она позволила себе эту мысль стекающую по ней, как его пальцы сейчас по её груди: Том мог бы так легко её удержать, простыми прикосновениями, ему не требовалось даже говорить, но отчего-то он не делал этого. И это отчего-то было до безобразия простым и понятным. Он не хотел этого, поэтому и не делал. Он смотрел на неё так, будто её вовсе не существовало. Будто всё это — фон, ненужный антураж его мыслям, где она была лишь силуэтом. — Разве ты меня не защитишь? — её голос прозвучал с иронией, как маска. Но внутри вопрос сорвался рваным движением, оголённым нервом. Глупо. Он никогда никого не защищал, кроме себя. Но странный блеск в его глазах заставлял усомниться. Может, свет лампы играл с её восприятием, скользя по скулам, рисуя иллюзию. В комнате было слишком темно. Словно реальность искажал какой-то чёрный фильтр, и она больше не могла быть уверена, что видит правду. Тяжёлые шторы не пропускали ни луча дневного солнца, и казалось, что сейчас — не полдень, а выморочный вечер. Том хмыкнул, растянув губы в своей фирменной ухмылке — кривой, чуть небрежной, будто нарисованной одной ленивой линией. У Беллы зачесались пальцы: хотелось провести ногтем по этой кривой дуге, проверить, из чего она сделана — кожа или обман. Разорвать иллюзию, довести его до того самого раздражения, что всегда висело на кончике его голоса. — Дать удочку, а не рыбу, — произнёс он ровно, почти монотонно. — Слышала такое? Маггловская поговорка. Белла чуть склонила голову влево, и внутри что-то треснуло — маленький, почти незаметный сдвиг, который ощущался, как лёгкая дрожь на коже. Его привычки, как корни дикого растения, прорастали в ней, выдавливая собственные, вытесняя её естественные реакции. Это был тревожный звоночек, но она так привыкла к его тихому, но настойчивому шепоту в ушах, что это не тревожило, а лишь напоминало дыхание в затылок. — Никогда не недооценивай людей вокруг, — сказал Том ровно, как будто цитировал учебник по выживанию, написанный самим собой. Сотни раз, тысячи. И каждый раз это звучало так, будто он изобрёл истину заново. — Ты можешь быть самой сильной, но помни: тот, кто выглядит слабым, даже чёртова домохозяйка с половником, может вбить его тебе в горло. Никогда не ставь себя выше других — особенно если их палочка смотрит тебе прямо между глаз. У Беллы едва заметно дёрнулась спина, как у кошки, когда её гладишь против шерсти. Не больно, но омерзительно. — Топи, а не тони, — добавил он. В голосе звякнул металлический укор. Его взгляд снова превратился в лёд — такой он всегда становился при малейшем запахе слабости. И Белла ненавидела это в себе: рядом с ним она действительно слабела. Отдавала силу — добровольно, будто сама подносила её к его губам. Чтобы он мог становиться ещё опаснее. Может, так он и смог бы защитить её, но защищать кого-то никогда не входило в его планы. Она знала это слишком хорошо. — Не думай, что можешь всех контролировать, — сказала она. Слова прозвучали как вызов, как подзатыльник. Она подула на угли, и не зря: вена на его виске начала пульсировать, выдавая трещину в его ледяной маске. Белла осторожно коснулась пальцами его кожи — проверяла, где пролегает граница клетки. Разговор о Люпине давно перестал быть о Люпине. Теперь речь шла о другом. О ней. О нём. О том, как он держал её в узде: извращённо, методично, почти изящно. — Вся твоя жизнь — это жалкая попытка удержать песчинку в руке, Том. Но она всё равно ускользает, — сказала она, и на этот раз в её голосе оказалось слишком много правды, чтобы прятаться за игрой. Она отступила и медленно опустилась на кровать. Закинула ногу на ногу, как будто эти лишние два метра расстояния были щитом. Иллюзия контроля для самоуспокоения. Он остался стоять. Хищник. Вечно уверенный, что жертва не выйдет за пределы клетки, даже если решит, что у неё есть выход. Белла опустила взгляд, словно пытаясь найти опору хоть в чём-то твёрдом. Но пустота под ногами только расширялась. Он поселился в её голове. Прописался там навечно, без разрешения. Она не могла понять, что происходит, что её связывает с ним так крепко, что эти бессмысленные игры снова оставляют ей всё меньше пространства для манёвра. Том подошёл к столу, поднял стакан с водой и сделал несколько глотков. Движение было слишком отточенным, неестественным. Не было похоже на то, что его замучила жажда. — Да, ты права, — сказал он вдруг. Белла дёрнула головой так резко, что хрустнула шея. Но Том не смотрел на неё: его взгляд застыл где-то за её спиной. — Она всегда выскальзывает. Белла посмотрела через плечо. Пустота. Комната будто создана для того, чтобы показывать, насколько здесь никто не живёт. Абсолютная тишина, стерильность — такая же, как в нём самом, когда он отгораживался. В этом было что-то болезненно честное. И ей всё ещё хотелось найти хоть один намёк на жизнь, хоть один след, по которому можно было бы прочитать его. Хотелось приблизить его, даже если это было сродни прижаться к лезвию. Но здесь не было ничего. Ни книги, ни клочка бумаги, ни запаха. Как будто даже воздух боялся задерживаться дольше необходимого. — Ты и правда здесь не остаёшься? — её голос прозвучал как констатация факта, без вопросительного знака. Том коротко кивнул. — Судя по всему, башня старост — абсолютно бессмысленное место, — Белла усмехнулась уголком губ, не отводя взгляда. — Ну, по крайней мере, тебе подходит. — Мне привычнее подземелья, — после паузы произнёс он грубее, словно его мысли действительно проваливались куда-то под своды сырых коридоров. — И, как ты заметила, я пиздец, как люблю всё контролировать. А там это куда проще, — огрызнулся он, резко цокнув стаканом о столешницу. Словно если бы задержал его в руке ещё секунду — точно бросил бы в неё. — Ну конечно, — Белла вскинула подбородок, как будто предугадывала его раздражение. — Давай уже эту книгу, я спешу. Она не спешила. Но рядом с ним, полуголым, вычерченным тенями, которые делали каждое движение опасным, дыхание становилось хриплой борьбой за жизнь. Губы давно пересохли, бальзам превратился в фантом, и всё же она провела языком по ним — прятала дрожь, которую он всё равно видел. Ей хотелось убраться. Потому что отказать ему — невозможно. А научиться отказывать — жизненно необходимо. Каждая секунда здесь напоминала тщательно поставленную ловушку. И главное — нигде, чёрт возьми, не было видно этой проклятой книги по зельям. — Это всё, что тебя волнует? — угол его губ чуть дрогнул. Улыбка была крошечной, но именно она позволила Белле впервые за несколько минут вдохнуть свободнее. Эти перемены в нём… она тяжело выдохнула. Чёрт, она могла бы признаться, что эта сторона его даже нравилась. Более безопасная. Более человечная. Точнее — она ей давно уже нравилась, просто признаться себе в этом казалось равносильным подписать смертный приговор. — Да, — сказала она, и в этом, как всегда, было слишком мало правды. Он провёл большим пальцем по губе — именно по той самой линии, где зарождалась эта ехидная ухмылка. Сосредоточив всю свою чёртову армию демонов на ней одной. Именно так Белла хотела сделать многие минуты назад. Но теперь он украл даже этот жест. И ей казалось, что слышен звон цепей — настолько рвутся наружу эти внутренние чудовища. И внутри кровь разгоняет по организму просроченный кислород, потому что легкое дрожание в руках вызвано исключительно гипоксией… и тем, что её возбуждение вплеталось в каждую клетку тела, срывая все внутренние защиты. Может, ей эти демоны нравились куда больше, чем она признавалась себе. — А что, если я скажу, что книга была лишь поводом затащить тебя ко мне в спальню? — его шаг навстречу прозвучал громче слов. Где-то в той части её разума, которая казалась отмирающей, Белла осознавала, что пора положить конец этому, полностью и окончательно. В конце концов, это было неправильно по отношению к ней самой — запах той комнаты, где была разбита её гордость, до сих пор всплывал в её памяти. Это было также своеобразной отместкой за его предыдущую реакцию, потому что она видела финал того вечера по-другому. И до сих пор чувствовала обиду. Ведь он не дал никаких объяснений, а ей так хотелось знать причину, хотя она и не спрашивала. Но кажется, у неё были свои собственные предубеждения особенно к тем точкам, которые кажутся необратимыми и логичными. Она всегда стремилась дополнить их ещё двумя, словно удлиняя дорогу. — Тогда тебе придётся признать, что даже твои демоны умеют придумывать скучные предлоги, — сказала она, и голос прозвучал как яд в бокале огневиски. — Спекулировать моим интересом к зельям? Том, это так мерзко. Она поднялась, подошла ближе и провела ногтем по его ключице. Она знала — этот жест его успокаивает. Как дурацкая привычка выкурить сигарету, зная, что она убивает. — Ты мог просто попросить, — добавила она. — Так неинтересно, — он поднял её руку, задержав взгляд на голубых венах, и склонился, целуя их, будто проверяя, с какой скоростью по ним течёт её сопротивление. — А что же интересно? — Белла коснулась его подбородка, подняла, вглядываясь в его зрачки. Ей хотелось увидеть обещание — что он даст ей забвение. Утащит её туда, где боль и обида растворяются. Его ладонь легла на её шею. Не грубо — но так, что выбора не осталось. Он притянул её, и его язык коснулся губ, стирая любое слово, словно разговор был лишним шумом. И это работало. Сильнее никотина, сильнее алкоголя, сильнее кипятка, обжигающего кожу. Даже если смешать всё вместе — получив смертельный коктейль, — Том всё равно был хуже. Запрещённое вещество. Яд, к которому организм привыкает слишком быстро. Он умел гасить её тревогу одним поцелуем. И если в этом мире хоть кто-то держал власть над её срывами — то только он. И, к несчастью, ей этот «нюанс» нравился. Его зубы скользнули по её коже, еле касаясь. Белла прикрыла глаза, выдыхая, чувствуя, как контроль уходит. Его рука спустилась ниже, застёжка издала сухой щелчок, ткань юбки мягко шуршала, соскальзывая с её ног. Всё было слишком знакомо, почти привычно, словно эта игра касаний встроена в её тело и перезаписана в память. Его ладонь сжала талию — уверенно, оставляя невидимые отметины. И это не казалось ненормальным. Каждый раз это вызывало в ней странное, извращённо-приятное чувство, закреплённое в ней как новая норма. Он касается её клитора сквозь тонкие колготки, вырисовывая слишком ровные круги, будто чертил на ней схему, понятную только ему. Его ладонь скользит вверх-вниз — методично, сосредоточенно, до садизма. Белла вонзает ногти в его бицепс, ощущая, как под её ресницами распадаются вспышки — жаркие, обжигающие, почти болезненные. И она забывает о своём вопросе, и ей уже почти не интересен его ответ. И когда сквозь шум в ушах, пробирается его низкий голос, она не уверена, что это их реальность, а не компоненты воображения. — Игра, — он смотрел прямо в её глаза, выдыхая в губы. Полуприкосновение. Полугаллюцинация. Его глаза не знали ласки. — Игра, Беллатриса, называется петля. Знаешь правила? — Нет, — её дыхание горячо скользит по его шее, язык чертит турисаз, словно метку на звере. Черта между ними снова стирается. У неё, видимо, никогда не будет силы не пересекать её. Том прикрывает глаза, дыхание сбивается, и Белла чувствует это под ладонями — редкий момент, когда трещина появляется даже в его броне. — Игрок должен вернуться на исходную точку, преодолевая испытания и ловушки, — его голос звучит ровно, слишком ровно. Словно каждое слово он проталкивает сквозь фильтр, обрезая интонации, чтобы не выдать дрожь. Он зацепил её свитер, стягивая, нагнулся втягивая её сосок через тонкое кружево бра, и она схватила его за волосы, цепляя ногтями кожу. Его пальцы внизу, его губы вверху делают её организм фабрикой по производству эндорфинов, перепрограммируя всё тело. Она тонет в эйфории, и только одно слово остаётся в памяти: петля. — На каждом этапе игрок может столкнуться с петлёй, — его голос снова режет её опьянённый слух. — Ошибка — и он возвращается в начало. — Несправедливо, — выдыхает она, но сама чувствует — он никогда не примет её реплику за уместную. Она опускает свои ладони ниже, проводя рукой по мышцам, запуская свою руку в его штаны. Потому что ей тоже хотелось заставить его терять что-то важное. И не меньше этого, ей хотелось, чтобы он заткнулся. Но то что она хотела, Тома никогда не волновало. — Игрок может использовать память, наблюдательность, логику, — его голос глушится между поцелуями. Он поднимается вверх — от груди к шее, к самому уху, и каждый вдох обжигает. — Чтобы быстрее находить путь… Она касается головки, ощущает каплю смазки, распределяет её, и ведёт рукой вверх-вниз, вверх-вниз. Сдавливает. Поглаживает. Рваный ритм. И впервые его поцелуи теряют ритм — становятся сбитыми, с надрывом, обещающими больше грубости, чем ласки. — Блядь, — прошипел он, резко толкая её на кровать, теряя ощущение собственной силы. В этот миг Белла на секунду думала, что она упадет мимо, потому что она не была уверена, что он сейчас был хоть на четверть в адеквате. Что он понимал где вообще находится кровать. Потому что до неё было шагов пять. Но матрас прогнулся, и Белла выдохнула слишком резко, понимая: падение всё равно случилось. Просто не такое, какое она ожидала. Он стянул с неё колготки, вместе с бельём, почти яростно отбрасывая в сторону. Она сама расстегнула бра, касаясь ногтем соска, наблюдая, как Том рывком снимает штаны. Сейчас они были теми самыми сумасшедшими, которые теряли себя в своей же голове. И даже в полнейшем безумии он был слишком красив, чтобы быть реальным. Она порой думала, что он специально создан таким ярким, чтобы привлекать внимание своей добычи. Потому что так легче её уничтожить. И Белла знала, что добыча — она. Но пока его жадность была направлена на неё, страх не имел власти. Он навис над ней, его глаза были темно-карими. Она коснулась его век, проводя линии. — Твои глаза, — прошептала она сипло, — они обычно черные, но когда ты пьян, они становятся темно-карими, прямо, как сейчас. Но он не был пьян. Его будто задело это наблюдение — так, словно она взяла его же оружие: внимание, память, деталь, которую он сам не заметил. И прежде чем она смогла уловить ответ, он закрыл ей рот поцелуем. Лёгкие касания разрастались в помешательство, стирая логику и правила. Его рука впечаталась в её бедро. Он вошёл резко. Белла простонала, чувствуя, как головка растягивает её внутри. Тело дрожало, будто оно возвращалось в ту же исходную точку, где всё уже было. Где всё началось. Потому что попробовать один раз — значит, снова и снова проходить ту же петлю. Она почти верила, что выйти из неё можно только шагнув в окно. Толчок. Ещё один. И снова. Он двигался резко, срывая дыхание на выдохах, и прижимал её запястья к подушке так, будто боялся, что она сорвётся, исчезнет. С каждой секундой его движения становились быстрее, глубже, грубее, и Белла ощущала, как матрас гулко пружинит под их телами, отражая ритм. Она обвила его бёдрами, цепляя пятками его поясницу, будто впечатывала его глубже в себя. Каждый новый толчок отзывался горячим ударом под рёбрами, и она чувствовала, как он буквально прожигает её изнутри. — Ещё, — сорвалось с её губ. Том резко сменил угол, его ладонь схватила её лицо, большой палец заскользил по губам, заставляя открыть рот. Его глаза были близко-близко, с этим больным блеском, и Белла знала: его никто больше не должен видеть таким. Только она. Она тянулась к его шее, кусала, втягивала кожу, оставляя алые отметины. Чтобы ни одна тварь не решила, будто он может принадлежать кому-то ещё. Она царапала его плечи, проводила ногтями по спине, ощущая соль пота и напряжение каждой мышцы. Толчок. Ещё. Снова. Петля. Его дыхание ломалось, поцелуи становились рваными, безумными. В нём боролся контроль и желание, и именно в этой трещине он становился настоящим. — Том… — выдохнула она, почти не осознавая, что говорит, или что бы она хотела сказать. Она втянула его губу в рот, прикусила, пробуя вкус крови. Том застонал, выдохнул в её рот, двинулся глубже, так что Белла зацепилась ногтями за его бицепсы, почти крича от ощущения. — Блядь, — сорвалось у него едва уловимым шепотом. Она знала, что уже не сможет выйти. Даже если попытается — он вернёт. Его руки держали её крепче, чем любые кандалы. Его член двигался в ней с таким ритмом, что она теряла дыхание. Её стоны глохли в его поцелуях. И каждый раз, когда тело готово было сорваться, он сбрасывал темп. Снова и снова. Садизм удовольствия. Он управлял её телом так, будто это было его собственное. Снова толчок. Снова её тело откликалось. Снова обрыв дыхания. — Ненавижу, — прошептала она в его губы, и тут же снова застонала, потому что новый толчок пробил её насквозь. — Лжёшь, — выдохнул он, кусая её подбородок, и его голос звучал, будто он сам едва держал себя в руках. Его ладонь легла ей на горло, сдавив ровно настолько, чтобы дыхание стало рваным. Каждое движение входа было ударом, каждый толчок — новым витком петли. Она чувствовала, что сходит с ума, и именно это сводило её с ума ещё сильнее. — Том, — простонала она, ударяясь лбом о его шею. — Не… — Петля, Белла, — прохрипел он, вжимаясь в неё с силой, от которой она вскрикнула. — До конца. И она сорвалась. Волна накрыла её, выгнула, пробила насквозь, и всё её тело сжалось вокруг него, словно удерживая внутри, словно само замыкало круг. Каждый новый толчок отзывался вспышкой под веками, и она уже не знала, где реальность, а где он. Его запах, его кожа, его рваное дыхание впечатывались в неё сильнее, чем воспоминания. Том толкался до последнего, его руки держали её, пока сам он кончал, задыхаясь, ломая свой же контроль. Он вошёл до конца, сдавил её бедро так, что наверняка останется синяк, и замер, утопив лицо у неё в шее. — Так вот, Беллатриса… — голос был севшим, будто у него содрали горло. — Похоже, я хуёвый игрок. Он впервые выглядел так, будто готов признать поражение. Ей не хотелось, чтобы он сдавался. Если он проиграет, вся игра потеряет смысл. — Но ты же никогда не проигрываешь, — прошептала она, коснувшись губами его волос. Он хмыкнул и сполз рядом, утягивая её с собой. Её голова устроилась у него на плече. И казалось, петля снова замкнулась. Он всё ещё дышал тяжело, грудь вздымалась под её щекой. Белла слушала этот рваный ритм и чувствовала, как в нём ломается что-то привычное — его холод, его контроль, сама легенда о Томе, который всегда сильнее всех. Пальцы легко подхватили прядь её волос, и он начал накручивать её на палец. Гул в ушах постепенно стихал, а внутри становилось гладко, тихо, почти свободно. Почти. Беллатриса знала, что это ощущение ненадолго. Скоро вернётся тревога — неприятное, жгучее чувство, как острые шипы, пронзающие мягкие ткани. Эта боль была её постоянным спутником, вечно грызущая, ноющая, не дающая покоя. Она исчезала только, когда он был рядом. — Ты идёшь на вечеринку к Слизнорту? — спросил он почти невзначай, но тон не оставлял сомнений: это вопрос с остриём. Нет. Нет. Нет. Она понятия не имела, зачем задавать вопросы, на которые не хочешь услышать правды. Ответ был слишком очевиден, и именно поэтому она не спрашивала его об этом. Скорее всего, он уже позвал Грейс. Конечно, он бы кого-то позвал. И это ощущение начинало жечь, вонять скандалом. Потому что для неё не могло быть ничего простого, ни в одном дне. Всё обязательно обрастало интригой, провокацией, катастрофой. Ей хотелось увильнуть, перевести разговор в другое русло, ведь пока она была в его объятиях, голой, это казалось возможным. Но если что-то и было, что Том ненавидил, то вторым пунктом в его списке явно числились секреты. А думать о том, как Реддл умел вытягивать эти секреты вообще не хотелось. — Да, — его рука замирает, и на секунду ей даже кажется, что зажатая прядь волос, навсегда останется меж его пальцев. — Меня позвал Родольфус. — Заебись, — он засмеялся. Смех был сырой, горький, словно жидкий металл, обжигающий кожу. Мурашки пробежали по ее телу, вызванные чем-то иным, чем страх или возбуждение. Она не могла позволить себе жалеть об этом. Не должна была испытывать подобные чувства. Но они были. Ей не хотелось, чтобы он ощущал себя плохо из-за её согласия данного Лестрейнджу. Да они и не могли пойти с Томом вместе. Белла перевела взгляд на него. Он смотрел в потолок, неподвижный. Она презирала идею любви — в их мире это было синонимом обмана. И всё же, сейчас казалось, что их общие моменты, какими бы краткими и опасными они ни были, — это всё, что у неё когда-либо будет. Пусть даже это самообман. Она взяла его за руку, переплетая пальцы. — Ты же знаешь… я не могла отказать ему. Это было бы неправильно, учитывая обстоятельства. Когда он был рядом, сложно было произнести вслух это слово. Помолвка. Она состоится уже через две недели. И это чувствовалось так, будто её ждёт забронированное пятизвездочное местечко в аду со всеми вытекающими программами. Это не то спа, о котором можно было бы мечтать. Он покачал головой, явно стараясь не выйти из себя. И это было непонятно. Не смотря на всё, они по-прежнему были друг другу никем. Никто из не решился бы поднять эту тему. Это было бы словно общение на мертвом языке, они бы попросту не нашли подходящих слов. Потому что никто из них и не знал его. Потому что ни он, ни она не понимали, что такое любовь. Они были неспособны полюбить. Любовь здесь была словом, которое можно было разве что написать на бумажке и поджечь, чтобы почувствовать хоть каплю жара. Молчание висело между ними, плотное и глухое, и Белла ловила каждое колебание его сердца — оно билось слишком быстро, слишком живо для того, чтобы быть частью их «никемства». Она просто смотрела на него, будто хотела вложить в взгляд всю эту пугающую, болезненную ясность: понимаешь, что это неправильно, но невозможно остановиться? Стук в дверь раздался, как холодный душ — внезапный, чужой, разрушительный. Том поднимается, натягивая штаны, накидывает рубашку, но не беспокоится о том, чтобы застегнуть пуговицы. Белла указывает на них пальцем, но он игнорирует и это почти смешно, если бы не было так нервирующе. Кто бы там не пришел, было не трудно догадаться, чем Том занимался, ведь его потасканный вид, был таким же редким явлением, как и хорошее настроение. Он приоткрывает дверь. Белле следовало бы уйти в ванную, избежать вмешательства, потому что подслушивать — минимум некорректно. Но она натягивает одеяло повыше, закрывает глаза, будто прячет от мира всё, что ещё не успело исчезнуть. В воздух, как клей, влилась эссенция лимона — чужой запах, убийца атмосферы. Белла почти физически почувствовала, как всё, что было в этой комнате до этого, умерло в один вдох. — Привет, — этот голос десятилетней девочки, вызывал тошноту. — Можно войти? Белла поворачивает голову, ловя каждую микроволну тревоги. Потому что если Розье сейчас наглым образом вломится, а ей бы не забракло мозгов это сделать, она даже не могла представить, чем это всё закончится. Том крепче сжал пальцы на дверной раме, и это странным образом вселило в неё надежду: хотя бы сегодня Розье останется за дверью. — Я занят. Так что постарайся уместить весь посыл в минуту, — голос Томa хриплый, холодный, но с тем внутренним ядром, что всегда заставляет прислушиваться. Её каблуки стучат по камню. Если Розье и пыталась держаться, то явно потерпела неудачу с выбором обуви. Этот звук был не просто нервным — он был бессильным. — Я хотела поговорить, — драматическая пауза была выстроена с такой тщательностью, что Белле захотелось закатить глаза. Классика жанра: девочка из плохого романа о вечной любви. Нарцисса недавно читала подобный — про хрупкую, правильную девочку, которая помешалась на плохом парне. Все эти затянутые паузы, взгляды из-под ресниц по траектории, прописанной богом дешёвого мелодраматизма, неловкие столкновения и, разумеется, хэппи-энд в эпилоге, который никогда не случается в жизни. Белла даже представить себе не могла, что эта сука — Розье — настолько романтичная натура. — О нас с тобой, Том, — голос Розье дрогнул. — Я хочу тебя. Ты нужен мне… Что мне ещё сделать? — она протянула руку, пытаясь коснуться его, и Белла видела, как её пальцы зависли в сантиметре от кожи Тома, как будто ударились о невидимую стену. Он отдернул её руку — не резко, но с таким холодным, ледяным отвращением, что Белла на мгновение испугалась: так выглядит магия равнодушия. Чёрт, казалось бы, Розье и так должно быть больно, но равнодушие всегда хуже удара — оно режет быстрее, и никакая красота не спасает. И впервые — редкий, почти чуждый для неё миг — Белла ощутила жалость. К Розье, к этой вывернутой наизнанку, жалкой попытке вцепиться в то, что её давно не выбирает. Высокомерие внутри Беллы на секунду пошло трещинами. — Ты то отталкиваешь меня, то вновь возвращаешься. Для чего всё это? Том? Чего ты молчишь? Я ведь лю…— она вновь замолкает и Белла понимает почему. Она смотрит на свою юбку, оставленную на полу, и, судя по всему, Грейс видит её так же отчетливо, как и она. Потому что дверь была открыта намного шире, чем изначально, и это неспроста. — Она здесь не так ли? — Кто — «она»? — Том выдохнул, устало качнув головой. Но это «устало» было с привкусом насмешки. Не усталость, а игра в неё. Белла же была уверена, что Реддл попросту развлекался, доводя Розье до такого невменяемого состояния, и видимо та, где-то конкретно налажала, раз он был с ней таким кретином. Ведь усталость выглядела иначе, и она была явно как-то повязана с её локоном. — Я не в настроении угадывать, — и вновь прикрывает немного дверь. — Это просто… Пусть, — выкрикнула Розье, голосом животного, в котором ещё теплится инстинкт драться, хоть тело уже мертвеет. Белла даже не видела её лица — и всё равно знала: оно стало серым, как прах. — Раз она здесь, передай ей… что её ждёт адское веселье. — Она засмеялась. Высоко, рвано, с тем изломанным оттенком, от которого смех становится хуже крика. Но Том не выглядел, как тот, кто ничего не контролирует. Он вообще так никогда не выглядел. И это было сродни безопасному месту, бункеру где-то глубоко под землей, чертовой, несуществующей мантией невидимкой. Потому что Хогвартс сам по себе, не дотягивал по безопасности, не дотягивал до Реддла. А если в этих стенах и было что-то от безопасности, то это когда, Реддл проводил пальцами по её голой спине, прерывисто дыша. А вот они с Розье… Белла села на край кровати, вжимая ступни в холод камня, и запах цитруса вызывал тошноту, ей хотелось чтобы спазмы в желудке были вызваны именно этим раздражающим запахом, а не словами Розье, ведь… Салазар, лучше бы она ушла в ванную. — Потому что я видела её мать, — сказала Розье, нарочито драматично, с этой жалкой манерностью тех, кто уже проиграл. — Она в холле. С Дамблдором. Они ищут её. Прямо сейчас. Какая ирония, Том, если найдут здесь, с тобой. — Ты не в себе, Грейс, — он звучит так лениво, будто ему сообщили что-то обыденное, будто перед ним Розье не скатилась к истокам искренности пару минут назад, что было уже непривычно для всех них, вся эта драма. — Наведайся в Больничное крыло, тебе нужно проверить голову. Очевидно, там произошёл какой-то сбой. Щёлкнула дверь. Тяжёлое, окончательное движение. Он остался внутри. Прислонился к дереву плечом, глядя на Беллу. — Думаешь, это правда? Моя мама? Она здесь? — голос вырвался тихо, но с таким оттенком тревоги, что Белла сама себя удивила. Он пожал плечами — лёгкий, почти презрительный жест — и оттолкнулся от двери, направляясь в ванную. Белла почти ожидала звук падающего стекла, но услышала лишь шум воды, разбивающейся о акрил ванны, ровный и холодный, как его присутствие. Белла поднимается, хаотично собирая свои вещи, одевается, все это сопровождается спазмами в животе и чувством удушья, здесь попросту нечем дышать. Потому что если это не шутка… Взгляд зацепился за его брошенную мантию, накинутую на кресло в углу. Ирония не позволяла ей пройти мимо. Абсолютно необдуманно, почти машинально, она накинула её на плечи. Почти что мантия-невидимка — защита, иллюзия, обман, всё одновременно. И в этот момент Белла почувствовала: иногда достаточно лишь лёгкой ткани, чтобы удержать хоть каплю контроля над хаосом.

• • •

— Мама, здравствуй! — голос Беллы дрогнул едва заметно, когда она переводила взгляд с безупречно выверенного лица матери на Дамблдора. — Здравствуйте, директор. Короткий взгляд, брошенный матерью на неё, был точен, как лезвие скальпеля. Белла знала: проблемы у неё серьёзные. Она давно не видела мать такой — с тех пор, как в пять лет разбила ту самую антикварную вазу, доставшуюся ей от человека, чьё имя мама так и не произнесла. Репаро тогда не помогло; Белла смотрела на мать, и в её глазах читалась потеря, смесь обиды и безмолвного сожаления. Мама до сих пор хранила осколки той вазы, время от времени пытаясь «собрать» их заново заклинаниями. Только какой смысл пытаться воскресить то, что уже сломано? — Здравствуйте, Беллатриса, — начал Дамблдор, задержав взгляд на её мантии дольше, чем следовало бы, и это ощущалось почти физически: лёгкий дискомфорт, как прикосновение холода к коже. — Я как раз обсуждал с миссис Блэк, как успешно вы и ваши сестры помогали профессорам в октябре… — в его глазах мелькнула искорка, почти насмешка: понимание, что этот порыв — результат не идеализма, а обстоятельств. — Профессор Слизнорт не устает повторять, что вас ждёт великое будущее в области зельеварения. И Нарцисса, помогая профессору Спраут, исправила ситуацию с оценками по гербологии — весьма удачно для всех. Белла вдохнула глубоко, ощущая запах старой бумаги и воска, смешанный с лёгкой горечью мантии на плечах. Её губы дрогнули, прежде чем произнести: — Благодарю, директор, — сказала она, и в этих словах было больше, чем просто выражение признательности за похвалу. Дамблдор кивнул, не отрывая понимающего взгляда. В нём было что-то тихое, пронизывающее, как свет сквозь трещину в окне: понимание того, что за этим лицемерным ассистированием скрывалась не заслуга, а безысходность. Особенно у Нарциссы. Грязь под ногтями была её личным кошмаром. Беллатриса же, ей нравилось. Да и Слизнорт был сущим лентяем, если дело касалось проверки работ. Они могли ожидать свои оценки за письменные задание месяцами. Он терпеть не мог проверять эту писанину, хоть и стабильно задавал эти рефераты. Он был на седьмом небе, когда Белла предложила свою помощь в течении месяца. Проверять работы студентов не было чем-то сложным для неё, хоть и требовало времени. Белла вновь благодарно улыбнулась, ведь если бы Дамблдор не занял мать… — Благодарю за беседу, миссис Блэк, — произнёс Дамблдор, сомкнув руки за спиной. Его тон был мягок, но за ним чувствовалась легкая стальная строгость. Рот матери коротко дернулся — едва заметно, но достаточно, чтобы выдать дискомфорт. Она кивнула, сдерживая раздражение; напряжённые отношения её семьи с Дамблдором никогда не были секретом. — Однако сейчас меня ожидают важные обязанности, которые накапливаются, словно магия сама решает, что мне делать. Должность, похоже, не желает, чтобы я скучал, — добавил он, слегка подмигнув Белле, и спокойно направился к Большому залу. Мать молчала, пока не убедилась, что Дамблдор удалился достаточно далеко, чтобы не услышать. — Идём, Беллатриса, мне нужно на воздух. И… — она обвела взглядом студентов, снующих туда-сюда, будто оценивая каждый шаг. — Немного пространства. Это всегда кстати. Выйдя на улицу, Белла испытала почти благодарность к себе за то, что прихватила мантию из комнаты Реддла. Она пахла корицей — не той уютной, рождественской, а горькой, тягучей, как обещание греха. Этот запах помогал держать голову холодной. Визит матери — вещь не из приятных: от неё всегда веяло предвестием чего-то… воспитательного. Мантия была на несколько размеров больше, тяжелая, почти театральная. Ткань шуршала о снег, будто напоминала, кто настоящий хозяин этой роли. Белла одёрнула край, раздражённо, будто это могло помочь от холода, от мыслей, от всего. На улице стоял жуткий мороз — тот самый, от которого трескаются губы и пальцы теряют чувствительность. Воздух был сухим и звенел, как натянутая струна. Белла натянула мантию плотнее, вдыхая резкий запах пряностей, въевшийся в ткань. Корица. Она чувствовала её и теперь — странное утешение среди ледяного камня и ещё более холодных разговоров. Ей казалось, что в такой огромной школе, как Хогвартс, можно было бы без проблем найти укромное место, чтобы поговорить, без лишних ушей. — Новый парфюм? — голос матери разрезал воздух, резкий, холодный и одновременно непроницаемо тонкий. — Как-то ты странно пахнешь. Неплохо. Но непривычно. Белла шла чуть позади, чтобы мать не видела её лица. Уткнулась носом в тяжёлую ткань, вдохнула глубже. — Да, мама. Когда они остались наедине, между ними повисло молчание — густое, вязкое, как дым после пожара. Мама сбросила любезную маску, ту, что носила для публики, и под ней оказалась женщина. Уставшая, нервная, с глазами, в которых боролись страх и жалость. Её губы были плотно сжаты, словно она боялась, что если разомкнёт их — скажет не то. Белла знала этот взгляд. Мама всегда умела держаться, даже когда всё рушилось. Особенно тогда. — Белла, — произнесла она, и в этом звуке было столько тревоги, что даже мороз, казалось, притих. — Я получила странное письмо сегодня утром. Если бы оно попало к твоему отцу… Она не договорила. Только коротко качнула головой — нервно, как человек, отгоняющий мысль, которую страшно сформулировать. — У тебя были бы проблемы. Белла едва заметно усмехнулась. Проблемы — изящное слово для того, что обычно называют пыткой в семейном кругу. Белла нахмурилась, не желая верить, что Розье действительно пошла на это. Даже смотря на окутанную тревогой маму, это казалось ей просто невероятным. Когда она говорила об этом, Белла думала, что та никогда не рискнет на такой безумный шаг. Впутать её мать было идиотизмом. Видимо Розье была ещё большей сукой, чем Белла могла себе представить. — Какое письмо? — спросила она ровно, как будто обсуждали меню на ужин. — От Грейс Розье, — мама коснулась волос, но в её прическе было так много фиксирующих чар, что ветру никогда не справится с этим вызовом. — Она пишет ужасные вещи, о том, что ты закрутила роман с каким-то парнем, когда уже было объявлено о помолвке, Беллатриса. На последнем слове голос сорвался. Белла вздрогнула — не от страха, а от боли. Потому что мать не кричала. Мама никогда не кричала. Она просто говорила так, что каждое слово опускалось в грудь, как ледяная капля. Мама схватила её за руку, почти умоляюще. — Скажи, что это неправда, милая, — прошептала она. И Белла видела — это не о репутации. Не только. Это о вере. О том, что мать действительно надеялась: хоть что-то можно ещё исправить. Её глаза блестели от влаги, и в этом блеске отражалось всё — дом, где нельзя сказать «нет»; мужчина, которого она слишком любила, чтобы спорить; и обещание, которое она не смогла сдержать — «Ты не выйдешь замуж по расчёту, Белла. Не позволю». И вот теперь стояла здесь, посреди снега, между дочерью и страхом, и не знала, кого предала больше — Беллу или себя. Белла хотела что-то ответить, но слова вязли. Мозг метался, как пойманная птица, натыкаясь на стекло. Она чувствовала только горячий, расползающийся гнев — не к матери, не к Розье, даже не к отцу. К миру, где всё решают мужчины, а женщины должны делать вид, что им это нравится. Она знала. И всё же сейчас язык будто прирос к небу. Мысли лихорадочно вращались, как колёса старых часов, но за ними не стояло ни одного осмысленного слова. Только пульс в висках, и жаркий, почти сладкий огонь ненависти к Грейс Розье. Ей даже представилось — аккуратно, неторопливо, как в театральной репетиции, — как она берёт канделябр и с наслаждением давит Грейс пальцы, один за другим. Мама ждала. Белла видела, как дрожит жилка на её шее, как мелко подрагивают пальцы. — Мам… — выдохнула она. Воздух вышел облаком пара. — Это правда? — мать шагнула ближе, и аромат жасмина, пудровый, тёплый, почти задушил запах корицы. — Потому что если это правда… — голос стал тише. — Я не представляю, что отец с нами сделает. Если Лестрейнджи узнают — они откажутся. А потом… Белла почти слышала, как внутри матери ломается то хрупкое, что держало её годами. Она не злилась. Не могла. В этом лице — том, что когда-то пело ей колыбельные, что гладила ей волосы, когда отец кричал, — не было злости. Только страх и бессилие. «Что. Что. Я. Делаю?» Мысль крутится, как молитва без Бога. — Мама, это… — начала Белла, чувствуя, как холод, безжалостный и липкий, забирается под мантию. Хотелось просто исчезнуть. Снег бы сделал это красиво — укрыл бы её, усыпал фарс хрустальными осколками и стер следы. Но мама уже отвела взгляд. Отпустила руку, как будто между ними пролегла пропасть. Поправила причёску. Этот жест — такая знакомая, до боли любимая деталь — вдруг стал чужим. И тогда рядом раздался голос — мягкий, как натянутый бархат, с той самой самоуверенностью, что пахнет дорогими духами и самодовольством: — Здравствуйте, миссис Блэк. Вы, как всегда, ослепительны. Белла даже не сразу повернулась. Её пальцы всё ещё помнили мамину хватку — из тех, что оставляют след, даже когда кожа уже остыла. — Добрый день, Родольфус, — улыбка была безупречной, почти честной. Во всяком случае, куда менее искусственной, чем та, которой она награждала Дамблдора. — Благодарю, — мама слегка наклонила голову, её голос звенел хрусталём. — Как ты, милый? Она чувствует, и это почти болезненно, когда его рука легла ей на спину. Ей не хотелось чтобы он оставлял свои отпечатки, на его мантии. Это был диссонанс. Она старательно защелкивает замки внутри себя, усердно притворяясь. — Всё чудесно, — в его голосе не было ни тени сомнения, он был из тех, кто верит в свою собственную безупречность. — А вы приехали по поводу помолвки? Помолвки. Слово упало между ними, как капля крови на белоснежный мрамор. И отозвалось звоном. Его рука гладила её спину, и Белла едва сдерживалось, чтобы не отступить, но этот жест точно бы привлек внимание матери и тогда, ей бы даже не потребовалось ещё раз спрашивать, правда ли написана в том чертовом письме. Мама всегда была весьма проницательной. — Да, — мать снова стала безупречной. Её лицо разгладилось, голос стал ровным. — Есть некоторые нюансы, которые нужно было ещё раз обсудить. Она перевела взгляд на Беллу, и в этом взгляде не было осуждения. Только боль и просьба — не разрушай всё сейчас. Белла кивнула. Послушно. Как учили. Но внутри у неё всё горело. От корицы, жасмина, снега и гнева. От того, что её мать — хорошая. Просто слишком любит не того человека, чтобы быть свободной. Всё уже было расписано: списки гостей, цвет скатертей, правильная длина улыбки, градус наклона головы при прощании. Белла знала, в каком углу гостиной ей стоять, чтобы не бросалось в глаза раздражение, и какой комплимент произнести в ответ на «какая вы счастливая невеста». Сценарий заранее утверждён, Беллатриса. Не импровизируй. Она пыталась выглядеть хотя бы на шаг от истерики. Это было всё, что она могла сделать ради Родольфуса — чтобы тот не почувствовал себя неудачником, которому в Новый год досталась сломанная игрушка. — Миссис Блэк, вы вложили столько сил… всё непременно будет идеально, — он говорил с восторгом, каким обычно восхищаются новым метёлочным прототипом. Мама улыбается так, будто ей вручили Орден Мерлина, не меньше. На секунду казалось, что у неё внутри действительно свет, который был почти убедителен от всей этой лжи. — Мы с Беллой уже дождаться не можем дня обручения, — Белла чувствовала его взгляд у себя на щеке, но не могла хотя бы улыбнуться. Всё это звучало так неправильно, что Белла едва удержалась от того, чтобы не закатить глаза. Но это было правильно. Салазар, судя по виду матери, чего-то такого она примерно и ожидала от неё. Но Белла едва могла произнести что нибудь вслух. Белла молча сдавливает губы, чтобы хоть как-то походило на улыбку. Внутри искрится напряжение. Ее сердце колотится, перед глазами всё плывет, и ей кажется, что её сознание сейчас вырубится. Чтобы пережить помолвку ей потребуется, несколько флаконов успокоительного, потому что даже сейчас это было невыносимо. А если такое будет длиться несколько долгих часов…. — Вы такая чудесная пара! — мама дотронулась до её щеки — нежно, почти извиняясь. — Для родителей нет ничего важнее, чем счастье их детей. Белла почувствовала, как этот жест обжёг. В нём было всё: любовь, страх, вина, усталость, предательство. Мама действительно любила. Просто не её. И не так. — Весь Хогвартс только и говорит о том, что мы созданы друг для друга, — слова звучат весело, легко, и это не похоже на ложь. — Правда, милая? Белла моргает, чувствуя, как эти слова отдаются в голове лёгкой пульсацией. Она никогда раньше этого не слышала. Может, она училась в каком-то другом Хогвартсе? Или, что вероятнее, Родольфус окончательно повредился головой. Второй вариант ей нравился больше. — Правда, — Белла поворачивает голову в его сторону, и это было ошибкой, потому что парень рядом с ней слишком явная подделка. Потому что правда была заключена в кругах ада. Родольфус склоняется ближе. Белла улыбается — слишком широко, слишком искусственно. Мышцы лица кричат, но она заставляет их держать форму. Как холст, который не должен морщиться, когда художник давит кистью. Маска невесты. Маска дочери. Маска выживания — та, в которой можно умереть стоя, и никто не заметит. Его поцелуй — приторный, вязкий, как леденец, случайно упавший в пыль. Белла терпит. Потому что ей положено терпеть. Потому что так делают хорошие девочки из хороших домов, где любовь пахнет контрактом и фамильными кольцами. Его губы сухие, как пергамент, а вкус — как у засахаренных фруктов, забытых на солнце. Она пытается найти хоть крошку смысла, хоть отблеск чувства — хоть что-то, кроме тошнотворной сладости. Но она чувствовала лишь пустоту, разрастающуюся с каждой секундой. Родольфус отстраняется, и на лице у него выражение человека, которому вручили чёртов золотой котёл. Будто этот момент — не поцелуй, а награда. Будто он не может позволить себе таких сотню — но этот, именно этот, почему-то особенный. Он облизывает губы, самодовольно, и напоследок проводит рукой по её спутанным ветром волосам — с тем вниманием, каким гладят дорогую покупку. Белле хочется умыться. Смыть с себя весь этот день. Смыть его руки, его запах, этот блестящий фальшивый блеск счастья. Она чувствует липкость, как от дешёвого зелья-афродизиака, и мечтает стереть её хоть наждаком — лишь бы избавиться от этой сладости, которая душит. Это не вкус — это пленка, стягивающая горло, не дающая вдохнуть. Её собственная кожа кажется чужой. Маска, сшитая из ожиданий, фамилии, приличий — плотно натянутая, не поддающаяся. Внутри тикало раздражение — ровно, мерно, с оттенком красного. Лестрейндж был слишком уверен, слишком свободен. Он позволял себе прикосновения, как будто уже получил право собственности. Белла знала — он должен быть сдержаннее. Хотя бы потому, что её мать стоит рядом. Дышит тем же воздухом, тем же молчаливым одобрением. Белла переводит взгляд на мать — и почти физически чувствует, как та сияет. Мама не просто довольна. Она счастлива. Она видит в этом спектакле подтверждение правильности мира, где договор о помолвке — жест любви, а улыбка — форма сделки. Мама сияет, будто её слова о заботе и благополучии — правда, а не хорошо разученная партия. И, может быть, Белла тоже поверила бы — если бы не знала, как легко родители подписали тот чёртов договор дарения. Как отец подлил шампанского — «за удачную сделку». Как мать улыбнулась — облегчённо, почти с нежностью. Белла сглатывает. Горло жжёт. Её вот-вот вывернет — не физически, нет, а наизнанку. — Лестрейндж! — Голос Розье разрезает воздух. Мелкий, звонкий спасательный колокол. Он машет рукой, подбегая по аллее. — Нужна твоя помощь! — Простите, миссис Блэк, — Родольфус тянет слова с ленивой изысканностью, как будто растягивает удовольствие. — Был рад повидаться, но вынужден покинуть вас. Пообещал помочь Оливеру с докладом по нумерологии. — Конечно, я всё понимаю, — отвечает мама, вся в свете и гармонии. Даже прощание у неё — отрепетированное до миллиметра. Родольфус сжимает руку Беллы. Большой палец скользит по коже — медленно, с нажимом. Она чувствует, как кожа под ним словно пузырится, вздувается, горит. Как будто он оставляет след, ожог, который не исчезнет. Он доволен собой. Он всегда теперь будет доволен собой. — Белла, не забудь о вечеринке у профессора Слизнорта, — он бросает это через плечо, почти играючи. Как подачку. Ледяной ветер кусает щеки, пробирается под мантию. Белла дрожит. Не от холода. Она поднимает ворот — запах ткани спасает. Тот самый запах — тёплый, терпкий, густой, пропитанный корицей и тьмой. Его запах. Его присутствие. Его власть. И — да — его покой. Белла утыкается носом в воротник, вдыхая глубоко. Слишком глубоко. Этот запах умел заглушать всё. Он был опасным, тянущим, как магия, что манит за грань. И она не сопротивлялась. — Я помню, — произносит она. Голос — сухой, хрупкий, будто готов рассыпаться под собственным весом. — Я помню. Белла оборачивается, провожая взглядом Лестрейнджа, который идёт к ожидающему его Розье по мраморной лестнице. Движения у него нарочито неторопливые, самодовольные. Она следит за ним, пока не убеждается, что он достаточно далеко. Только тогда позволяет себе выдох — короткий, неровный. И в этот момент видит его. Глаза. Затянутые самым чёрным, густым цветом — как бездонная пропасть, в которой не отражается ничего, кроме его тьмы. Без раздражения, без гнева, без насмешки. Только пустота. Белла застыла. Сердце сбилось, будто пропустило удар. Мир вокруг — разговоры, холод, мамино сияние — рассыпался. Она почти рванулась вперёд, наплевав на всё. Этот взгляд тянул к себе, требовал, чтобы она что-то сделала, чтобы хоть как-то исправить… это. Но он прерывает её колебания. Том резко бросает что-то на лестницу — звук гулко отзывается в камне, — а потом, не оглядываясь, исчезает за дубовой дверью вестибюля. Воздух сразу становится тяжелее. Белла поворачивается к матери — лицо безупречно спокойное, то самое нейтральное выражение, за которое её всегда хвалили. — Так у вас всё хорошо? — в голосе матери — довольство. Тёплое, липкое. Пахнет жасмином и иллюзией благополучия. Белла опускает взгляд на ладони: красные, иссушенные холодом, но это уже не имеет значения. — Я как раз хотела сказать, мама… — голос звучит почти ровно, хотя внутри всё гудит, — это письмо — шутка. Она чувствует, как слова режут горло изнутри. Ей нужно уничтожить боль, заглушить то, что горит под кожей. Не потому что она боится — потому что не хочет причинять боль им. Тем, кто и стал причиной её собственного надлома. — У Грейс просто странное представление о юморе, — мама смеётся. Смеётся по-настоящему. — Передай ей это, пожалуйста. — Обязательно, мама. Опустошение накрывает внезапно — без предупреждения. Как будто кто-то нажал выключатель, и весь мир погас. Остаётся одна мысль — нужно догнать его. Том не мог уйти далеко. Она делает шаг назад. — Если бы это письмо увидел отец… Это была бы катастрофа, Беллатриса. Думаю, ты осознаёшь это. — Конечно, мама, — ещё один полушаг. Назад. Она смотрит вниз, на узор следов в снегу. Белый, утоптанный, с прожилками грязи. Ей чудится, что линии складываются в очертания Грима. Но страха нет. Возможно, потому что всё уже решено. Она упустила момент, когда могла закричать. Когда могла вывалить матери всю правду — чтобы хоть раз услышать, как та защищает её, а не отца. Теперь поздно. Часть Беллы даже хочет, чтобы письмо попало к отцу. Пусть он выжжет из неё всё — это чувство, эту слабость, эту нежность, имя, которое жжёт язык. Пусть сотрёт её с фамильного гобелена, как пятно. Он умеет стирать. И всё же… даже тогда Родольфус не отказался бы от помолвки. Он хотел её слишком сильно — теперь это стало очевидно. Белла снова ощущает на губах вкус его поцелуя — сладость, превращённую в яд. Он всегда вторгался в её пространство, касался, метил, как собственность. А этот поцелуй при матери — был не жестом страсти, а демонстрацией власти. Она стояла, чувствуя, как где-то внутри тихо рвётся тонкая нить. Сейчас Том был её слабостью, и Белла знала, что не может себе этого позволить. Она не должна была думать о нем так. Между ними не было будущего. Это был её грязный секрет, и Том должен был принять эти правила. Но, кажется, он даже не собирался этого делать. Он играл по своим. — Хорошо, милая, — голос матери мягкий, певучий. Её ладонь скользит по щеке Беллы — нежно, как всегда. Слишком нежно. От этого хочется отпрянуть, закричать, сбросить кожу. — Ты такая красивая, Беллатриса. Белла улыбается. И впервые в жизни не чувствует собственного лица. — Раз у вас всё в порядке с Родольфусом, мне пора, — мать поправила кожаные перчатки. Пальцы двигались плавно, будто дирижировали воздухом. В этом движении было что-то ритуальное: последний штрих перед возвращением в мир, где всё должно быть безупречно. — У нас с Вальбургой сегодня чаепитие. Девочкам привет передай. — Конечно, передам, мама, — Белла кивнула, и кивок вышел слишком резким. Как у человека, который соглашается не из вежливости, а из отчаяния. Поцелуй в висок — формальность, последняя проверка на послушание. Тёплая ладонь на затылке будто удерживала — мягко, но крепко, словно предупреждение: останься той, кем тебя сделали. Она не стала ждать, пока мать дойдет до ворот. Развернулась. Воздух хрустнул от холода. На ходу подняла книгу по зельеварению — ту, что обещал Том. Обложка тёмная, промокшая, пахла снегом и металлом. Страницы влажные, липнут к пальцам, словно дышат. Она подумала, что это можно исправить — просушить, разгладить, вернуть им форму. Это можно было исправить. Она хотела верить, что всё можно исправить. Она побежала. Мантия Тома — длинная, чужая, слишком тяжёлая — путалась в ногах, будто удерживала её, шепча: остановись, глупая. Но она бежала. Потому что знала: если остановится сейчас, то уже не дойдёт. Если не поговорит — всё исчезнет, и останется только пустота, где раньше был он. Она уже видела его спину. Тёмный силуэт, очерченный светом из окна. Снежные хлопья тают на его плечах. Она едва не выкрикнула имя — Том — но звук застрял, обжёг горло и осел под языком. Имя нельзя произносить. Имя — это обещание, а она не имеет права больше ничего обещать. Он свернул за угол. Белла последовала за ним. Кабинет был заброшен: холодный, пропитанный пылью, с провалами тьмы в углах. Едва она вошла, почувствовала — воздух дрожит, как будто сам замер, чтобы не мешать. Он стоит спиной, вытаскивая сигарету. Здесь нельзя курить. Но она молчит об этом. Огонёк отразился в стекле — красная искра, как пульс его гнева. Комната наполнилась запахом — палёной корицы, дыма и чего-то тёмного, металлического, как вкус крови на языке. Белла вдохнула — и будто напилась им, до головокружения. — Том, — её голос — едва слышный, будто сломался на вдохе. Он не обернулся сразу. Только выдохнул дым — и тот пополз вверх, как призрак. — Что тебе нужно? — он произнёс это так спокойно, будто спрашивал цену ингредиентов. И всё равно в каждом слове звенело раздражение. Или, может быть, отвращение. Он медленно повернулся. Смотрел прямо — и мимо. В его взгляде не было ничего человеческого: только бездонная, идеально гладкая чёрная поверхность, в которой не отражается даже свет. Она вновь глотает дым, слыша звук земли дробящейся о заколоченный гроб. — Просто поговорить, — сказала она, и сама поняла, как это жалко звучит. Поговорить. С тем, кто умеет только приказывать. Сердце било глухо, с перебоями. Каждый удар отдавался в висках, в пальцах, в груди. Она чувствовала его пульс даже в горле, словно собственное сердце пытается задушить её изнутри. Белла отвела взгляд, потому что не могла выдержать его равнодушия. Она всегда думала, что привыкла к холоду. Но его холод был иного рода — не природный, а сотканный из воли. Так может глядеть лишь тот, кто однажды решил: чувства — слабость, а слабость нужно убивать. Она отвела взгляд, будто надеялась, что так избавится от напряжения. Взгляд упал на стеллажи вдоль стены. Книги стояли ровными рядами, мертвенно-безмолвные, покрытые пылью, как надгробья. Они будто осуждали её — за слабость, за человеческое. — Говори, — его голос сухой, без эмоций. Ни вопроса, ни интереса — просто разрешение. Она замялась, не зная, как начать. Как объяснить то, чего сама не понимает? Белле казалось, она буквально почувствовала, как воздух в комнате стал гуще, словно её лёгкие пытались тянуть возможность дышать сквозь этот удушающий туман с последних сил. Её руки неловко развернули книгу, сжимая пальцами влажные края переплёта. На форзаце чёрные чернила резко выделялись на фоне пожелтевшей бумаги: Собственность Принца-полукровки. Она проводит пальцем по строкам — чернила уже впитались, но кажется, будто ещё живы. Белла сжала книгу сильнее, ногти впились в бумагу. Вряд ли Реддл, назвал бы себя так. Он был скорее король, чем принц. И почерк не его. Слишком ровный, слишком чужой. Она пролистала страницы, останавливаясь на заметках, аккуратных, продуманных, почти гениальных. И это было удивительно, как кто-то был настолько продвинут в зельях, явно превосходя её. Но точно не Тома. Том не шевелится. Только следит. Каждый её жест — под микроскопом. Она ощущает этот взгляд кожей, позвоночником, дыханием. Как будто он читает её так же внимательно, как она — страницы. Он курил. Она горела. И от их огня не осталось ничего, кроме пепла. Она закрывает книгу. Обложка хлопает — звук, как выстрел. Всё, что она хотела сказать, рассыпается. — Спасибо. Это действительно… сокровище. — Ага, — отозвался он, туша сигарету прямо о поверхность стола, оставляя на нём обугленный след, не удостоив её даже малейшей реакции. — Она не моя. Просто позаимствовал. Думал, тебе будет интересно. Его голос — отрывистый, усталый, как будто она ему надоела самой идеей своего существования. Он кивает в сторону двери. — Если это всё, проваливай. Она могла дать голову на отсечение, что не хотела развивать эту тему, ведь сейчас это было подобно риску вытащить чеку из гранаты, надеясь на её дефектность — ведь в механизме воспламенения могли быть неполадки. Но у Реддла не было проблем с поджиганием её заживо. И в этот миг, она попросту не могла захлопнуть рот вовремя. — Я не знала, что он меня поцелует! Это было сказано, так поспешно, что буквально становилось неразборчивой ахинеей. Как вскрик животного, наступившего на капкан. Звук, в котором нет слов — только отчаяние, жажда быть понятой. Но сейчас ее беспокоило только то, чтобы это не было похоже на то, будто она мямлит. Выключая другие естественные потребности, например к самосохранению. Реддл хмыкнул. Это был не смех. Это было короткое, безрадостное сжатие воздуха — как если бы он выдохнул всё терпение, что у него осталось. Челюсть под кожей напряглась, линия скула заострилась, будто под ней скользнуло лезвие. Белла поймала себя на том, что смотрит на него так, как смотрят на рану: с ужасом и с желанием дотронуться. И Белла боится, что тоже заражена какой-то болезнью, точно как у матери, усиленный штамп, который в конце концов начал передаваться воздушно-капельным путём, ведь ей чертовски хотелось прикоснуться кончиками пальцев к этим четким линиям. А может это простуда от переохлаждения, и у неё попросту поднялась температура. Она пошевелила пальцами ног, ощущая как вода растекается по обуви. — Это выглядело не так со стороны, — медленно сказал он, почти лениво, но в каждом слове слышалось усилие. Он разрывал паузы — как будто нарочно, чтобы она почувствовала каждое расстояние между ними. И это подстегнуло в Белле желание доказать. Втолкнуть в него эту правду, которую он не хотел сейчас принимать. Чиркая сырыми спичками, надеясь что подействует, опустошая этот чертов коробок. — Он появился из ниоткуда! — голос дрожал, но она не остановилась. — Там была моя мать, я растерялась. Я бы никогда его не поцеловала, Том! Она сделала шаг ближе и Том отошел, упираясь ногами в стол. И если у другого любого эта реакция выглядела, как страх, то Том, просто не хотел сокращать дистанцию. И это чувствовалось хуже, чем отмороженные пальцы на руках. — Да? — его голос стал холоднее, чем воздух между ними. — Да, я думала ты знаешь это, — она нервно прижала ледяную ладонь ко лбу. Ей казалось, что у неё жар. Так ей хреново. — Ты всё-таки был в моей голове, Том. Он не ответил, но угол его рта едва заметно дрогнул. Белла шагнула ближе. Слова вырвались из неё с таким надрывом, будто каждая буква обдирала горло изнутри. — Я выбрала поцеловать тебя летом. Лишь бы не целоваться с Родольфусом. Молчание вязло, как чёрная кровь в снегу. Белла вдруг вспомнила ту ночь — огромный, уродливо-близкий диск луны, пряный запах роз и вина, влажную траву под босыми ступнями. Тогда, завязывая ленту на её глазах, Андромеда невидимо наложила на неё чары истончения, пока никто не видел. Белла планировала продолжать кружить по саду, пока не появится Регулус. Но когда он вошёл в сад, она ощутила, как воздух вокруг стал плотным, как будто сама земля перестала дышать. Что-то в ней щелкнуло, и вдруг она поняла, что это будет забавно — поцеловать его. Холодного, отстранённого, недоступного. Она думала, что выиграет, но сейчас она поняла, что проиграла. Что уже выбрала его, не зная, что это выбор. Белла часто думала об этом после третьего курса. Размышляла, почему тогда так и не решилась поцеловать его. Поэтому она солгала. Сделала вид, будто не узнала. И поцеловала его. Без усилий, без настаивания. Просто попробовала — как нож прижать к горлу на проверку, не порежет ли. Ей не хотелось, чтобы он оттолкнул её. Казалось, он был слишком близок к этому. И, возможно, это и стало той точкой, после которой она продолжала слишком усердно рисовать ещё одну, две, пять… десять, сто. Потому что каким-то образом они оказались здесь. Он — злой. Она — потерянная. И возможно сегодня она вновь дорисует пару сотен точек. Чтобы наверняка это имело продолжение. Чтобы эта история навсегда осталась незавершенной. Ей казалось, что если они будут достаточно близки, он успокоится. Сделав еще один шаг, она увидела, как Том предостерегающе поднял бровь. Он никому не доверял. Но ей чертовски хотелось быть исключением. — Если бы всё это было правдой, ты бы не согласилась на это, — он качнул головой, как будто смывал с висков абсурд. — Ты бы прекратила эту хуету. Его голос был ровным, но в этой ровности чувствовался металл, ломавший рёбра. Он провёл рукой по лицу, выдохнул глубоко, как человек, который пытается не закричать. — Я не могу отказаться. Ты серьезно думаешь что если бы у меня был выбор, я бы согласилась на…это? — она пыталась сдерживаться, собирая терпение и гордость по крупицам, блокируя эмоции, фильтруя всё, что на самом деле думает об этом, ей не хотелось быть похожей на животное, которое загнали в угол. Его лицо каменно-холодное. И Белла поняла, что бесполезно пытаться подойти ближе. Она остановилась, стиснув кулаки, как будто могла сдержать этим желание сократить эту бесконечную пропасть между ними. — Да, — произносит он, шипя, — потому что у тебя есть выбор. Я говорил тебе об этом. В той самой комнате, с потерянными палочками. Ты ни разу не подняла эту тему после. Ни единого, нахуй, раза. — Господи. Нет, нет. Никогда не было. — Беллатриса качает головой, её волосы спутываются и прилипают к губам. — Моя семья… мой отец… он выжжет мой портрет из семейного гобелена. Эти слова, вырвавшиеся в горячке, звучат убого. Жалко. Правда всегда звучит так, словно ты ничтожен. Беллатриса слышала, что честность всегда проявляется, как опухоль, которая в конечном итоге станет смертельной. Она распространяет в тебе побегами метастаз, и дальше будет только хуже, раз она пошла на это. Том молчал. Его глаза оставались пустыми. Белла чувствовала, как её дыхание рвётся. Она видела их обоих со стороны: он — неподвижный, как статуя, она — рассыпающаяся, как глина в холодной воде. — Пиздец, потеря века, просто, — наконец произнёс он, и в этих словах не было ни злости, ни смеха. Только пустота. Пустота, которая была хуже проклятия. Потому что проклятие можно снять. А пустоту — нет. Для Беллы это не было потерей. Точно не выжженное лицо на гобелене. Потерей было оборванная связь с семьей. Потому что её попросту бы стерли из их жизни, будто она никогда и не существовала. До мельчайших деталей. Она стала бы символом стыда, воспоминанием, которое лишь на мгновение заставляло бы замереть веселые разговоры в разгар праздника. А потом бы снова раздавался звон хрусталя, и все продолжали бы играть роли, притворяясь, что эта утрата не трогает их, не причиняет боли. Потому что так полагается. Потому что чистота крови вовек. Она не хотела даже представлять, как мать улыбается на празднике, глядя через её отсутствие, как сестры кружатся среди гостей, а Регулус, словно отражение её утраченной части, бесстрастно машет рукой. Ведь они были всем, что она когда-либо знала в этом безумном мире. Она бы скучала по ним. Ведь заставь её выбирать…она бы всегда выбрала свою семью. — Запретит видеться с мамой и девочками… и это в лучшем случае, — шепнула Белла, морща нос, ощущая горечь, поднимающуюся к горлу, обжигающую как растворённый лёд. Том склонил голову влево, и в его движении было что-то игривое, потому что это совсем не касалось его, для него это было просто глупо, трусливо, слабо. Черт, ей нужно было заткнуться. Ведь в этом не было ни малейшего смысла. Он не понимал. Он даже не пытался. — А потом он меня найдёт, — голос Беллы дрогнул, но она продолжила, сжимая ладони, пока ногти не впились в кожу. — Я даже боюсь представить, что он сделает. А потом я всё равно выйду замуж. Потому что он так сказал. Потому что договор подписан. — Я бы сделал так, чтобы он не нашёл, — его голос упал до опасного шёпота, тяжёлого, как свинец на дне воды. — Или ты правда не понимаешь, что я могу? Она не верила. Вернее — не могла позволить себе верить. Том был хорошим волшебником, да. Но её отец… он играл грязно. Грязнее, чем любой семнадцатилетний мальчишка, каким бы гениальным тот себя ни считал. Он бы не смог, и тогда отец мог бы убить их. Он бы даже не задумался о помиловании. Он бы вообще ни о чем не задумывался в тот момент, кроме, как о том, чтобы отбелить фамилию Блэков. А в их кругах это вообще не касалось большой стирки и отбеливателя. Что-то отбелить можно было лишь пролившейся чистой кровью. Настоящей, чистой. Пролитой. — Ты не смог бы, — выдохнула она, едва слышно, больше самой себе, чем ему. — Ты не знаешь его. — Такой высокий и ебанутый? — он прищурился, едва заметно сжимая губы. — Я знаю его достаточно. Эта комната начинала буквально душить её, стены сжимались вокруг, как жесткий обруч. Воздух становился все тягучее, впитывая в себе их злость, отчаяние, безысходность, сжимая её горло, лишая возможности хоть как-то дышать. — Том… — Беллатриса шагнула вперёд. Каблук скрипнул о пыльный пол. Рука дрогнула — нелепая, болезненная надежда, что прикосновение способно склеить его злость, разгладить напряжение на скулах. Вернуть хотя бы на полчаса назад. В Башню старост. В ту зыбкую, хрупкую теплоту. Он схватил её запястье. Белле показалось, что кость хрустнула. Боль вспыхнула по всей руке, пробегая холодными иглами вверх. — Не смей прикасаться ко мне, — его голос рычал низко, хищно. — Никогда. От его слов веяло холодом, как от зимнего ветра. Он резко отбросил её руку, будто она была смертоносной для него. Белла пошатнулась, и только упрямое желание не упасть перед ним удержало её на ногах. — Ты мне противна, — прошипел он, и черты лица исказились так, что стало невыносимо смотреть. — Всё, что о тебе говорят… блядь, это правда. Ебаная правда. Я не верю ни единому слову из твоего рта. И не смей, слышишь, не смей ко мне больше подходить. Поняла? Я тебя ненавижу. Она сделала шаг назад, прижимая спазмирующую болью руку к груди. Потому что сейчас, там болело чуток сильнее. Ей хотелось думать, что это попросту холодовой паралич. Она слишком долго была на улице, а в комнате достаточно тепло, чтобы она ощутила колющую боль. — Я не люблю его, — выдохнула она, и не узнала свой голос: хриплый, сломанный. — Слышишь? Её слова зависли в воздухе, словно догорающая последняя спичка, не способная больше разжечь пламя. Том молчал. Его глаза стеклянные, мёртвые, словно он смотрел сквозь неё в пустоту, где она уже не существовала — Ложь! — ударил его голос, как плеть. Белла вздрогнула, будто по коже прошёлся ожог. Его пальцы вцепились в спинку стула, так, что дерево застонало, треща. Хладнокровие, которое всегда держало его, расползлось трещинами, и наружу прорвалась ярость — сырая, дикая, страшная. Стул взмыл в воздух, грохнул о стену и разлетелся осколками. Один из них чиркнул её щёку. Тонкая полоска крови — как подпись под его словами. Белла вздрогнула, но взгляд отвести не смогла. Он был страшен. И впервой — чужой. — Не смей! Никогда не смей лгать мне, Беллатриса! — он почти кричал. — Зачем было всё это? — она и не понимала, что произнесла вслух, она не хотела падать ещё ниже. — Мне просто было забавно узнать, как это трахать испорченную вещь. Это была просто игра, — тянет последнее слово с такой жестокостью, что оно почти дробит ее барабанные перепонки. — Развлечение, Беллатриса, — угол его губы дергается вверх, ухмыляясь. — И знаешь это было хуёвым экспериментом. Мне было противно. Мерзко. Ты мерзкая. Белла ощущает, как его слова пронзают ее где-то в районе легких, хлестко, словно бичом, оставляя рваные раны, очень похожие на шрамы матери, которые дарил ей отец. Она никогда не знала, что может оставлять такие борозды между кожей. Но теперь…. — Том, выслушай меня хотя бы, пожалуйста… — Не приближайся ко мне, — резко перебил он. Его голос опустился до угрожающего шёпота, от которого мурашки пробежали по её коже. — Не разговаривай со мной. И даже не смотри на меня. Я сделаю вид, что тебя не существует. Он вновь щелкнул портсигаром, выуживая сигарету, словно пытаясь отвлечься, но даже это движение было пропитано гневом. Он покрутил её между пальцами, заставляя вспыхнуть, но та тут же сгорела, осыпаясь пеплом. Беллатриса замерла, моргнув, словно этот миг вытянул из неё всю жизнь. Она смотрела на него, но уже не видела. Слова, которые она слышала, были последним напоминанием о том, почему она не открывалась другим. Почему не позволяла себе быть уязвимой. Близкие не требуют объяснений. Близкие не делают больно. Тогда почему же? Почему она не могла перестать чувствовать, как его слова разрывают её изнутри? — Да? — шепчет она. — Отлично! Отлично! Потому что ты портишь мою жизнь. Потому что я оказалась во всей этой ситуации из-за тебя и Грейс, — она скинула мантию отшвырнув её ногой в его сторону. — Так что, — Белла указала на него длинным ногтем, — это моя прерогатива делать вид, что тебя не существует, Реддл. И поверь, я профи в том, что касается игнорирования людей. Она захлопнула дверь с такой силой, что как минимум должен был обрушиться потолок. Но нет. Обрушилась только она.