Потерянный король придуманного королевства

Она сжала пальцы вокруг тонкой хрупкой ножки бокала, выхватывая его прямо с подноса, который ловко лавировал между гостями, и в этот момент голоса вокруг неё начали нарастать, подгоняемые алкоголем, словно только крепкие напитки могли помочь всем этим людям хотя бы на время выжить в этой душной, фальшивой атмосфере вечера. Шампанское на вкус оказалось неожиданно кислым, точно несвежая, горькая правда, которую приходится проглатывать через силу, потому что иначе она просто не смогла бы выдержать постоянное присутствие Родольфуса рядом с собой, его взгляды, его дыхание и ту неловкость, которая теперь пропитывала каждый их разговор. Его глаза то и дело возвращались к ней каждые тридцать секунд, а потом снова прятались в глубине бокала, где он якобы тщательно изучал оттенок вина, словно пытался таким образом сбежать от собственной неловкости, той самой, что поселилась в нём с момента того унизительного поцелуя, который он позволил себе на глазах у её матери. Возможно, он жалел о содеянном, потому что вел себя как полный идиот. Это раздражало её ещё больше, ведь для неё тот поцелуй не значил ровным счётом ничего — всего лишь незначительная мазня на полотне того конченного дня, которую она с радостью стерла бы, если бы могла. — Ты выглядишь напряжённой, — его голос, слишком близкий, срывающий кожу своим теплом. Он наклонился так низко, что дыхание скользнуло по мочке её уха, оставив липкий след. — Может, хочешь выйти проветриться? Его ладонь скользила по ее неприкрытой тканью спине, и сейчас она жалела, что выбрала это атласное платье, а не что-то более закрытое. Ведь, его касания чувствовались, как издевка. Она ненавидела быть разменной монетой, подарочной игрушкой, выданной в руки мальчику, которому «повезло» закончить семестр без троллей. Она ненавидела уязвимость. Особенно рядом с ним. С будущим мужем, которому хватило смелости поцеловать её только в присутствии матери, пользуясь тем, что она не могла дернуться, не могла оттолкнуть, не могла позволить себе новый поток подозрений и упрёков. Это выглядело как слабость. Унижение. Как будто он подгадал момент, когда её руки были связаны. Жалкий, абсолютно инфантильный поступок Рудольфуса испортил всё. Даже то что она полагала было дружбой. Потому что только эта дружба была якорем за который она могла ухватиться, зная, что он её не станет ущемлять. Но теперь всё это тянуло её на самое дно. Её живот снова скрутило от отвращения к своей беспомощности. — Ты слишком близко, Родольфус, — холодно ответила она, стараясь удержать голос спокойным, хотя всё внутри неё кричало сделать шаг назад, убежать, сделать миллион шагов хоть куда-нибудь, лишь бы оказаться как можно дальше от него. Она сделала глоток шампанского, задерживая его во рту, чувствуя, как пузырьки лопаются на языке. И её терпение тоже. — Я всего лишь пытаюсь помочь, — сдержанно произнёс он и, едва заметно, сделал шаг в сторону, но руку со спины не убрал. Всё мальчишки должны знать, кому принадлежит эта цацка. Раньше его стремление угодить ей казалось забавным — жалкой, но безобидной игрой. Теперь же оно походило на петлю, затягивающуюся на горле. Белла отводила взгляд, будто играла в собственную версию шахмат: каждый шаг — лишь бы не пересечься глазами. Она выбрала свечу — наблюдала, как воск стекает вязкими каплями, пачкая позолоченный подсвечник. Какая-то вульгарная аллегория их будущего: изысканная форма и грязная суть. Дерьмо. Она знала — стоит ей поднять глаза, чуток повернуть голову влево, и она встретит там не Родольфуса. Его холод, его пустота, его презрение — уже сидели в её венах, в теле, в коже. И каждое движение Родольфуса, каждое касание его ладони, тёплой и человеческой, ощущалось издёвкой. Потому что реальнее был не он, а тот, кто стоял за её спиной, словно привидение, — Реддл. Он не касался её, но синяки были его. — У меня всё под контролем, Родольфус. Твоя забота здесь лишняя, — её голос звучал ровно, как натянутая струна, но внутри было слишком много резонанса, чтобы не дрожать. — Забота? — Родольфус прищурился, и в его взгляде не было никакой злости, только детская уязвимость, которую он тщательно прятал за взрослыми манерами и привычками. Голос его стал тише, почти виноватым, словно он всерьёз боялся, что любое неосторожное слово может оттолкнуть её навсегда. — Ты ведёшь себя так, будто я твой враг. Она скорее вонзила бы шпильки в собственные глаза, чем позволила себе хоть на миг обернуться и встретиться взглядом с тем, кто стоял за её спиной — Реддл. С его лукавой, чуть перекошенной ухмылкой, которую невозможно было стереть ни руками, ни памятью. Его слова продолжали звучать в её голове, как навязчивая молитва — монотонная, разъедающая, такая же ненужная, как и вера в то, что кто-то когда-то спасает. Если быть честной, Беллатриса давно не верила ни во что. Но память — та дрянь, которая всегда играет против тебя. Поэтому весь этот бесконечный вечер она заставляла себя цепляться глазами за окружающий интерьер, словно только позолоченные углы карнизов, фальшивый блеск тяжёлого хрусталя, безупречно выглаженная рубашка Родольфуса и его тщательно уложенные, волосок к волоску, волосы могли стать для неё единственной опорой в этом тонущем мире. Всё это стоило ей такого невероятного, выматывающего усилия самоконтроля, что она даже не подозревала раньше, насколько мало на самом деле осталось в её арсенале настоящего самообладания. Понимание, что конец близок, чувствовалось чуждым, липким, будто запах протухшей розы. Её разум выстраивал хрупкую иллюзию защиты — тончайшую оболочку, чтобы не развалиться в прах прямо здесь, под музыку, смех и звон бокалов. Потому что каждый день она была на грани разрушения того, что ещё оставалось от неё. Её глупые мысли о том, чтобы снова заговорить с Томом, проходили через эту защитную оболочку, превращаясь в поток убеждений, что было достаточно унижений с его стороны, чтобы ей хватило сил прекратить эту связь, и её уверенность оставалась крепкой, как растения, преобразующие свет в зелёный. Боже, как тяжело было продолжать этот самообман. Каждая её мысль трещала, как ледяная корка под сапогом. Оболочка держалась на гордости — той хрупкой субстанции, которая казалась ей единственным, что ещё у неё осталось. И на нелепой надежде, что Реддл — он ведь умный, хладнокровный — окажется разумнее, чем она сама. И тогда… она простит. Конечно простит. Она всегда прощала. Даже то, чего прощать было нельзя. — Я просто пытаюсь понять, что происходит, — голос Родольфуса вторгся в её уши так неуместно, что она едва удержалась от кривой усмешки. Он говорил слишком мягко, слишком неуверенно, как мальчишка, которому подарили нож, но он боится порезаться. — Почему ты так далека? Мы должны работать над этим, ведь наши родители… Родольфус покачал головой, не отводя взгляда. Ей это действовало на нервы, хотя бы потому что она напрочь забыла о чем они вообще говорили, так это было скучно, до ужаса. Ей хотелось закричать, потому что все вокруг было мыльным пузырьком. Ей хотелось прихлопнуть его. И так будет ещё не меньше десятков лет её жизни. Его искренность была не тем, что она смогла бы сегодня вывезти, не сварив себя после живьем. — Наши родители хотят, чтобы мы поженились, — перебила она. Голос звучал так сухо и натянуто, что воздух вокруг похолодел. — Это их желание, а не наше. И обсуждать его сейчас, среди этих людей, — не стоит. Она видела, как тщательно он искал слова, которые могли бы выразить его чувства, но не находил их. Белла видела это в его подрагивающей вене на виске. Лестрейндж выглядел как чертова радость свекрови, пронизан лоском, манерами, всеми теми вещами, которые должны были бы нравится, и ей в том числе. Она видела завистливые взгляды девушек и с лёгкостью представляла, как каждая из них мечтает оказаться на её месте. В их обществе удачно выйти замуж — это вершина мечты для каждой девушки из уважаемой семьи… Быть желанной. Но Белле не хватало вибрации между лёгкими, адреналинового удара, проникающего в кровеносную систему. Глянец Родольфуса был абсолютно не тем, что могло бы заставить её чувствовать. — Беллатриса, я сам этого хочу. Быть с тобой — это не навязано родителями. Чёрт возьми! Это был худший момент, чтобы Родольфус начал раскладывать свои чувства перед ней. У неё не было ни сил, ни желания воспринимать это. — Я знаю, — произнесла она, и в тот момент ей показалось, что лучше бы она промолчала, потому что звучало это так, будто от его чувств у неё осталось лишь отвращение. Но она точно знала, что в этом была и доля жалости. Родольфус наклонился и поцеловал её в щеку. Она позволила ему это, скорее чтобы подтвердить то, что и так уже знала. И это по-прежнему было безжизненно. Она была уверена, что его поцелуй не смог бы спасти её, даже если бы к нему подключили дефибриллятор на максимум. Они не вызывали у неё никаких чувств. А еще они не оставляли микротрещин и припухлости. Она коснулась губы, и резко одернула руку, разглядывая красный след помады отпечатавшейся на указательном пальце. Это не была кровь. Она тяжело выдохнула. Естественно тихо. Скоро всё это станет её рутиной — вылизанной до блеска. Поддержание уюта, одинаковые завтракообедаужины в компании человека, которого она не сможет ни возненавидеть, ни полюбить. Просто бесконечный цикл: сервированные тарелки, вежливые реплики, чужая жизнь, натянутая на неё, как перчатка не по размеру. Она опрокинула остатки шампанского, оставив бокал на ближайшем столе. Язык покалывала кислота. Регулус махнул ей с дальнего угла зала, привлекая внимание. Указав пальцем на пролетающий поднос, Белла благодарно кивнула. Он схватил два бокала и направился к ним. Белла облегчённо выдохнула; Регулус был единственным, кто мог хоть как-то стабилизировать их натянутое общение с Лестрейнджем. — Привет, голубки. Скучно здесь, да? — спросил Регулус, передавая ей бокал. Родольфус молчал, наблюдая, как Белла снова вертит бокал в пальцах, будто вращение могло отмерить секунды до спасения. — Радует, что после этого приёма начинается настоящее веселье, — продолжил Регулус, искривив губы в полуухмылке. — Эти маски — шедевр безумия. — Оливер постарался, — вставил Родольфус, словно ничего между ними не было. Словно их перепалка — случайный скол на фарфоре. В этом и был их мир: трещины нужно замазывать улыбками. — Он столько времени провёл в Выручай-комнате, что мог бы выучить весь учебный план. Но, видимо, вечеринки важнее. Даже не представляю, где он применит этот навык, когда его выпрут за неуспеваемость. Регулус засмеялся, запрокинув голову. Белла не раз видела, как Оливер бился в истерике перед экзаменами, потому что не успевал нагнать материал. — У него, между прочим, мотивация. Вивьен, — Регулус многозначительно поднял брови. Белла весело хмыкнула, убеждаясь, что этим шоу с масками управляет исключительно член Розье. Он всегда был довольно творческой особью. Но касалось это обычно нестандартных ситуаций, и только в те моменты, когда ему очень чего-то хотелось. — Она его всё ещё отшивает? — Родольфус фыркнул. — Не думал, что у этой малышки настолько крепкие нервы. Белла закусила край бокала. Нервы. Хорошее слово. Её собственные уже были натянуты так, что скоро должны были лопнуть — с хрустом, который никто, кроме неё, не услышит. — Крепче, чем у большинства, — тихо ответила Белла, — и явно крепче, чем у некоторых мужчин. Регулус одобрительно скосил на неё взгляд, Родольфус чуть приподнял бровь — но ответить не успел. — Молодые люди, извините, всё никак не удаётся пообщаться с вами, Белла, — профессор Слизнорт возник рядом с их тройкой, кивая так оживлённо, что казалось, его шея сейчас переломится. Он выдыхал чистый спирт — тяжёлый, липкий. Ни капли углекислого. Белла почти физически представила, как достаточно чиркнуть спичкой — и они все вспыхнут, как жертвенный костёр. — И Родольфус, — профессор расплылся в улыбке. — Так вышло, что я буквально сегодня узнал о вашей помолвке! Белла видела, как он с трудом сдерживался, чтобы не хлопнуть в ладоши. Она могла представить все эти истории, в которых профессор будет расхваливать свою роль в этом союзе. — Это чудесно! Такая выгодная партия. Просто потрясающе! — Слизнорт провел руками по бархатной изумрудной ткани пиджака. И эти слова были самыми искренними, которые она слышала. Обычно всё облекали в более приличные формулировки — чудесная пара, замечательный союз. Никто не говорил вслух то, что действительно имело значение: выгодная партия. — Примите мои поздравления! Надеюсь, в скором времени получить приглашение на вашу свадьбу! — Профессор довольно хохотнул. — Благодарим, профессор, нам с Беллатрисой очень приятно ваше внимание, — заметил Родольфус. Судя по всему, его мать тоже подсуетилась и прислала ему список допустимых ответов, потому что его слова звучали точно так же, как и её. Никакой импровизации — Боже упаси! Ей даже в голову не приходило, что это может быть настолько прогрессивной формой недоверия. Но мама любила повторять, что всё должно пройти идеально, поэтому… — Мы обязательно вас пригласим! Слизнорт протянул руку Родольфусу для энергичного, неконтролируемого рукопожатия. Белла кротко улыбнулась Регулусу в ответ на его подразнивающее лицо, которое невозможно было проигнорировать. Она впервые видела профессора таким выпившим — и, в отличие от него, это её совершенно не веселило. — С нетерпением буду ждать! — торжественно произнёс профессор. — Это будет событие года! Событие года. Её собственной смерти — медленной, вежливой, аплодируемой всеми вокруг. Она сморщила нос, почувствовав ядовито-насыщенную эссенцию лимона, которая по-прежнему вызывала застрявшую в горле тошноту. Белла дернулась от болезненного толчка острым локтем в районе рёбер. Она отшатнулась, чувствуя, как холод вина скользит по коже под тканью, оставляя влажный след. Алое пятно расползалось по белому атласу, превращая платье в символ фарса — иронично, почти в тон лицу Лестрейнджа. Регулус обнял её за талию, удерживая от очередного столкновения. Его пальцы были спокойнее, чем её дыхание. И всё же она была уверена: позади — Реддл. Даже если бы там пустовало пространство, в запахе кислого лимона всё равно проступала терпкая пряность корицы. — Ты в порядке, куколка? — Регулус наклонился ближе, и его дыхание коснулось её уха. Она кивнула. Конечно. Всегда в порядке. Даже тогда, когда хочется сорвать с себя кожу. Вокруг сгущались взгляды: слишком голодные, слишком нетерпеливые. Публика жаждала скандала, хотя бы мелкой драмы, чтобы взбодрить этот приторный вечер. Уже всем надоела история о стычке с Розье в кабинете зельеварения — требовалась свежая порция. И Белла знала, что сама становилась приманкой. — О! — воскликнул профессор, заметив кого-то позади, и мгновенно, без малейшей чуткости к накалу, расплылся в улыбке. — Прошу прощения, будущее семейство Лестрейндж, хорошего вечера! Мистер Блэк, развлекайтесь, юноша! — Он похлопал Регулуса по плечу и исчез в толпе. — Всенепременно, — отозвался Регулус в спину профессору, закатывая глаза. Белла следила, как пятна на платье увеличиваются, ровно как и её раздражение. Хотя куда уж больше. — Прости, прости, милая, дурацкая ситуация. Мне так жаль, — прошептал Родольфус, пытаясь оправдаться, вытирая свою испачканную руку платком из нагрудного кармана пиджака. — Грейс! — позвал он, но его голос терялся в окружающем шуме музыки. — Такое недоразумение. Это был идеальный повод, чтобы наконец-то завершить этот мучительный вечер. Она была готова пожертвовать даже одним из своих любимых платьев, а может, и всем гардеробом, лишь бы уйти, как можно быстрее. — Грейс, — вновь сдержанно тянет Родольфус, будто натягивая струну, заставляя блондинку обернуться. Её взгляд лениво скользнул по испорченному платью Беллы — по каплям вина, пропитавшим ткань, как кровь белый снег. Наигранное удивление, тонкая складка губ — и вот она уже играет в неуклюжую девочку, будто всё это случайность. — Кто бы мог подумать, что такая изящная девушка окажется… — он театрально вздохнул, делая паузу, — слоном на канате, — выдал Лестрейндж с натянутой улыбкой, встречая не менее искусственную усмешку Розье. Белла почувствовала, как внутри что-то хрустит — не от злости даже, а от отвращения. Эти двое, с их псевдо-дружескими шуточками, словно не замечали, как воздух между ними густеет от фальши. У них, действительно, была своя особая связь с детства — липкая, токсичная. Было чудом, что кто-то вообще мог найти с Грейс общий язык, если только не пытался засунуть его ей обратно в глотку. Регулус фыркнул от всей этой искусственной уловки Грейс и глупости Родольфуса. Внутри Беллы подавляла любую неприветливую эмоцию, желающую скользнуть по её лицу, но замолчать вовремя никогда не было важным навыком. — Да, кто бы мог подумать, — сказала она тихо, и в её голосе сквознула опасная мягкость. — Хотя, знаешь, некоторые привыкли смотреть на вещи только снаружи. Там, где меньше всего видно грязи. Родольфус сжал её запястье. Легко, почти ласково — но от этого стало только хуже. Его большой палец медленно провёл по коже, и Белла ощутила, будто по ней прошлась тонкая, ледяная змея. Если бы рядом стоял кто-то другой — возможно, этот жест мог бы успокоить. Но сейчас он вызывал лишь желание вырваться. — У тебя такое красивое платье, Беллатриса, было, — тень улыбки скользнула по губам Грейс, но в её глазах была лишь удовлетворенность от проделанной выходки. — Сочувствую твоим утратам. Это было так странно… словно пятно нельзя было убрать одним взмахом палочки. Белла склонила голову влево, снисходительно изучая Грейс. Мысли её крутились вокруг непонимания: знала ли та что-то о её истинных утратах, которые касались не одежды, а парня, который был абсолютно неправильным и невозможным выбором? Однако дерзкое выражение лица Розье говорило само за себя. Она чувствовала себя победительницей, хоть и пришла сюда явно не с Реддлом. Если бы это было иначе, она не расхаживала бы по комнате, а цеплялась бы за его предплечье, боясь задохнуться. — Тебе что, десять? — Белла закатила глаза, хоть давно привыкла к тому, что использование мозгов не входило в стандартный арсенал Розье. Блондинке были привычны длинные паузы между словами и нервный цокот каблуков. Когда та, со всех сил пыталась хоть как-то выглядеть значимой. В ответ лишь молчание, и на миг, усталость в глазах, сменяющаяся насмешкой. Они, казалось, были пробными версиями будущих нормальных людей, потому что наслаждение чужими страданиями было антиутопическим явлением. И она буквально чувствовала, как её защитная оболочка сидевшая на ней плотно, как вторая кожа, сползает запыленной пеленой. Ей с трудом удавалось отмахнуться от мысли, что такое поведение разъедает любую мораль. Могла ли она вообще позволить себе это? В конце концов, сама она была лишь пробой на пути к чему-то нормальному. Возможно, все эти размышления были просто лицемерием? Вот только, что могло ждать волшебное общество, если они продолжат оставаться глухими и немыми? Они вытравливали в себе всё хорошее, как Кэйси, распыляющая гербициды, оставляя за собой лишь пустыню без растительности, истощённую и иссушенную. Когда Розье делилась своей правдой с Реддлом, Белла чувствовала стыд и безысходность. Ей было жаль, но им с рождения внушали, что жалость должна быть им незнакома. И действительно, она ощущалась как что-то чуждое, как звук магнитофона с магловскими кассетами, болезненно зудящее от невозможности разобраться в этом устройстве. Она корила себя, что не ушла в ванную тогда, ведь ей не хотелось бы чтобы кто-то стал свидетелем ее искренности. Ей не нужно было быть свидетелем того разговора. И Грейс точно этого не хотела. Искренность была постыдной. Однако Розье… Она явно ничего не чувствовала, кроме как удовлетворения от того, что написала письмо её матери, от того к чему это всё привело, от розовато-красных клякс на белом атласе, от её гангрены хранившейся в каркасе ребер. Наверное без жалости людей, мир рассыплется, как взорвавшаяся звезда. — Даже если и так, — с пренебрежением произнесла она, откидывая волосы за спину и дергая плечом. Сегодня Розье выглядела значительно увереннее, чем на пороге Тома. — Но теперь ты знаешь, каково это, — её взгляд впился в глаза Беллы, словно проверяя, поняла ли она. — Приятного вечера, ребята. Белла сделала глоток шампанского — кислого, терпкого, будто оно настоянo на ржавчине. Пузыри обжигали горло, оставляя горечь, которая не имела ничего общего с игристым. Регулус смотрел на неё пристально — его глаза были слишком ясными, слишком трезвыми для этого вечера. Взгляд, полный вопросов, на которые не существовало приличных ответов. Белла едва заметно качнула головой: не сейчас. Объяснения только усугубили бы фарс, в котором они все застряли. — Давай я очищу платье, — неуверенно предложил Родольфус, уже тянущись к карману пиджака, где, конечно же, хранилась палочка. — Я переоденусь, — отрезала Белла, отставив бокал и двинувшись вперёд. Она прошла мимо парней, заметив, как Родольфус дёрнулся, словно собирался что-то сказать или сделать, но Регулус положил руку ему на плечо, останавливая его, чего бы Лестрейндж не хотел.

***

В спальне пахло сладковатой пудрой, тяжёлыми духами и чуть подгоревшим воском свечей, которые уже давно догорали в серебряных канделябрах. Девочки стояли перед большим зеркалом, нервно проверяя, не съехали ли маски, и в их отражениях лица казались совершенно чужими — блестящими, застывшими, словно у дорогих фарфоровых кукол, которых выставили напоказ, но забыли вдохнуть в них жизнь. — Почему ты так рано вернулась? — Нарцисса бросила быстрый взгляд на часы и недовольно поморщилась. Рано. Слово звучало почти смешно. Стрелки уже давно перевалили за одиннадцать, а ночь только-только начинала своё настоящее безумие этажами выше. — Что у тебя с платьем? — Андромеда подошла ближе, осторожно подняла край ткани. Тонкие пальцы сжали материал — вино уже въелось, будто хотело остаться навсегда. — Грейс, — коротко цокнула языком Белла, высвобождаясь из цепкой хватки сестры. Она устало присела на край кровати, закинула ногу на колено и потянулась расстегнуть ремешок туфли, словно это простое движение могло хоть немного вернуть ей контроль над собой. — Она всё никак не успокоится, — тихо заметила Нарцисса, садясь рядом и легко коснувшись её спины. Чёрт. Белла была на таком взводе, что даже это лёгкое прикосновение отдалось острой, болезненной волной по всей коже. Сегодня любое чужое тепло казалось ей острой пикой, готовой проткнуть и без того натянутые нервы. Она подняла глаза к зеркалу и удивилась, насколько непривычно грустным был цвет её собственных глаз для такого вечера, где всё вокруг должно было сиять и оставаться бездушным. — Я сама виновата, — произнесла она после долгой паузы, и голос прозвучал странно чужим. — Не стоило быть с ней такой… жестокой. Туфля соскользнула с пальцев и упала на пол с коротким, сухим стуком, поставив точку в её словах. Белла наклонилась ко второй застёжке, чтобы не смотреть ни на кого из сестёр — только на свои руки, только на тонкие ремешки, только на что угодно, кроме их глаз. — Эй, ты не была жестокой, — мягко возразила Андромеда и нежно провела ладонью по её волосам. В её голосе впервые за весь вечер прозвучало неподдельное удивление. — Это она тебя достаёт. Так не должно быть. Грейс вывела бы из себя кого угодно. Она всегда была такой. Если бы они только знали. Если бы хоть кто-то из них мог понять, что именно Белла называла своей жестокостью. Если бы могли увидеть то, что она действительно сделала. — Я спровоцировала её, — почти шёпотом призналась она. В этом шёпоте не было ни раскаяния, ни оправдания — лишь сухое, почти безжизненное признание, произнесённое так, будто говорило не она сама, а холодное зеркало напротив, которое уже не просто отражало, а безжалостно уличало. Это было из тех поражений, о которых не рассказывают даже себе. Которые закапывают так глубоко в памяти, что со временем начинаешь искренне верить — ничего этого не было. И всё же отголосок оставался, горький, как привкус железа во рту. Белла чувствовала, как где-то на самой границе привычного ей безразличия рождается нечто новое — хрупкое, болезненно человеческое, совершенно ей несвойственное. Похоже, она действительно перестала быть собой, раз вдруг начала беспокоиться об этом. Раз начала чувствовать вину за то, во что превратилась Грейс. Ведь именно она, Беллатриса, стала той причиной, по которой девчонка окончательно слетела с катушек и превратилась в злобную, мстительную суку. — Всё равно, — нарушила тишину Андромеда, — это не повод направлять на кого-то палочку. И уж тем более — притаскивать подругу, чтобы добить. Это уже чистая агрессия с её стороны, — она легко взмахнула палочкой, и ткань платья мгновенно очистилась, пятна вина исчезли без следа, словно их никогда и не было. — Вот, видишь? Ничего нет. Белла смотрела, как исчезают последние следы красного, будто вместе с ними стирались и все остальные улики — не те, что можно увидеть глазами, а те, что глубоко въелись под кожу и теперь медленно отравляли её изнутри. Но легче от этого не становилось, наоборот — внутри всё сжималось ещё сильнее, словно чистое платье только подчёркивало, насколько грязным осталось всё остальное. — Платье чистое, — произнесла она едва слышно, почти без интонации. — А всё остальное? Андромеда не ответила. В комнате на миг стало слишком тихо. Даже часы на стене будто сбились с ритма, растягивая секунды в вязкое молчание. Будто это могло помочь Белле избавиться от чувства неправильности всей этой ситуации. Конечно же нет.

***

Выручай-комната сегодня превратилась в настоящую тёмную сказку: высокие потолки исчезли в густой фиолетовой мгле, где медленно кружились настоящие звёзды, а по стенам вились живые ветви остролиста и омелы, усыпанные серебряным инеем. Пламя в огромном камине горело глубоким изумрудным цветом, отбрасывая на лица длинные, танцующие тени. Маски, заколдованные так, чтобы слегка менять голоса и черты, делали всех одновременно знакомыми и совершенно чужими. Это была последняя большая вечеринка перед зимними каникулами, и воздух дрожал от предвкушения, алкоголя и того особенного, почти отчаянного веселья, которое бывает только тогда, когда все знают — скоро всё закончится. — Ставлю на то, что он её трахнет прямо здесь, на этом бархатном диване, под всеми этими звёздами, — лениво протянул Джон, не отрывая взгляда от набирающей обороты сцены. Его собственная маска — чёрная, с серебряными воронами — слегка поблёскивала в свете камина. Он отвернулся от Розье и совершенно пьяной Вивьен Флинт, будто боялся, что это зрелище навсегда испортит ему вкус к красивым вещам. — Ставлю на то, что он так долго её хотел, что у него попросту не встанет, — крикнул Люциус, перекрикивая музыку. — Розье, мать твою, съебитесь хотя бы в альков! — Мальсибер лениво пнул Оливера носком начищенного ботинка по щиколотке, но особой надежды в этом жесте не было. Но в Оливере было что-то от голодного зверя, — слишком много желания, слишком мало мозгов. Его мотивация раздеть Вивьен прямо на глазах у всех пахла не похотью, а отчаянной попыткой убедить самого себя, что он ещё жив. — Пиздец, я серьёзно сейчас выколю себе глаза, — Малфой зажал веки пальцами и тяжело поднялся с глубокого дивана. — Пойду выпью. Кому-нибудь что-нибудь принести? — Нет, — почти одновременно отозвалось несколько голосов. — Отлично. Значит, мне больше. Джон окинул равнодушным взглядом Розье, который уже усадил к себе на колени совершенно невменяемую Вивьен. Голова девушки запрокинулась, смех звучал слишком громко и слишком хрипло, а пальцы Оливера уверенно скользили по её груди, расстёгивая одну пуговицу за другой под приглушённые одобрительные возгласы и смешки. — Это пиздец, — протянул Мальсибер, поджигая сигарету. Том откинул голову на спинку дивана, прикрывая глаза. Эти недели были какими-то ебнутыми. В голове постоянно что-то пульсировало, и избавиться от этой остроты в мозгу было непросто. Потому что, если бы, хотя бы на секунду он позволял себе не контролировать мысли, они постоянно заносили его к девушке в белом атласном платье, кружащейся в саду, между роз. Шепчущей его имя. Касающейся его ключиц. Пахнущей чистотой. Блять. Опять. Он закинул ноги на низкий столик и почувствовал, как ботинок задел что-то. Он открыл глаза, маска ядовито зеленого цвета с бубенчиками выглядела идиотски, ровно так же как и Розье решивший, что заколдовать колокольчики на вечный звон хорошая идея. Как он вообще дышал в этом безобразии? Маска закрывала всё лицо, оставляя только прорези для глаз. Том призвал маску, рассматривая её вблизи. Шут. Тот, кто может открыто смеяться над королём и остаться в живых. Тот, кто не верит ни в троны, ни в кровь, ни в вечную власть. Только в игру. Только в представление. Только в возможность на одну ночь стать тем, кем захочет. — Слишком вычурная хуета, даже для тебя, — усмехнулся Джон, устраиваясь поудобнее и подкладывая под голову бархатную подушку с вышитыми золотыми змеями. — Сказал человек, у которого часы инкрустированы изумрудами. Бубенчики тихо, почти игриво звякнули. — Подъёб засчитан, — Джон опустил взгляд и начал медленно застёгивать манжету, пряча их под тканью. — Наверно пора их снять. Регулус в последнее время действительно сходил с ума, и Том уже устал придумывать остроумные шутки по поводу его слишком заметного пубертатного безумия. Джон же выглядел подавленным последние несколько дней, и даже сквозь маску было видно, как тяжело ему даётся каждый вдох, и Том понимал, что дела идут не по плану. Он усмехнулся уголком рта, вдыхая запах перегретого алкоголя, дыма и влажных волос. — Его попустит. Любой аттракцион со временем заржавеет, — сказал он, глядя в пустоту, где давно не было ни зрителей, ни шоу. Когда она вошла — он узнал её сразу. Даже сквозь маску. Чёрная поверхность, отполированная до зеркала, будто впитывала свет. По ней извивались выгравированные змеи, сплетаясь с тонкими стеблями роз, распускающих безупречно вылепленные лепестки. Диссонанс. Только ей могла подойти такая вызывающая вещица. Потому что все равно не могла затмить Беллатрису. Её губы были окрашены в глубокий красный — впервые она выбрала цвет, который не прятал, а заявлял. И вся его злость, клокочущая последние дни, вдруг растаяла, осев горячим пеплом под рёбрами. Потому что она не могла принадлежать кому-то иному, особенно после того, как он видел её без одежды. Потому что все мысли все равно всегда возвращались к ней, о чем бы он не думал. Где бы он не был. Что бы он не делал. Иногда ему казалось, что выход был только один, это вывести её из головы, наложить на себя чары забвения. Пару раз он даже хватался за палочку. Но каждый раз не мог. Ему хотелось помнить. Мягкость её кожи. Её руки на его ключицах. Её запах. Её волосы спадающие на него. Её стоны. Блядь! Ему хотелось трахнуть её прямо сейчас. Или, может быть, ему нужно было просто трахнуть кого-то, чтобы избавиться от этой проникшей в него хуйни. Прошлой ночью одна когтевранка очень старательно пыталась сделать ему минет. Но это все не то. Когда другие прикасались к нему, он чувствовал только отвращение, желание отмыться. Миньет не был спасением. Впервые. Он даже думал, что это какие-то ебнутые чары со Спеллы. Но нет. Чары он мог бы снять. А то что было в нём — нет. — Или мне придётся пить конские дозы успокоительного, — пробормотал Джон, — потому что он, похоже, решил, что я недостаточно заёбан. Он снова бросил взгляд, убеждаясь, что Розье видит лишь гланды Вивьен. Том направил палочку на маску, меняя её цвет на черный и заставляя замолчать эти чертовы бубенцы. Он надел маску. Она плотно облегала лицо, будто была заколдована так, чтобы идеально подстраиваться под своего обладателя. — И что это будет? — спросил Джон, не отрываясь от бокала. Взгляд — настороженный, но уже смирившийся. — Немного веселья, — ответил Том. Цоканье Мальсибера не перекрыть даже если, ухом вплотную прислониться к колонке, таким оно было неодобрительным, подводящим к тому, что Том потом пожалеет, чтобы он не имел в виду под этим самым показушным весельем. Он наблюдал за ней ещё несколько секунд. Белла стояла среди толпы — неподвижная в море шевелящихся фигур, как статуя в карнавале теней. Маски мелькали, смеялись, сталкивались. Музыка гудела в костях. Она искала кого-то — и, возможно, уже чувствовала на себе его взгляд. И это был почти необдуманный шаг. Почти. Он поднялся. Выпрямился. И шагнул прямо в этот безумный вихрь, где разум терялся, а инстинкты становились честнее молитв.

***

Вокруг стробоскопы пульсировали, будто кто-то с маниакальной настойчивостью взрывал свет прямо перед глазами. Воздух был вязким от басов — гулким, как в грудной клетке чудовища. Музыка не просто гремела — она рвала уши на ленточки, давила, как слишком тесное платье, и не отпускала. От этого ей становилось дурно. Мир плыл. Или это она. Белла наугад схватила с подноса бокал — огненно-оранжевый коктейль, подозрительно похожий на химический эксперимент. Напиток был острого апельсинового вкуса обжигающего гортань. Самое главное он был холодным. Возможно — это было ошибкой прийти ещё и на эту вечеринку. Нарцисса с Андромедой разбрелись в поисках своих парней. Регулус был неизвестно где. А она… Она поймала взгляд парня. Он двигался слишком быстро и настойчиво, будто вот-вот передумает. Она почти сомневалась, идет ли он к ней или просто мимо. Его походка была агрессивной, как будто он собирался сбить её с пути. Воздух вокруг него вибрировал раздражением, будто любое прикосновение могло стать пощёчиной. Белла даже шагнула в сторону — инстинкт самосохранения всегда опаздывает, но хотя бы приходит. Не успела. Он схватил её за запястье — резко, больно. Стакан выскользнул, оранжевая жижа обдала ноги. Липко. Противно. Прекрасно. — Что ты себе позво… — начала она, но слова застряли. Приподняв маску волшебством, он дернул её за талию, притягивая ближе, целуя. Привкус терпкой корицы, смешанный с крепостью алкоголя, будто поцелуй можно было поджечь, заполнил её рот, и она выдохнула. Это было не про нежность. Это было про разрушение. Про те поцелуи, от которых потом остаются следы — не на коже, на сознании. Её сердце колотилось, как пойманная птица, отчаянно бьющаяся о ребра. Всё смешалось в стробоскопах: жар, злость, сладкий страх. Мысли дребезжали в голове. Она чувствовала, как сходит с ума. Его пальцы впивались в её талию, будто он хотел убедиться, что она не иллюзия. Синие следы на её теле будто вспомнили своё прошлое. — Ты… — она не могла собраться. Ей казалось, что сейчас всё рухнет. Он дернул маску обратно, скрывая лицо. — Пьян? Она смотрела в его прищуренные янтарные глаза, сквозь прорези маски, и если ей казалось, что он пьян, то сейчас… он был собой. В нем не было того количества алкоголя, чтоб цвет его глаз стал менее тревожным. Только слишком много ясности, слишком много правды. — Нет, — он медленно качнул головой, наклоняясь ближе, и их лбы соприкоснулись. Его дыхание было обжигающе тёплым, а голос — до невозможности уверенным. — Просто мои глаза смотрят на то, что мне пиздец как нравится. Мир на секунду будто забыл, как двигаться. Белла стояла, не моргая, не дыша, не в силах понять, что вообще происходит. Слова закружились в голове, вплетаясь в ритм музыки, как ещё одна басовая линия — громкая, вязкая, липнущая к вискам. Мне пиздец как нравится. Внутри всё дрогнуло, рассыпалось и собрало её заново — в новой, чуть более уязвимой форме. Она пыталась соорудить хоть какую-то реакцию, но мысли испарились, оставив после себя стерильную пустоту. Она в очередной раз не могла это контролировать. Контроль утёк между пальцами, а он смотрел так, будто собирался сломать все своды волшебных законов ради одной секунды — этой. И ей, чёрт возьми, хотелось, чтобы сломал. — Ты не знаешь, что делаешь… — выдохнула она, не столько ему, сколько самой себе. Ложь, завернутая в тонкую обёртку сопротивления. И… Холодный страх медленно стелился по спине. Она оглянулась — вспышки света, лица, маски, тела, танцы — никто не видел, никто не знал, что между ними происходит катастрофа. — Знаю, — он посмотрел ей прямо в глаз, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Я просто хочу быть с тобой. Сейчас. Её сердце пропустило удар. Это была неожиданность к которой она не была готова. Но, возможно и не должна была быть. Ей стало страшно — от того, как сильно захотелось поверить в это. Она не успела осознать, что происходит: чужая рука резко вцепилась в локоть и дёрнула назад. Шпилька соскользнула по липкой луже оранжевого напитка, и в следующее мгновение её тело рухнуло, ударилось о пол, а хруст стекла впился в кожу. Боль вспыхнула сразу — резкая, слепящая, будто в плоть вонзили раскалённый осколок света. — Какого хрена ты себе позволяешь, — голос Родольфуса резанул. Он толкнул Тома, но тот даже не шелохнулся. Замер, глядя на её пораненную ногу. Вена на его шее напряжённо вздулась — странно человеческая деталь, нелепая и жуткая среди всей этой демонической красоты. Толпа застыла. Стаканы повисли в воздухе — магия непроизнесённых заклинаний. Музыка вдруг показалась чужой. Тишина между ударами баса — плотная, как в гробу. Беллу накрыло ощущение — будто она тонет. Паника душила, как ледяная вода, заполняя лёгкие. Но рядом оказалась Андромеда: схватила её под руку, помогла подняться. И в тот момент Белла почувствовала, как стекло внутри кожи живёт собственной жизнью — пульсирует, как второе сердце, как чужой орган, выросший в её теле. Всё вокруг было готово разорваться. Каждый взгляд, каждое лицо тянулось к центру конфликта, как сталь к магнетиту. — Эй! — Белла пытается перекричать этот кошмар. Голос дрожит, предательски ломается. — Всё нормально! Она смотрит на Родольфуса. Маска изумрудного цвета, лощёная, блестящая — и отражение в ней: её, растерзанной, запутавшейся, всё ещё дрожащей. Всё нормально. Слова, которые она говорила себе тысячу раз — тугая повязка на рану. Но по его взгляду она понимает — он видел. Всё. Видел каждый момент. Он оборачивается к Тому и Белла замирает. В воздухе повисла невозвратность, опасность и гнев. За спиной Тома материализовался Мальсибер, палочка в его руке была сжата так, будто держать её значило сдерживать катастрофу. — Ещё раз подойдёшь к ней — я тебя убью! — Родольфус рычит, голос его звучит как сталь, чужд и бескомпромиссен. — Я клянусь всем, что у меня есть. Я не буду терпеть такой хуйни! Она почти не узнаёт его. В этом тоне нет мальчишеской бравады — там железо. Кажется, один миг — и мир действительно расколется. Белла не знает, как остановить это, и именно это ощущение — полной беспомощности — давит сильнее всего. Том ухмыляется. Она не видит этого за шутовской маской, но знает — слишком хорошо знает изгиб его губ — знала, как он любит те моменты, когда мир пахнет кровью и страхом. Его глаза темнеют, и в них разгорается пекло, с которым ничто не сравнится. Ярость и безумие, чистое, как сталь. На фоне этого Родольфус кажется мальчишкой со своими клятвами и угрозами. Беллу захлёстывает волна страха, такой сильный, что ей кажется: если вдохнёт — разорвётся. Она понимает — черти внутри Тома ликуют. Им нравится запах надвигающейся крови. Ему это нравится. Розье, с вечной насмешкой, пробивается сквозь замершую толпу, встаёт между ними: — Ребята, ну не в канун Рождества же, — руки его подняты, голос устало-ироничен. — Сомневаюсь, что кто-то мечтал о Санте с билетом в больничное крыло и бонусом в виде Помфри в ночной рубашке. Шутка повисает мёртвой тенью. Никто не смеётся. — Почему же? — лениво, почти мурлыча, бросил Том. Улыбка разрезала его лицо невидимой, но ощутимой трещиной. — Кто-то, я смотрю, давно мечтает о полноценном отдыхе. С перевязанными руками и сломанной челюстью. — Я сказал: ещё раз к ней подойдёшь — и я тебя убью. Запомни это, — Родольфус рычал так, будто из него вырывалась не просто угроза, а сама необходимость быть кем-то сильнее. — Убьёшь? — Том ухмыляется, не двигаясь. — Ты даже сейчас дрожишь. Я чувствую страх за милю. И это ты называешь угрозой? Забавно. Розье вздохнул с театральной усталостью, будто он утомлён спектаклем, в который его вовлекли. В воздухе пахло испугом и опилками — тишина перед сценой, где кто-то должен упасть. Белла понимала только одно: сейчас кто-то сломается. И это «кто-то» мог быть кем угодно — и ей самой в том числе. — Слушайте, я понимаю, тестостерон зашкалил, всё понятно, самцы, территориальные войны и прочая биология, но может, ну его? Не устраивать бойню прямо здесь? — Розье говорил легко, но в его голосе булькал сарказм: попытка загладить углы, пока углы ещё не стали вспышками красного. — Розье, — Том прищуривается, и в его голосе нежность, фальшивая, как блеск пластмассовых гирлянд. — Не вмешивайся. Я обожаю смотреть, как мальчики пытаются играть во взрослых. Это всегда забавно. Белла слышит, как рядом кто-то нервно хихикает, и звук этот режет по нервам, будто кто-то рвёт скрипкой жилы. Он резал по внутренним швам, и Белла чувствовала каждую нить. — Слушайте, давайте не на моей вечеринке, — Оливер пытается держаться бодро, но голос предательски скрипит. — Я хотя бы раз в жизни хочу просто оторваться. — Оливер, да у тебя каждый день «оторви и выкинь», — выкрикнул кто-то из толпы. Белла не видит, кто. Лица размыты, как акварель, размокшая под дождём. Толпа — комок серых теней, из которых торчат только глаза, блестящие, как лезвия. — Заткнитесь! — Оливер срывается. В его голосе — злость человека, который всегда делает вид, что ему всё по барабану, но сейчас не вывез. — Я вас умоляю. Хоть сегодня. Не рушьте это дерьмо. И снова тишина. На миг. На вдох. На удар сердца. Том поворачивает голову к Родольфусу. Медленно, будто ему доставляет удовольствие каждый миллиметр движения. Взгляд его — как нож, в котором отражается будущее, полное крови. И он ухмыляется. Родольфус сжал кулаки так, что хрустнули костяшки. Что-то ломается в нём. Потом резко развернулся и ушёл, не проронив ни слова. — Музыку! Включите наконец! — Оливер почти срывается. Возвращается к лаундж-зоне, будто ничего не случилось. И она возвращается. Грохотом, ударом в уши. Бас рвёт воздух, смех, хлопки, визгливые голоса. Всё возвращается в привычный хаос — но теперь это не веселье, а бред. Карнавал на краю пропасти. Пир во время чумы. Белла стоит среди этого, как чужая. Улыбки, танцы, вспышки света — всё слишком яркое, будто кто-то подкрутил реальность до максимума. Мир орёт ей в лицо: «Смотри, всё нормально!» — а внутри всё рушится. — Белла, твоя нога, — шёпот Андромеды резанул её по ушам, вернув в тело. Сестра крепко держала её за талию, держит. Белла опускает глаза — и видит, как из щиколотки торчит стеклянный осколок, будто кость пробилась наружу. — Чёрт… — шепчет она, чувствуя, как боль стреляет вверх по ноге. Но это только часть. Настоящее — в голове. Родольфус видел. Родольфус не простит. Он расскажет отцу. Родольфус видел. Родольфус не простит. Родольфус расскажет отцу. Мысли слетают, как стая чёрных птиц: хлопают крыльями, каркают, садятся на плечи. Каждая тяжелее предыдущей. Нога болит, но хуже всего — осознание: её жизнь стала тоньше стекла, тоньше осколка, торчащего из щиколотки. И тут Том оказывается рядом, его рука обвивает её талию с другой стороны. Прикосновение — будто спасательный круг, будто дом. Слишком привычное, слишком безопасное, чтобы сопротивляться. Ей так хочется уткнуться в его плечо и спрятаться от всего этого ужаса, но она знает — лишнее движение, лишний жест, и сплетни взорвутся, как фейерверк. Мог ли кто-то понять в таком алкогольном опьянении, кто именно прятался за масками? Вечеринка — удобный туман, в котором можно потерять даже собственное имя. В этом ведь смысл карнавала? Хрен его знает. — Иди, Андромеда, — голос Тома звучит так, что сестра тут же цепляется за неё сильнее, будто именно он и есть опасность. Словно пытается удержать её от дальнейших действий. — Я отведу Беллу в больничное крыло. Белла смотрит в испуганные глаза сестры и просто кивает, надеясь, что вложила в этот кивок достаточно уверенности, чтобы Андромеда не решила, что ей действительно нужно спасение. — Всё нормально, — шепчет Белла. Фраза, которая всегда звучала как пластырь на ампутацию. Андромеда медлит, но отпускает. Дверь Выручай-комнаты закрывается, и в тот же миг Том подхватывает её на руки. Мир чуть качается. Белла вздрагивает, утыкается лицом в его шею — горячую, солоноватую, пахнущую ночью, корицей и кожей. Его пальцы вцепляются в неё слишком крепко, будто он несёт не девушку, а что-то драгоценное, созданное не для падений. — Ты что? — её голос гаснет где-то у его шеи. — Я могу идти сама. — Нет, не можешь, — спокойно отвечает он. Словно это аксиома, которую не нужно доказывать. В его голосе ни капли сомнения. У него всегда всё под контролем. У него всегда план. Белла не понимает, как. Словно он сделан не из плоти, а из металла, в котором не существует трещин. Она пробует сопротивляться — для формы, для себя самой. Но сил нет. Сдаётся быстро. Остаётся только боль, рвущаяся из ноги, и тяжёлый гул в ушах, словно музыка вечеринки переехала за ними в коридор. — Ужасная ситуация, — шепчет Белла, глядя в темноту, где коридоры изгибаются, как вены на старых картах. — Ума не приложу, что теперь будет. Мысли о завтрашнем утре давят сильнее боли: вопросы Андромеды, разговор с Лестрейнджем, отцовский взгляд. Всё это громоздится внутри неё, превращая её в трусливую девчонку, неспособную выбраться из собственных оков. — Всё будет хорошо, — Том произносит это так, будто и правда знает. Словно вокруг лишь партия, и финал уже выстроен. Словно у него в рукаве не козырь, а целая колода. — Просто поверь мне. И в этот момент ей кажется: он действительно верит в свои слова. Верит так, что мир мог бы рухнуть — и он всё равно остался бы на ногах. Её сердце бьётся быстро, но она кивает, не находя аргументов, чтобы возразить. Возможно, впервые ей нужно отпустить ситуацию. Может, именно сейчас будет тот, кто всё уладит. Ей так хотелось верить. И она верила. Легко смогла поверить. Возможно, потому что это был он. Возможно, потому что она сейчас была не в себе. Он открывает первый попавшийся кабинет и усаживает её на парту. Дерево под её ладонями холодное, шершавое — будто земля, в которую вдавливают корни. Над потолком загораются свечи, роняя золотые отсветы на стены, и темнота становится зыбкой, почти живой. Тишина набухает в комнате, и Белла вдруг ловит себя на том, что здесь безопасно. Впервые за долгое время. Она наконец-то стягивает с себя маску, легко касаясь пальцами лица. Хотя маска была заколдованной, она чувствовала, что та будто оставила следы на коже, так плотно она прилегала. Она наблюдает, как Том откидывает свою маску куда-то в сторону, и с глухим стуком она падает в угол. Он молчит, и Белле не хочется нарушать эту тишину. Она смотрит в окно, снег лохматыми хлопьями продолжает засыпать Хогвартс. В этом году как никогда его много. — Красиво, — произносит она, не отрывая взгляда от белого покрова, который накрывает землю. — Почти как в сказке. Том стоит рядом, его силуэт освещён свечами. Он смотрит на неё, и в его взгляде читается что-то такое, что заставляет её сердце биться быстрее. — Сказки часто заканчиваются слишком рано, — отвечает он, и его голос звучит так, будто в этой комнате снег падает и внутри них тоже. Ей хочется возразить, но язык будто прирос к нёбу. Она только нервно поправляет платье, проклиная этот кусок ткани. Какое-то невезучее платье. Завтра оно сгорит в камине, и вместе с ним, может быть, сгорит и этот вечер. Том вдруг опускается на колени. Его силуэт накрывают блики свечей, и Белла ловит себя на том, что это неправильно: он, склонённый перед ней. Его пальцы осторожно касаются её ноги — движение слишком бережное для того, кого она привыкла видеть холодным, словно выкованным из стали. Эта осторожность рвёт её сильнее, чем сама боль. Она отворачивается к окну, пряча дрожь голоса: — Я не знаю, что будет дальше. Всё рушится, а я… не могу ничего остановить. — Потому что ты не знаешь, чего хочешь, Беллатриса, — его слова обволакивают низким, хрипловатым тоном. И от этой фразы боль в её рёбрах будто прорывается заново, обжигая изнутри. Он сосредоточен на её ране, нахмурен — и это выражение кажется ей почти невыносимым. Забота в его взгляде — такая явная, такая настоящая — бьёт в самое сердце. Видеть Тома таким — это как поймать редкий миг, который сгорит раньше, чем ты успеешь моргнуть. Ей хочется вдавить этот миг в память, как обугленный отпечаток: вечный, неизменный, неподвластный ни времени, ни жизни. — Всё хорошо, Том. Это не так больно, как выглядит, — Белла врёт стараясь его успокоить, и сама слышит, как её голос дрожит, будто от сквозняка. Он проводит рукой вверх по её ноге, и это прикосновение словно разрывает её на части. Она ловит его взгляд — в его глазах нет ничего, кроме… нежности. Почему-то ей казалось это самое подходящее слово. Теперь она понимала, почему Грейс и прочие сходили по нему с ума, почему не могли смириться с мыслью о том, что потеряли его. Его уход — это не пустота. Это зияющая воронка, которая засасывает целый мир. Теперь она это точно знала. Том аккуратно крутит её ногу, стараясь не причинить вреда, и его лицо искажает недовольство переплетающееся с сосредоточенностью. Она не может не улыбнуться — даже в этой ситуации он выглядит так, будто хочет сделать всё правильно, точно, по учебнику. — Не ври. Выглядит пиздец хреново. Будет больно, — говорит он тихо. — Но быстро. Я постараюсь быстро. Готова? Она кивает. Пальцы вцепляются в край парты, так сильно, что костяшки белеют. Но Том медлит, а это ему нехарактерно. Хотя она знает, что для него это чепуха. Она уверена, что он мог бы исцелить кого-то и от чего-то похуже. — Я рядом, — ещё тише добавляет он, его взгляд не отрывается от неё. И она знает. Чувствует, что это не просто слова. В них есть обещание, в которое она чертовски охотно верит. Хотя бы на эту ночь, пока не наступит рассвет. Он взмахивает палочкой. Стекло вылетает, с сухим звоном ударяясь о каменный пол. Беллу пронзает резкая, чистая боль, и она дёргается всем телом, не успевая сдержать всхлип. — Чёрт! — вырывается у неё, и звук кажется слишком громким в тишине. Том накладывает очищающее заклинание, движения быстрые, точные, почти хирургические. Она снова ловит его взгляд — и понимает, что боль не уходит, но теряет власть. Потому что в этих секундах есть что-то страшнее боли. Его близость. Его руки на её коже. Его обещание, в которое нельзя верить, но она уже верит. — Прости, — говорит он тихо, но в его голосе нет ни капли сожаления. Ей даже кажется, что он наслаждался этим, потому что все ещё злится за тот поцелуй с Лестрейнджем. — Это необходимо. Она вновь несколько раз кивает. Потому что боится, что если скажет что-то, то просто разрыдается. Том встаёт, его взгляд всё ещё настороженный, будто он пытается вычислить, не скрывается ли за её тишиной что-то опасное. — Я знаю, — отвечает Белла, пытаясь сдержаться, и это впервые так трудно ей дается. — Просто… это все равно было неожиданно. Я…я наверное просто очень устала, — и она буквально чувствует, как её плечи опускаются, хотя держать спину ровно, было настолько неотъемлемой частью неё, как не забывать дышать. — Не могу себя контролировать. Это не самое страшное происшествие, которое случалось со мной. Белла зажмуривается, будто могла стереть воспоминание недовольного отца изнутри век. Он наклоняется ближе, изучая её, словно пытаясь понять, что она имела ввиду, и ей приходится прикусить язык. Она не хотела это обсуждать. Точно не сейчас. И вдруг его пальцы касаются её щеки. Осторожно, как будто он счищает невидимую пыль с драгоценного камня. Большой палец проводит по коже, вытирая влажный след. Нежно. До боли нежно. Она сама хватает его руку, прижимает к лицу и закрывает глаза. Ей не верится, что он — здесь, что это не очередной призрак, не наваждение. Она всю жизнь будто и не существовала по-настоящему, а теперь вот — дышит, ощущает. И как бы она ни пыталась отстраняться, всё равно хотела именно этого. С ним. — Тебе лучше? — его голос неожиданно мягкий, тёплый, будто укутывает, как редкий сон, который всегда слишком короткий. — Лучше, чем было, — отвечает она и слышит в собственном голосе всю боль пустоты, в которой жила, пока его не было рядом. — Ты всегда знаешь, что делать. Он хмыкает — коротко, сухо, но этот звук для неё словно кодовое слово, возвращающее дыхание. Том склоняется ближе. Настолько близко, что она чувствует его дыхание. Их носы почти касаются. Его глаза в этот миг — как омут, но без привычной угрозы. Там решимость, которую невозможно подделать. — Я убью его, Белла! — и в этих словах нет лжи. Она закрывает глаза — не потому что боится, а потому что не хочет смотреть на эту правду. Думать о ней — значит снова открыть рану. Но он так близко. Она проводит пальцем по контуру его губ, будто проверяет, реальны ли эти линии, не вырезаны ли они из сна. Он обхватывает её лицо ладонями и целует. Мягкий, едва ощутимый мазок кончиком языка по её губам. Теперь нежно. Успокаивающе. Слишком непривычно для него — и именно поэтому ей так страшно это отпускать. Но рано или поздно им придется уйти. — Спасибо тебе… Нам, наверное, пора, — прорывается у неё, хотя это и не то, что ей хочется сказать. Но логика требует завершения. Он смотрит на неё внимательно, взгляд скользит по лицу, будто ищет там ответ на вопрос, который она сама себе никогда не позволит задать. Ей неловко от того, что она не хочет уходить. И наверное это слишком заметно. Она не знает, правда ли он хочет остаться с ней сегодня. Всё это до сих пор не укладывается в голове, и, возможно, это его очередной план по уничтожению её. Дать ей веру, а потом снова забрать, оттолкнуть — как он делал это постоянно. Она обхватывает себя руками, обнимая, и этот жест заставляет его нахмуриться. — Ты заслуживаешь лучшего, — его взгляд пробирается куда-то внутрь неё, так глубоко, что ей хочется сжаться. Но она не позволяет себе этого. — Лучше тебя? — поддразнивает его, стараясь скрыть уязвимость за шуткой. Он фыркает, и его губы изогнуты в лёгкой улыбке. — Лучше не найти, ты же знаешь, — в его голосе снова слышится такая привычная уверенность. Том поднимает палочку и, почти не глядя, трансфигурирует ближайшую парту. Дерево выгибается, скручивается и вдруг становится кроватью, слишком мягкой, слишком тёплой для этих каменных стен. Для неё это словно ошибка мира: он привык уничтожать, а не создавать. Но он сделал это — ради неё. Том кивает, а она молча перебирается, прячась под теплый мягкий плед. Том стоит наблюдая. И ей кажется, что он точно уйдет. Оставит её одну. Дышать становится просто невыносимо. Она оборачивается, глядя на него через плечо, её мысли метаются между надеждой и страхом. — Ты останешься со мной? Он смотрит долго. — Останусь. И ей хочется верить, что это не иллюзия, когда над головой гаснут свечи, а он ложится рядом. Что в этот раз — правда.