Потерянный король придуманного королевства

      — Где ты шлялся? — Джон хлопнул его по плечу, внезапно появившись сзади.       Видок у него был тот ещё: растрепанный, раскрасневшийся, но довольный. Том подумал, о том, что друг искал его, бегая по дому. Но потом откинул эту мысль, вспомнив, что оставил их вдвоем с Регулосом. И эти двое, явно по-другому предпочитали убивать время.       Том ещё раз обвёл взглядом зал, выискивая этого старого безумного сукина сына. Нет, его не было. Значит, ещё не вернулся. И это играло ему на руку. Сегодня ему невероятно фартило, и предвкушение холодными мурашками скользнуло вдоль позвоночника. Разгоняя этим дофамин. Повышая мотивацию. Хотя её и без того было в избытке.       Взгляд зацепился за Беллу. Она стояла рядом с матерью, которая заметно нервничала и, как и Том, то и дело косилась на тёмный коридор, откуда чуть ранее выполз полупьяный Нотт.       А Белла… она снова была прежней. Никакой боли. Никакого отчаяния — только надменный взгляд приклеившийся к её глазницам, в тот самый момент, как она переступила порог уборной.       — Да так, — Том подхватил стоящий рядом стакан с огневиски. — Я же говорил: просто дышал.       — А выглядишь так, будто тебя табун соплохвостов отпинал. Ты точно окей?       Том чуть приподнял бровь, усмешка тронула губы, лениво расширяясь.       — Соплохвосты? — в голосе мелькнул сдержанный смешок. — Забавно. Спасибо за заботу, но пока ни один не осмелился предъявить претензии.       Мальсибер закатил глаза и с досадным цоканьем мотнул головой:       — Им же лучше.       Том залпом допил огневиски, поставил стакан с глухим стуком на стол и небрежно стёр остатки напитка с губ тыльной стороной ладони.       Джон ещё пару секунд прищурившись сверлил его взглядом, словно пытаясь найти хоть малейшую трещину в его непринужденности. Но, убедившись, что это бесполезно, перевёл внимание на веселящуюся толпу, в глубине которой точно выискивал Регулуса.       Том на мгновение снова бросил взгляд на Беллу — просто чтобы… что? Убедиться, что с ней всё в порядке? Конечно, он это знал. Он не сомневался ни в своей магии, ни в своих возможностях. И всё же его внимание задержалось, когда она едва заметно коснулась кончиком пальца выгравированных на браслете роз.       — Ладно, я пройдусь, — сказал Джон, кивая куда-то в сторону, явно найдя, то что искал.       Том глянул на волшебные часы, которые висели рядом с сосной. Была половина двенадцатого. Он прикинул: десяти минут будет достаточно.              Вполне.       Том шагнул в затемнённый коридор. Коридор был пуст. Один из тех, где звук шагов глушится ковром, где воздух будто стоит, вязкий, тяжёлый, как перед грозой. Тусклое освещение цеплялось за стены, отбрасывая длинные, кривые тени.       Он шёл медленно, никуда не торопясь. Вслушивался — в каждый звук, каждый шорох, как будто стены должны были что-то ему сказать.       Мысли ползли, как змеи. Холодные, липкие.       Он снова думал о родителях. С чего-то же они приходят в голову именно в такие моменты, да?       Родители не должны бросать своих детей. Не должны. Не имеют права. Не должны оставлять их хуй знает где — в обшарпанном приюте среди ебанутых магглов и их ещё более ебанутых ничем не наделенных детей. Не должны, если только их не принуждают.              Но его родителей никто не принуждал.       Отец просто не захотел.       Сбежал.       Молодец.       А мать… мать могла бы остаться. Она была волшебницей. У неё был выбор.       И она выбрала сдохнуть.             Вот и всё.       Может, она его любила — как любят котёнка, который надоел. Может, даже пожалела, но всё равно сдохла. Том чувствовал к ней отвращение. Стойкое, липкое. Она могла спастись — но не спаслась. Выбрала смерть. И этим всё сказала.       Оставила его — не потому, что не могла остаться. А потому, что не захотела бороться.       И теперь он вот — стоит в этом коридоре, почти тот, кем скоро станет. А внутри — всё ещё эта тонкая, почти незаметная ниточка: зачем. Зачем она ушла. Почему.       Ниточка может оборваться в любой момент. Может — и должна. Но нет. Она всё ещё тянется. Больная. Тонкая. Настырная.       Он знал: родители любят считать, что ребёнок — их вещь. Плод. Кусок плоти, которым можно распоряжаться. Сломать. Переделать. Забросить, если не понравился.       И Том знал: если те, кто тебя родил, считают, что имеют на тебя право — ломать, душить, ставить на колени — то, может, их вообще не должно было быть.       Их не было в его жизни.              Восемнадцать лет.       Он думал — были бы они такими, как отец Беллатрисы? Били бы?Кричали? Запугивали? Сватали бы с тупой чистокровкой ради фамилии?       Может. Почему нет?       Или как Мальсибер-старший — вечный холод, вечное ты недостаточно. Вечно давить, вечно унижать.       Возможно, легче не знать таких родителей. Легче не чувствовать их холода, не ловить взгляды, как ножи. Не ощущать, как тебя запихивают в форму, которая им удобна. Легче — не видеть, как они ломают тебя под себя. А ты, пока тебя ломают, перестаёшь понимать, кто ты вообще. Где ты. А где — они.       И да, может, лучше было бы вообще не рождаться. Тогда не было бы этой тупой, навязчивой мысли — что ты просто ошибка. Чей-то сбой. Пятно на фамилии. Не там родился, не тем стал.       И даже не зная их — Том иногда это чувствовал. Как будто ошибка в нём прописана изнутри.       Он знал: это его мысли.       Его боль. Его злость.       И чаще всего — он умел с этим справляться. Запирать, глубоко, без ключа. Просто… не думать. Не чувствовать.       Но сейчас... Пустота. Тишина. И вдруг — он понял. Белла. Джон. Все, у кого была семья — у них не было выбора. Родители сломали их. Как игрушки. Потому что могли.       И ты смотришь на себя — и думаешь: может, ты правда ничего не стоишь? Может, если тебя даже твои родители не хотели — то кто вообще захочет?       Может, единственное, что остаётся — это пустота. Этот лёд. Это никого.       И вдруг становится ясно: свобода — не когда тебя любят.       Свобода — когда никто не может тебя держать. Никто не может тянуть назад. Никто не может приказывать.       Потому что ты один.       И в этом одиночестве — сила.       Он принадлежал себе. Только себе. И пусть это тяжело. Пусть горько.       Зато никто не может тебя сломать. Ни мать. Ни отец. Ни общество. Ни ожидания.       Он был один.       И в этом было всё.       Он не знал точно, куда направился мистер Блэк, но взгляд матери Беллы — тревожный, слишком частый, почти непроизвольно брошенный в сторону коридора — вызывал подозрение. Что-то там происходило. Что-то, чего она не хотела замечать, но что всё равно настойчиво всплывало на поверхность.       Том затаил дыхание и, спрятавшись в тени, прислушался. Из глубины коридора доносились звуки — рваные, характерные, такие, которые ни с чем не спутаешь. Этот идиот, похоже, даже не удосужился наложить чары уединения.       На мгновение в нём всё вспыхнуло: остро, хищно, обжигающе. Гнев был почти физической субстанцией, как яд, стекающий по венам. Но Том подавил его. Ему нужно было не выплеснуть эмоции — а использовать их. Нужно было выждать.       Он стоял в полумраке, пока звуки за дверью не стали громче, прерывистее, почти отчаянными. И лишь когда всё достигло пика, Том медленно выдохнул, надел на лицо свою маску — безупречную, ледяную, учтивую — и решительно распахнул дверь.       — Ну что ж, — его голос прозвенел холодно, чётко, как щелчок плети, почти такой же, как Блэк использовал в ту ночь, — забавно.       Он захлопнул дверь так, чтобы звук разнёсся эхом.       — Признаться, не ожидал, что с такой женой вы предпочтёте… это.       Он сделал паузу, переводя взгляд на женщину, которая мгновенно побелела и инстинктивно натянула на себя платье, будто этим могла стереть происходящее. Том чуть склонил голову, с интересом наблюдая за тем, как на её лице паника борется с унижением.       — Но, полагаю, у каждого свой вкус, — добавил он мягко, почти доброжелательно, и именно в этом мягком тоне было что-то особенно опасное.       Том сразу узнал её. Блондинка с вздёрнутыми плечами, суетливо одёргивающая платье, словно это могло стереть само её присутствие здесь. Мать Грейс. Она и раньше избегала его взгляда, но сейчас… сейчас её лицо полыхнуло таким униженным стыдом, что, казалось, кожа готова была облезть под его молчаливым наблюдением.       Она не осмелилась задержаться — только быстро поправила одежду и, не проронив ни слова, метнулась к двери. Каблуки громко застучали по старинному паркету, каждый шаг — как удар по собственной репутации. И, разумеется, по репутации её дочери. Но кого это теперь волновало?       Том проводил её взглядом, ни на мгновение не смутившись и не сжавшись внутренне. Он не чувствовал ни удивления, ни жалости. Это было… слишком предсказуемо.       Он почти разочаровался, что она так просто сбегает, он ждал хотя бы тирады сломленным голоском, бесконечного потока слёз о том, чтобы он никому ничего не рассказывал.       Что ж, с ней ему придется разобраться позже.       Сигнус Блэк встал, его лицо побагровело от ярости, и он подтянул штаны, щёлкая пряжкой, словно пытаясь удержать остатки достоинства.              И это было забавно. Потому что Том чётко видел, как у мужчины дёрнулся уголок рта — между гневом и паникой. Паника побеждала.       — Ах ты, щенок! — прошипел Блэк, рывком выдёргивая палочку.       Том не отступил. Он только склонил голову чуть набок и едва заметно усмехнулся. Его голос прозвучал спокойно, даже лениво — но в этом спокойствии была сила.       — Осторожнее, мистер Блэк, — произнёс он негромко, делая шаг вперёд. Его пальцы не тянулись к палочке — он был выше этого. — Почти все знают: я собака, которая кусается.       Он на мгновение прищурился, глядя Блэку прямо в глаза.       — И если кусаю — то в горло.       Красная вспышка метнулась в его сторону, разрезая воздух. Блэк вложил в заклинание столько злобы, что воздух в комнате дрогнул, напряжённо взвыл.       Том даже на секунду задумался — возможно, будь он младше, лет восемь… возможно, это и имело бы шанс его задеть. Но не сейчас.       Он почти лениво взмахнул палочкой — небрежно, будто отмахиваясь от назойливой мухи. Луч света с шипением отклонился в сторону, ударился в стену, взметнув пыль и выбив кусок штукатурки. В том же движении Том вырвал палочку из рук Сигнуса. Тонкая, изящная, но совершенно беспомощная в чужой руке — она с глухим стуком отлетела под комод.       Том выпрямился.       Выражение лица мистера Блэка в этот миг стоило того, чтобы его запомнить. Шок. Смешанный с яростью. И — да, вот оно, сладкое — страх. Чистый, первобытный страх, пробившийся сквозь напудренную гордость старой крови.       Вот это всегда доставляло Тому особенное удовольствие.       Самоуверенность.       Каждый соперник — они смотрели на него сверху вниз. Считали, что знают, с кем имеют дело. Считали себя неприкосновенными. Всемогущими. Непобедимыми.       И всегда ошибались.       Недооценивать — их любимая привычка. Его — любимое оружие.       Том подошёл ближе, без спешки, будто рассматривая очередной интересный экспонат, и, глядя Сигнусу прямо в глаза, спокойно произнёс:       — Как-то невоспитанно, мистер Блэк, не находите? — тихо сказал Том, как бы невзначай стряхивая с рубашки несуществующую пыль.       Сигнус судорожно застёгивал рубашку, пальцы дрожали, пуговицы никак не хотели вставать на место. Он пытался сохранить лицо, восстановить контроль, но с каждой секундой становился всё жалче.       — Что тебе нужно?! — рявкнул он, пытаясь перекричать собственную панику.       Том цокнул языком и без спешки опустился в кресло у камина. Он выглядел так, будто пришёл сюда вовсе не прерывать постыдную сцену, а просто поразвлечься. И, по-своему, это было правдой.       Он откинулся назад, закинув ногу на ногу, и с удовольствием наблюдал за тем, как Блэк разваливается — быстро, стремительно, и, главное, красиво.       — Галлеоны? — выдавил Сигнус, в голосе — срыв, в глазах — дрожь. — Скажи уже, чёрт тебя побери!       Том слегка вскинул брови, как будто его поразила эта сцена нетерпения. Он поднял палочку и медленно поднёс её к губам, будто обдумывая: убить сразу или всё же поиграть.       — Но-но, мистер Блэк, — проговорил он почти с нежностью. — Что за крик? Что за паника? Уж вы-то должны знать, как важно сохранять лицо.       Он слегка склонил голову набок, как будто разглядывая любопытную сцену в театре.       — Нет-нет, деньги — это скучно. У меня они есть.       Он усмехнулся, чуть дрогнув уголками губ.       — Видите ли, мне иногда нравится… разнообразить вечер. Мучая тех, кто искренне считает себя важным. Я как бы… он сделал короткую паузу, — …Мессия. В этом жалком, гниющем волшебном мире. Приношу просветление, понимаете?       Он замолчал, давая Блэку насладиться этой фразой.       Молчание было громче любого крика.       — Что за чушь ты несёшь? — повторил Сигнус, выпрямляясь, будто хотел вернуть себе хотя бы тень достоинства. Но голос его дрогнул, хрипло, надломлено, и Том уловил это мгновенно.       Он прищурился, как хищник, заметивший слабину.       Вот она.       Трещина.       — Чушь, мистер Блэк? — протянул Том с колкой улыбкой. — Правда показалась вам абсурдной? Интересно, а когда вы избивали Беллатрису кнутом, что вы несли тогда? Не чушь? — его голос стал чуть ниже, почти интимным, но от этого только страшнее, — что именно вы тогда несли?       Сигнус застыл.       Руки его всё ещё держали рубашку, но он не двигался. Лицо медленно побледнело, утратило краску, стало почти меловым. Даже губы — посерели. Только дыхание оставалось, учащённое, рваное.       Том не отводил взгляда.       Он знал: тело реагирует быстрее, чем разум. Угроза уже пробралась под кожу, в кости. Эта правда — больше, чем просто разоблачение. Это приговор.       — Я… я не понимаю, о чём ты… — начал Сигнус, но слова увязли в горле. Голос был тусклым, вибрирующим, словно в нём гасла жизнь.       Том наклонился, чтобы видеть всё — каждую морщину, каплю пота, каждый спазм страха на лице этого ничтожества.       — Нет-нет, — прошептал он, — Ты прекрасно понимаешь.       Сигнус замер, будто от звука его слов в комнате стало холоднее. Он не моргнул, только резко дёрнул подбородком — будто что-то проверял в себе, будто боролся с телом, чтобы оно не сорвалось в бегство.       Том знал заранее: Сигнус будет юлить, как только поймёт, что он знает. Это было неизбежно — как инстинкт. Паника еще острее плескалась в его глазах, захлёстывая остатки здравого смысла. На лице, некогда гордом и надменном, читалось одно слово.       Трус.       Эти высокородные… Они жили репутацией. Прятались за гербами, лозунгами, семейной «честью», как за доспехами. А теперь — теперь в этом лице, дрожащем, бледном, перекошенном страхом — не осталось ни достоинства, ни превосходства.              Один только ужас.       Особенно когда речь шла о детях.       Об истинной слабости.       Потому что только ничтожество смещает свою ярость на того, кто не может дать сдачи.       А ничтожествам не прощают.       — С того момента, — продолжил Том, — как ваш кнут рассёк её кожу… вы подписали себе приговор.       Он видел, как Блэк краем глаза косится на дверь. Считает. Прикидывает. Надеется.       Глупо.       — Убить я вас, к сожалению, не могу, — спокойно сказал Том, даже чуть пожав плечами. — Закон, увы.       Он на мгновение задумался, а потом с лёгкой усмешкой добавил:       — И это, должен признаться, меня раздражает.       Том смотрел прямо в его глаза — в самий центр.       — Но, возможно… — он сделал паузу, — возможно, из вас всё ещё можно воспитать достойного человека.       Сигнус дёрнулся, но не сказал ни слова. Только дыхание стало поверхностным, как у пойманного зверя.       Том слегка склонил голову набок.       — Достойного волшебника. Не позора рода, не трусливого тирана, а мага, который хоть на старости лет поймёт цену боли, которую сам когда-то сеял.       — Откуда ты можешь это всё знать? А?! Неужели… — Сигнус захрипел, будто сам воздух стал ядовитым, и вдруг — замолчал.       Что-то в нём щёлкнуло.       Он сглотнул.       Страх струился по подбородку вместе с потом. Липкий, холодный, живой. И Тому казалось, Блэка это испугало намного сильнее, чем все что видели стены этой комнаты в течении последних минут.       — Представь себе, Сигнус… Неужели? — мягко повторил Том. Голос — как шёлк. Острый шёлк, разрезающий кожу.       Сигнус покачал головой. Быстро, глупо.       Он не верил. Он не хотел верить. В то, что его дочь… связалась… с ним.       С полукровкой.       С тем, кого он годами называл грязью.       С тем, кто сейчас смотрел на него сверху вниз — не по положению, а по сути.       — Моя дочь бы никогда даже не посмотрела на тебя, кусок ты говна! — сорвался Сигнус, голос задрожал от бешенства. — Она из Священных Двадцати Восьми… а ты — тварь без породы и имени… ТЫ! Ты лжешь! Я тебя убью! Я убью тебя! Если ты прикоснулся к ней хотя бы пальцем…!       Том едва заметно приподнял бровь.       Скучно.       Всё это — скучно.       Эта надменная, изъеденная страхом маска. Эти титулы. Эти слова, которыми старики отчаянно прикрывают собственную никчемность.       Сигнус до сих пор думал, будто его фамилия что-то значит. Словно родство способно защитить его от того, что уже произошло.       — Круцио, — произнёс Том.       Без тени эмоций.       Без колебаний.       Просто.       Как надо.       Вспышка. Красная, яркая, как кровь, озарила комнату. Воздух содрогнулся от волны энергии, и Блэк рухнул на колени, не из достоинства — от шока. Тело скрутило, будто его ударили током. Ладони вцепились в ковёр, ногти срывались, пытаясь найти опору в реальности, которая с каждой секундой отдалялась.       Том наблюдал. Не торопясь. Внутри было тихо — но не пусто. Там, в темноте, что жилa в нём с детства, что росла вместе с ним, — поднималась знакомая тень. Она пульсировала. Говорила с ним.       Одобряла.       Вот так.       Сигнуса вывернуло. Он пытался закричать, но горло сжалось в судороге, и только хрип сорвался с губ. Боль пронзила каждую клетку, каждый нерв. Тело не принадлежало ему. Он был ничем — пылающей кучей жалкого мяса на полу.       А Том сидел.       Прямой. Спокойный. Властный.       — Ты всё ещё веришь, что твоя кровь даёт тебе право? — медленно спросил он, глядя вниз. — Смотри, как она сейчас красиво кипит.       — Что… ты… делаешь? — прошипел Сигнус сквозь стиснутые зубы, когда волна боли на миг отступила. Из носа потекла струйка крови, пачкая пушистый светлый ковёр алыми пятнами.       — Моя дочь бы никогда… никогда… — прохрипел он, захлёбываясь. — Точно не Белла. Точно не она… Зачем ты это делаешь?       Но голос его был уже неуверенным, и даже сам он, кажется, не верил в сказанное.       — Возвращаю тебе часть той боли, что ты причинил ей, — прошептал он.       Голос стал ниже, как рычание, в котором копилось всё — гнев, мрак, ярость.       Палочка дрогнула в его руке, и новая вспышка Круцио пронзила воздух.       Сигнуса скрутило. Тело выгнулось, как под током.       Он ударился плечом об пол и закричал, но это был не крик волшебника — это был вой живого мяса, ломаемого изнутри.       — Это — за её страх, — продолжал Том, не повышая голоса.       Он сомневался, что Сигнус слышит хоть что-то, — но ему было всё равно. Это было не для него. Это было для себя.       Для той части внутри, что требовала расплаты.       — Это — за каждую слезу, что она пролила из-за тебя, старый ты ублюдок. Своих детей нужно любить… — зубы Тома стиснулись, — а не пытаться уничтожить.       Сигнус захлёбывался. Пена с каплями крови появилась на губах, он бился, пытался ползти — инстинктивно, как животное.       Но Том не отводил взгляда. Блэк застонал, лицо покраснело, а затем его вновь вырвало от невыносимой боли.       — Она… моя… дочь, — выдохнул Сигнус, лицо его было мокрым от слёз и пота, голос срывался. — Я имею… право!       — Право? — Том чуть склонил голову набок, как будто изучал его, как насекомое под лупой. — Ты не заслуживаешь даже называться её отцом.       Он сжал зубы. В пальцах — холод дерева.       — Круцио.       И всё снова вспыхнуло.       Боль рванулась по телу Сигнуса, как огонь по сухой траве. Он завопил. Не крик — нечто дикое, рваное, болезненно-человеческое. Он бился на полу, захлёбываясь звуками, глотая рвоту и кровь, но Том не дрогнул.       Заклятие вытягивало из него не только силу — вытягивало правду.       В эту боль он вложил всё, что никогда не говорил.       Униженные чувства, которым никогда не дали голос.       Ту саму ненависть, что гнездилась в нём с тех пор, как он понял, кем был его отец. Или точнее — кем не был.       Магл, который сбежал.       Который оставил.       Который не защищал.       Как и Сигнус. Как и он.       — Ты думаешь, ты был отцом? — прошипел Том, голос дрожал, но не от слабости — от силы, которая уже не вмещалась в тело. — Ты думаешь, любовь — это твоя собственность? Что страх может заменить заботу? Что твоя кровь — оправдание?       Он поднял палочку чуть выше.       — Я заставлю тебя прочувствовать всё, что чувствуют те, кого ломали. Кого ты ломал.       Ещё одна вспышка.       Сигнус врезался головой в пол, дернулся, потом снова.       Том не остановился.       Он не мог.       Это была месть не только за Беллу.       Это была месть за себя.       За каждого ребёнка, которого никто не защитил.       За каждого, кто молчал, когда хотел кричать.       За каждого, кого били и ломали в тишине.       Сигнус трясся, изрыгая слова, теряющиеся в нескончаемом хрипе.       А Том подошёл ближе, ровно и спокойно, готовый закончить начатое.       Его голос звучал жёстко, без малейшего намёка на сострадание — чувства, которое он мог позволить себе только к одной — к девушке, которая теперь могла, наконец, спокойно спать.       — И это — за каждую рану, оставленную на её теле, — сказал он, присев, чтобы встретиться взглядом с отцом Беллы. — Я не люблю, когда портят то, что принадлежит мне.       Сигнус больше не отвечал, только стонал, теряя остатки гордости, а Том, стоя над ним, ощущал глубокое удовлетворение. Удовлетворение от того, что Беллатриса больше не будет бояться.       Тот, кто когда-то угрожал ей, теперь лежал у его ног — жалкий и раздавленный.       Блэк был ничем более, чем просто мешком мяса, которому не суждено было причинить больше боли.       Том не был уверен, доживёт ли тот до утра — и в этот момент его это не волновало.       В его глазах не было ни жалости, ни сомнений.       Блэк был слабым.       Слабым и жалким.       И это был конец его истории..       Дверь резко распахнулась.       — Блять! — Том мгновенно взял палочку в руки, направляя её прямо на дверь. «Обливиэйт» дался бы легко, но в груди плыл огонь злости — он ощущал, как гнев пылает из-за собственной ошибки. Тьма была настолько мощной, что он совсем забыл: за дверью в полном разгаре — вечеринка.       В комнату, залившись смехом, ввалились Регулус с Джоном. Джон неуклюже размахивал бутылкой огневиски, явно гордясь, что смог утащить её прямо из-под носа отца.       Весёлое хихиканье мгновенно стихло, когда они осознали, во что вляпались.       Том глубоко выдохнул, дернул древко палочки — и дверь с грохотом захлопнулась за ними. Щелкнул замок.       Взгляды Регулуса и Джона медленно опустились на распростёртое на полу тело Сигнуса Блэка. Их глаза расширились от шока.       Молчание, наполненное непониманием, повисло над ними, словно тяжелое облако.       — Нихуя себе, посиделки, — протянул Джон, вмиг трезвея. Он пригладил ладонью растрепавшиеся волосы. — Том, это была моя любимая комната. Тут самый мягкий матрас. Так и знал, что этим всё закончится. — Джон перевёл на него внимательный взгляд. — Что происходит?       — Что… это? — Регулус сделал шаг вперёд, потрясённо уставившись на своего дядю, который валялся в луже собственной рвоты, скрючившись и бессвязно бормоча. В отличие от Мальсибера, он был бледен, и Тому казалось, что Регулуса тоже вот-вот вырвет.       Том закрыл глаза надавливая на них пальцами. Пиздецки длинный день.       — Что случилось? — вновь прозвучал голос Джона. Он не сводил с Тома глаз, словно искал в нём хоть что-то человеческое — след разума, внятное объяснение… хоть что-то.       Том медленно повернулся. Его лицо было безупречно спокойным — пугающе. Будто там, за глазами, уже ничего не осталось, кроме ледяного расчёта.       — Что случилось? — повторил он, и голос прозвучал на грани насмешки, как будто Джон задал особенно глупый вопрос. — Да ничего особенного. Один мудак слишком долго жил с ощущением, что ему всё можно. А потом — как это обычно бывает — внезапно понял: он не бог. Он просто мешок костей и ошибок. И, как любой, кто переоценил себя — он платит.       Он скользнул взглядом по Сигнусу. Кусок бесполезного, дрожащего тела. Потом — на Регулуса. Тот побледнел. Сделал шаг вперёд. И замер.       — Все платят, — спокойно добавил Том. — Просто не все сразу. Но, поверь, момент для каждого найдётся.       Он усмехнулся уголком губ — безрадостно, чуть снисходительно. Как тот, кто уже давно знает: страх и шок — нормальная реакция. Особенно у тех, кто привык жить в иллюзии, что зло носит чужое лицо.       — Но… но это же мой дядя… — выдохнул Регулус, голос дрогнул. Он смотрел на Сигнуса, как будто ждал, что тот сейчас встанет и всё это окажется дурным сном.       Том вскинул бровь и усмехнулся. Жестко. Без намёка на тепло.       — Твой дядя. Ну да. А для меня — просто ещё один еблан, который думал, что может делать, что хочет, и остаться целым.       Он сделал шаг вперёд, мимо них, небрежно, будто наступая на разбитое стекло.       — Я ему просто напомнил, что он не бог. А жалкий мужик, который слишком поверил в собственную фамилию. Таких, как он, много. И у всех — одинаковый конец.       Он бросил взгляд на Джона и Регулуса, и голос стал тише, но острее:       — Этот мир нужно чистить. От грязи. От гнили. Я просто начал с самого вонючего места.       Взгляд Регулуса метался от Сигнуса к Тому.       Он не мог понять, как можно стоять вот так — спокойно, почти с равнодушием — рядом с телом собственного дяди, который валялся на полу в позорной агонии.       Но Том даже не выглядел напряжённым. Он просто… стоял. Как будто всё это — рутина. Как будто он только что разобрал шкаф, а не человека.       Он пожал плечами. Легко. Почти лениво.       Будто объяснял, почему на улице идёт дождь.       — Полагаю, мы закончили, мистер Блэк, — бросил Том, усмехнувшись. — Ему теперь, видимо, кроме регулярного полива, ничего не нужно.       Он спокойно подался вперёд и носком туфли толкнул Сигнуса в ногу. Тот дернулся и протяжно застонал — жалко, с надрывом.       Том даже не посмотрел вниз.       — Ну вот, смотри. Живой. Всё по-честному, — бросил он, скорее Джону, чем Регулусу. — Даже благодарить должен, что я сегодня был в настроении воспитательном, а не смертельном.       Регулус судорожно сглотнул, словно горло пересохло. Он не понимал.       — Что ты имеешь в виду?.. — голос дрогнул, соскочил вниз, словно его выдавили из грудной клетки. Он звучал растерянно, с надрывом. Там был страх. И недоверие. И что-то вроде детской надежды, что это всё — ошибка.       Том чуть наклонил голову, будто задумался. Как будто на секунду представил себя на месте Регулуса… и быстро передумал.       — Думаю, его мозг повреждён, — произнёс он, без особого интереса, просто как констатацию.       Уголки губ чуть дрогнули — не улыбка, а издевка.       — Круцио не щадит ни тела, ни разума. Ты же знаешь, как это работает. Или уже забыл?       Регулус застыл. Цвет кожи ушёл, он стал почти прозрачным, как пергамент. В глазах вспыхнул ужас — настоящий, сырой, инстинктивный.       В этот момент подошёл Мальсибер. Он хмыкнул, присев рядом с Сигнусом, разглядывая его заплаканное, сморщенное лицо, будто оценивая качество повреждений. — Да уж… — буркнул он. — Мозги       уехали, походу, окончательно.       — Нет, — поправил Том, по-прежнему спокойно. — Не уехали. Они остались. Просто теперь он не знает, как ими пользоваться.       Он посмотрел на Регулуса. И добавил, почти с учительским тоном:       — Запомни: власть, Регулус, — это не про крики, не про страх и не про фамилии. Это про последствия. И сегодня он их получил.       — Только не говори, что всё это из-за… — начал Джон, но Том резко приподнял бровь.       Взгляд его стал стальным.       Холодным.       Угрожающим.       Слово застряло у Джона в горле, будто воздух внезапно стал слишком вязким. Он замолчал. Оно не должно было прозвучать — оно бы открыло слишком много.       — Ты что… его пытал? — выдавил Регулус. Его голос был тягучим, хриплым, будто каждое слово шло сквозь песок. В нём больше не было той привычной уверенности. Только страх. И невозможность понять, как он, Том, мог зайти так далеко.       Том молчал. Смотрел на него. И чувствовал, как внутри всё сжимается. Но не от вины. От ярости. Не потому, что он сделал что-то не так. А потому что они — они — не видели всей картины. Не понимали.       Он чуть прищурился.       — Назови это как хочешь, — тихо сказал Том. Его голос был спокойным, но с каждой фразой — всё опаснее. — Можешь использовать любые слова, чтобы чувствовать себя лучше. Но я знаю, что сделал правильно. И если бы всё повторилось — я бы сделал это снова. С большим удовольствием. И без капли сожаления.       — Но… — начал Регулус, но слова так и не пришли. Он просто стоял, глядя в Тома, не в силах поверить ни глазам, ни ушам.       Том смотрел прямо в его глаза. Тихо. Без напряжения. Но взгляд его будто щупал изнутри — как хирургический нож, выискивающий слабое место. Он знал, что Регулус хочет знать.       Он не позволял себе торопиться. Здесь нельзя было промахнуться. Особенно сейчас.       Он не собирался пускать никого ближе к тому, что было между ним и Беллатрисой. Особенно Регулуса. Младший Блэк мог быть кем угодно для Беллатрисы — братом, другом, свидетелем — но в эту дверь он заходить не должен был.       Том выдохнул, как будто с лёгкой насмешкой, и голос его зазвучал почти спокойно:       — Ты что-то не так понял, Регулус.       Он сделал шаг ближе, как будто говорил по-дружески, по-свойски — но от этого становилось только хуже.       — С ним просто… вышла неприятная случайность. Выпил лишнего. Начал нести всякую чушь. Ну и подружка, с которой он трахался, — она не выдержала. Ты ж понимаешь. Семьянин, весь из себя порядочный. А по факту — две жизни, два лица. Ну, не у всех получается усидеть на двух стульях.       Он бросил взгляд на распростёртое тело Сигнуса, уже не человека — тень.       — Вот и сорвалась бедная женщина. Просто… не повезло.       Регулус сглотнул. И — кивнул. Медленно. Как будто не сам. Как будто кивнула та часть его, которая боялась узнать правду.       Том уловил это. И улыбнулся. Лёгко. Краешком губ.       Всё под контролем.       Регулус уселся на софу, будто ноги больше не держали. Он выглядел так, словно весь этот вечер пытался складывать пазл, куски которого были обрызганы кровью.       И, кажется, наконец сложил.       В комнате царила мёртвая тишина.Часы тикали, как будто насмехаясь. Пятнадцать минут. Именно столько оставалось Тому до того, как всё должно было исчезнуть. Всё — включая улики, воспоминания, и, возможно, некоторых людей.       Регулус сидел с застывшим лицом, как человек, который вдруг понял, что всё это время был не на той стороне доски. Потом — медленно, будто вытягивая слова из себя, — он поднял глаза.       — Это ты… — начал он. Том, не двигаясь, посмотрел на него. Внутри что-то кольнуло. Секунда —и он подумал, что Регулус сорвется, начнет кричать. Но он не закричал. Он осознал.       — Это ты тот парень, о котором мне говорила Беллатриса.       — Не понимаю, о чём ты, — спокойно ответил Том. Слишком спокойно.       Руки автоматом скользнули в карманы, спина выпрямилась, подбородок чуть поднялся. Вся поза кричала: контроль. Но внутри — мысли метались, как ошпаренные.       Чёрт.       Он не мог позволить себе проклясть двух Блэков за один вечер. Это было бы… показательно. А Том не любил быть показательным. Он предпочитал быть незаметным — до той секунды, пока не станет слишком поздно.       Джон хмыкнул, откупорил огневиски и сделал несколько глотков прямо из горлышка.       — Это опасная тема, — прошептал Джон, после чего еще отпил.       — Не влезай, Джон, — бросил Том через плечо, даже не глядя.       И это не было просьбой. Это был приказ, в обёртке из равнодушия.       Но взгляд его снова упал на Регулуса.       Почему она вообще говорила с ним обо мне?       Эта мысль била в голову, как молот. Он не знал. И он ненавидел не знать.       А в глазах Регулуса — теперь было не просто подозрение. Там было знание. Или, по крайней мере, догадка, слишком близкая к истине.       — Послушай, — тихо произнёс он, уже без фальшивой любезности. — Я не знаю, что она тебе там сказала. Может, ей просто было скучно. Может, ты показался ей удобной исповедальней. Но если ты решил играть в детектива — лучше не начинай. И не заканчивай. Просто… забудь.       Он чуть склонил голову, смотря в глаза Регулуса. Но тот, казалось, был в таком шоковом состоянии, что потерял ту часть мозга, которая отвечает за самосохранение.       — Ты понимаешь, о чём я, — продолжал Регулус, голос становился всё увереннее, набирал обороты. — Сначала думал, что это просто моё воображение. Но нет. Я видел, как ты пошёл за ней сегодня. И я знаю, что ты видел.       Мальсибер лениво щёлкнул портсигаром, уселся на софу и закинул ноги на столик, явно выдыхая.       — Звучит круто, что вы понимаете, о чём говорите, — произнёс он с явной усталостью. — Но мне бы тоже хотелось знать. Так что там с куколкой?       Том скрестил руки на груди, чувствуя, как терпение медленно тает, словно лёд на весеннем солнце.       Комната снова погрузилась в гнетущее молчание.       Он бросил взгляд на изуродованное тело отца Беллатрисы — на жалкую тень того, кто когда-то считался главой семьи.       Что бы она сказала, узнай она обо всём этом?       — Сигнус — урод, — наконец выдавил Регулус, и в его голосе слышалась усталость и боль. — Он… он… — он зажмурился, будто даже думать об этом было невозможно. Том понимал его — такое мог сделать с собственным ребёнком только кто-то по-настоящему сломанный.       Джон взял Регулуса за руку, сжал её чуть крепче, словно хотел передать хоть каплю поддержки. Он сам выглядел потерянным.       — Он всегда издевался над ней. Она всегда страдала больше, чем Андромеда или Нарцисса, потому что была старшей. Она всегда прикрывала их ошибки, брала всю вину на себя. За это и страдала. Но в этот раз… — Регулус замолчал, глотая ком в горле. Том увидел, как дернулся его кадык. Джон поднёс к его губам сигарету, Регулус затянулся, закашлялся.       Том в это время думал только об одном — как снова выхватить палочку и окрасить комнату в красный свет, заставить этого уёбка снова корчиться от боли. И пусть весь мир подождёт.       — Он превзошёл всё, что делал раньше, — голос Регулуса дрожал, словно пытался проглотить комок внутри себя. — Взял волшебный кнут. И… — он взглянул на Джона. Мальсибер кивнул, понимая без слов. — Её спина… там была одна сплошная мясорубка. Чёрт, я никогда ничего подобного не видел. Просто человеческая плоть, разорванная до крови. Мазь Феникса — не помогала, хоть должна была. Он вложил в каждый удар такую злость, что я даже представить не могу, как она выдержала.       Регулус покачал головой, будто пытаясь вытряхнуть эти ужасы из памяти. Джон притянул его к себе ближе, голова Регулуса упала на его грудь. Джон тихо перебирал его волосы, пытаясь хоть как-то заглушить этот кошмар.       Иллюзорная безопасность.       Регулус не отрывал глаз от растянутого на полу дяди. Том видел в этом взгляде отражение собственной ярости. Ненависти. И, в конце концов, боли, которая не исчезнет никогда.       — Ты поступил правильно, Реддл, — тихо сказал Регулус. Его голос был сухим, но в нём не осталось ни растерянности, ни ужаса. Только правда. Выстраданная. Простая. Необратимая.       — Ты сделал то, чего я бы не смог. — Он смотрел прямо в глаза Тому. — Он бы не остановился. Он бы не оставил её в покое. Он бы однажды её убил. Я это знаю. Я точно это знаю. Он бы её убил.       Том не ответил сразу. Он смотрел на Регулуса, в его чёрные, как ночь, глаза — и видел в них отражение собственного гнева. И понял: этот парень больше не ребёнок. Он всё понял. Всё увидел.       И одобрил. Как будто Том нуждался в чьем-то одобрении.       Том кивнул едва заметно.       — Вот и хорошо, — тихо бросил он. — Тогда не будем делать вид, будто тут случилось что-то неправильное.

***

      Белла оглядывалась по сторонам. Мать рядом делала тоже самое.       Зал гудел, словно рой, и в этом гудении Белла постоянно высматривала отца, почти ощущая его тень, ползущую по коже.       Она точно знала, что мама видела, как в тот же коридор перед её мужем прошмыгнула Кассандра Розье, словно тень, ускользнувшая из поля зрения всех остальных, но не из её. Мать Грейс. Это было уже просто издевательством, без капли попытки прикрыться или скрыться. Отец изменял матери давно, Белла знала об этом с десяти лет. Ранние сплетни о незнакомках сменились вполне конкретным именем. Последние пару лет это была Кассандра.       Отец, мать, Кассандра — вся эта грязь под утонченными масками их рода была ей омерзительна. Мать пыталась держаться, играть в безразличие, но боль была видна сквозь трещины хрупкой маски. Белла видела эту боль, чувствовала её. И это её злило. Злило так, что хотелось выть, но нельзя.       Мама слишком заметно старалась скрыть волнение, притворяясь внимательной собеседницей Амалии Мальсибер и Васкерии Малфой. Те обменивались ледяными улыбками, обсуждая последние скандалы в высшем обществе.       — …говорят, что семейство Нотт всерьез собирается поженить своего сына на той девчонке из Трэверсов, — проговорила Амалия, пренебрежительно откинув завиток своих волос. — Вы представляете? Полнейший позор.       Васкерия издала короткий смешок, точно оценив нелепость идеи.       — Не знаю, чем они думают, — прошипела она, голос ее был ядовитым, напоминающим крик мандрагоры. — Связать себя с такими, простите, ненадежными кровями? Абсурд. Мой муж бы ни за что этого не допустил.       Мать всё это время лишь согласно кивала, прикидываясь. Но Белла видела, как её взгляд неустанно скользит в направлении коридора. Она надеялась, что отец, если уж не может действовать умно, хотя бы поступит логично и выйдет с Розье по отдельности. Но этот шанс был слишком мал, чтобы на него надеяться.       — Беллатриса, — миссис Малфой обратилась к ней, в её голосе была та самая ложная нежность, от которой у Беллы всегда вставали волосы дыбом. — Как там Рудольфус? К сожалению, Лестрейнджи не смогли сегодня приехать, с последними событиями…       Белла даже не думала отвечать на этот вопрос. Она абсолютно не знала, как там её жених, и, честно говоря, было ей это по барабану. В присутствии отца никто не задавал таких глупых вопросов. Мужчины не интересуются такими нюансами, а вот женщины… Женщины всегда любят вставить свои носы в чужие дела. Белла улыбнулась, её глаза сверкнули, но в улыбке не было ни малейшего тепла.       — Его состояние стабильно. Полагаю, он вскоре окончательно поправится, — произнесла она с безразличием, словно речь шла о погоде, а не о её, Салазар, женихе.       — Ужасное происшествие, — протянула миссис Мальсибер, словно стараясь вызвать у Беллы жалость. — Друэлла столько сил вложила в организацию помолвки. Ты, наверное, очень расстроена.       Белла автоматично кивнула.       Друэлла, заметив на лице миссис Мальсибер лёгкое недоумение, решила продолжить разговор, стараясь скрыть явственное раздражение направленное на Беллатрису.       — Я всегда говорила, что организация помолвки — это такая сложная задача, — начала она, стараясь звучать задумчиво. — Так много деталей, так много людей, которые хотят вмешаться с советами.       — О, я знаю, — с пониманием отозвалась миссис Мальсибер. — Но, по-моему, это лишь часть удовольствия. Нужно учитывать каждую мелочь, иначе всё пойдет насмарку, — она поправила тяжелое ожерелье инкрустированное бриллиантами. — Вы знаете, я всегда считала, что помолвка — это не просто формальность, — начала миссис Мальсибер, её голос напоминал шёпот, но на самом деле был полон мимолетной настойчивости. — Это возможность соединить два знатных рода. Надеюсь, что Рудольфус вскоре оправится, чтобы всё это не пошло прахом.       — Как бы там ни было, для нас важнее всего, чтобы Беллатриса осталась в безопасности. Каждый знает, что этот союз с Лейстрейнджами не просто вопрос настоящей любви, но и стабильности.       — Конечно, вы правы, — согласилась миссис Мальсибер. — Белла такая красивая девушка. Ужас, драконья оспа, какой кошмар.       Белла выдавила из себя улыбку, и сделала глоток шампанского, чувствуя, как пузырьки шипят на её языке. Её лицо оставалось спокойным, но внутри всё бурлило. Нужно расслабиться, подумала она, пропуская мимо ушей эту жеваную болтовню. Теперь она могла хотя бы нормально двигаться. Она думала о том, как она так и не решилась взглянуть на свою спину, на вымощенную отцовскую злость. Стояла у зеркала, смотрела на своё отражение — и струсила. Сила ушла в страх. Обезболивающее зелье выдыхалось настолько быстро, что стоило ей выйти из камина в поместье Мальсибера, как сжигающая боль начала возвращаться. Она сомневалась, что выдержит до конца вечера. Но теперь она чувствовала себя лучше, по крайней мере физически. Раны на спине затянулись. И она наконец-то чувствовала облегчение. Потому что эта боль сводила её с ума.       Реддл. Снова он. Он спас её, опять. И это казалось жестокой насмешкой судьбы. Как будто его рука — её единственный якорь в этом мире, и от этого становилось ещё хуже. Она не хотела быть для него раздражителем, девчонкой, которую постоянно нужно спасать, оберегать. Она никогда не была такой. Раньше. В голове вспыхнул образ Грейс, её вечной приторной нежности, как она цеплялась за его локоть. Белла не хотела быть ещё одной Грейс для него. Она не могла позволить себе такой…слабости.       Но отчего-то каждый раз рядом с ним, она не могла по-другому.       В конце концов из мрака коридора вышел Реддл. Неспешно поправляя манжеты черной рубашки. Он выглядел намного спокойнее, после того, как она ушла. Его взгляд моментально устремился на неё. Он направился прямиком к их столу.       Это было плохо. Это было очень плохо.       Белла сжала зубы, ощущая, как в животе скручивается нервный узел. Ее руки чуть дрожали, пока она переводила взгляд с матери, которая неотрывно следила за приближающемся парнем, на Тома, которому оставалось всего то пять шагов. И она дернулась от того, что все женщины смотрели на него. Миссис Малфой даже закусила губу от любопытства.       — Добрый вечер, — протянул Том, улыбаясь одной из своих самых приторных улыбок, от которой можно было задохнуться, которая несомненно не терпела отказа. И отказать правда было трудно. Особенно Белле.       Белла сжимала бокал так крепко, что её костяшки белели, а пальцы начинали болеть. Её сердце, бешено колотящееся, мешало ей думать, мешало сосредоточиться.       — Можно пригласить вашу дочь на танец, миссис Блэк? — его голос был обвёрнут в ту самую ухмылку, которая не обещала ничего хорошего. Она была слишком уверенной, чтобы быть искренней.       Том знал, как играть с этим, как разрывать на части всё вокруг. Пауза повисла в воздухе, как удавка, готовая затянуться. Мать стояла рядом, будто его слова были для неё чем-то незнакомым, чем-то, что она не решалась даже понять. Она не реагировала, её глаза были пустыми, а взгляд затмился, как у человека, который слышит, но не может воспринять.       Белла же не могла двигаться. Её тело замерло, а разум едва успевал за происходящим.       Мистер Мальсибер, будто возник из ниоткуда, фыркнул, его взгляд был полон недоумения, глядя на застопорившуюся реакцию Друэллы. Белла могла почти физически почувствовать, как ее мать пытается сгладить этот момент, но, по сути, всё было очевидно: отсутствие отца здесь сыграло ключевую роль. Если бы он был рядом, всё было бы иначе — он бы не позволил ей танцевать с кем-то, кем бы он не являлся, а в особенности с Реддлом, когда в его столе лежал подписанный договор о свадьбе с Лестрейнджем. И мать это прекрасно понимала.       И она была благодарна мистеру Мальсибиру, потому что, тот не медлил с комментариями.       — О, Друэлла, я бы на твоем месте позволил бы, — произнес он, с гордостью глядя на Реддла. — Том, лучший из учеников Хогвартса, голову даю на отсечение, перед нами сейчас будущий Министр магии!       Он сам, наверное, не заметил, что его слова звучат, как вызов. Слова о Томе не требовали подтверждения. И Белла знала, что Том, с легкостью мог бы стать не просто министром. Он был человеком, который мог стать намного большим, гораздо большим, чем любой из них мог себе представить.       Мама кивнула с плохо скрытым раздражением, которое, разумеется, не ускользнуло от Тома. Белла почувствовала, как его взгляд, полон едва заметного неодобрения, скользнул по её матери. Этот взгляд был быстрым, но она знала, что он видел всё — каждую деталь, каждый жест, каждую паузу.       — Да, конечно, — запоздало ответила она, сверля скулу Беллы взглядом, который было трудно игнорировать. — Если моя дочь не против, то и я не смею.             Она видела, что Том знал, что её мать ничего не могла поделать, что его наглость зацепила, и что теперь её раздражение было больше по поводу своей беспомощности, чем по поводу того, что он вообще решился сделать такой шаг. Белла ощутила её напряжение в воздухе и знала, что она явно бы предпочла, чтобы он просто исчез. Но, к сожалению, он был не из тех, кто исчезает.       — Том староста в Хогвартсе, — сказала миссис Мальсибер, улыбаясь. — Он лучший друг Джона с первого курса. Том чудесный молодой человек.       Белла, едва сдержалась, чтобы не цокнуть. Но было странно, как даже в этих пустых словах она чувствовала нечто большее — Том и правда был чудесным молодым человеком, но не для тех, кто просто об этом говорил. Он был чудесным для тех, кто осознавал, что за каждым его движением стояла огромная сила, которая могла обрушить все, что только захотите. И это знание было невидимой пружиной в её груди.       — Ты сумасшедший, — прошипела она, когда они отошли достаточно далеко, прижимаясь к нему, не от желания, а от ощущения, что земля уходит из-под ног. В её голосе звучал страх, но она не могла и не хотела его скрывать. — Если мой отец увидит, он убьет нас прямо здесь.       В её голове пронеслись мысли о последствиях, о её отце, о той опасности, которая всё больше становилась реальностью. Потому что если отец догадается о них с Томом…       Он не сразу ответил, его пальцы скользнули по её ладони, уверенные, крепкие, как само время. Теплые.       — Вообще-то мне сегодня день рождения, — его голос был низким, почти небрежным, но в его интонации скрывалась уверенность, которая заставляла её сердце биться быстрее.       — Знаю, но… — попыталась возразить Белла, но слова застряли в горле. — С днём рождения! Прости я не…совсем забыла о подарке, в связи с…— она тяжело сглотнула.       Том слегка наклонился к ней, его лицо оказалось так близко, что она могла уловить его дыхание — тёплое, пряное, навязчивое. Каждая его черта притягивала её. Ей так хотелось прикоснуться к его лицу. Поцеловать его.       — Лучший подарок, — перебил он, сжимая её руку чуть крепче, — если ты со мной потанцуешь.       Играла приятная музыка. В конце концов, отец был занят. И вряд ли он появится ближайшие три минуты, пока будет длится песня.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Том, заглядывая ей в глаза, не оставляя шансов спрятаться.       Она выдохнула, дыхание срывалось, словно в попытке сбежать от него.       — Намного лучше, — солгала она, но её взгляд говорил совсем другое.       Том кивнул, понимая, но не подавая виду, и добавил так, словно это не имело никакого значения:       — Теперь мазь феникса уберёт шрамы.       Белла нахмурилась. Откуда он мог это знать? Кто ему сказал? Она уже открыла рот, чтобы задать вопрос, но мысль испарилась, потому что взгляд — её собственный, неконтролируемый — упрямо упал на Грейс.       Чёртова Грейс. Чёртовы Розье.       Блондинка быстро отвернулась. Слишком быстро. Почти дернувшись.       — Грейс меня готова убить, — сказала она со смешком, но в нём больше было усталости, чем веселья.       Том молчал. А потом медленно, будто намеренно смакуя каждый миг, наклонился к ней. Его дыхание коснулось кожи, губы — мочки уха. И в ту же секунду весь шум вокруг исчез. Мир сузился до одного шепота.       — Пусть попытается.       По лицу Беллы скользнула улыбка — тонкая, почти призрачная. Но внутри неё всё сжалось. Потому что этот жест — лёгкий, почти ленивый жест Тома — оказался слишком. Слишком знакомым. Слишком родным. Слишком нужным. Больше, чем она позволяла себе признать.       Он провёл пальцем по внутренней стороне её запястья, не спеша, будто мимоходом. Но кожа там была чувствительной. Там, где пульс бился особенно ярко.       И Белла вдруг поняла, что скучала. Не просто по нему — по ним. По той тишине, которая возникала между, и не тянула в пропасть. По тому, как он смотрел на неё, будто видел её насквозь — и не пугался того, что видел.       Это осознание накрыло внезапно, словно удар. Глупо, слишком по-детски — но она скучала по тому, кем была рядом с ним.       — Я скучала, — вырвалось у неё.       Слишком тихо, слишком искренне. Словно соскользнуло с души, а не с губ. И на секунду повисла тишина — живая, напряжённая, как перед грозой.       Том замер. Его лицо стало каменным, но глаза… глаза будто дрогнули. Он не ожидал. Не такого. Не от неё. А может — не от себя. Потому что в этих двух словах было слишком много: тоски, признания, боли, которую оба прятали за язвами и яростью.       Он не отвёл взгляда, не позволил себе пошевелиться, будто любое движение разрушит хрупкий момент. Его лицо не было гневным — оно стало… уязвимым. Подавленным. Будто эти слова напомнили ему о чём-то, от чего он сам давно бежал.       Белла дёрнулась, захотела вырвать руку, будто пожалела. Слишком поздно. Но он предвидел это. Его пальцы сомкнулись крепче, почти болезненно, не отпуская.       — Не уходи, — его голос был низким, настойчивым, почти как команда. Но в нём что-то дрогнуло. Неуверенность. Или страх. Это была не угроза — не совсем. Больше… отчаянная попытка удержать её, не потерять. Белла почувствовала, как в ней закипает ярость.       Он всегда так — держит, приказывает, запрещает, но стоит ей сказать вслух хоть часть своих чувств, он сразу закрывается, словно она преступила черту. Его черту. Ту, что он сам выдумал, сам очертил, сам охраняет.       Белла пыталась выдернуть руку, но он держал крепко. Не силой. Властью. Тем, как он на неё смотрел. Тем, что она знала: он не отпустит, пока не восстановит контроль. Он не умеет иначе.       И всё же… в его глазах, за этой холодной маской, было что-то. Боль? Нет. Скорее, то, что бывает на грани потери. Когда ты понимаешь, что можешь остаться один — и не знаешь, как с этим жить.       — Ты не должен так со мной обращаться, — прошептала она. Голос дрогнул, но она не отводила взгляда. Не плакала. Просто стояла. Говорила.       Том молчал, как всегда — молчал именно тогда, когда хотелось от него слов. Он не двигался, не моргал, не менял выражения лица, но пальцы всё так же невесомо скользили по её запястью. Мягко. Будто не хотел отпускать. Будто боялся, что если отпустит — она исчезнет.       Белла не могла больше смотреть ему в глаза. В груди всё гудело, как от крика, который не сорвался. Она перевела взгляд на зал, на Нарциссу, кружившуюся в танце, на разноцветные огни, на чужие лица. И вдруг с ужасом поняла — она может уйти. Прямо сейчас. Просто отойти. И, возможно, никто не заметит. Никто, кроме него.       — Я не позволю тебе убежать, Белла, — сказал он тихо, почти спокойно, но в этом спокойствии звенела сталь. — Ты же знаешь, чем это заканчивается.       Она резко обернулась к нему:       — Тогда перестань каждый раз ограждаться от меня! — голос её сорвался. — Я действительно скучала. А ты выглядишь так, будто я плюнула в тебя!       Он не ответил сразу. Просто смотрел. В его глазах хлестнул лёд, и Белла почувствовала, как похолодел воздух между ними. Но под этим льдом всё ещё тлело пламя. Злое, дикое, обжигающее. Пламя, которое могло сжечь всё — или защитить.       Он сжал челюсти. Так, что на скуле заиграла мышца.       Она попала в цель.       — Ты слишком много от меня ждёшь.       Будто она ждала. Она абсолютно ничего не ждала. Потому что из них двоих, явно не он был обещан кому-то. Так что это было какое-то слишком неоправданное обвинение. Наверное. Она фыркнула, отводя взгляд. Она уловила, как Регулус направился к матери, что-то ей шепча.       — Ты знаешь, что я не могу быть с тобой так, как тебе хотелось бы, — произнес он, его голос оставался низким и напряжённым. — Мы оба играем в эту игру, но тебе не нравится, когда правила меняются. А ты, Белла, всегда хочешь, чтобы всё было по твоему.       Белла почувствовала, как сердце забилось быстрее. В его словах было что-то большее, чем просто упрёк — в них звучал вопрос, на который она не знала, как ответить. Ведь правда — она всегда хотела диктовать свои правила. Почему она не думала о его чувствах? А были ли у него вообще настоящие чувства к ней? В её голове всплыл тот момент в уборной, когда он лечил её спину, и она увидела его в отражении стекла — нежное «детка, всё будет хорошо». И поэтому…       — Ты прав, — её голос дрогнул, тихий и честный. — Я хочу, чтобы всё было по-моему. Но я скучала по тебе. И ты тоже скучал.       Том прижал её ближе, его дыхание опалило её губы, так близко он был. Белла скользнула взглядом по его лицу. Том всегда был загадочным, недоступным, потерянным королем, какого-то богом забытого и потерянного королевства…но теперь что-то в нем стало разрушаться. И в этот момент, когда они были так близки, она почувствовала, что вновь теряет контроль. И это не пугало.       Голоса вокруг становились всё громче, наполняя комнату звучащим отсчётом. Каждый удар часов был отчетливым и неотвратимым.       Двенадцать, одиннадцать… секунды ускользали, а с ними — ощущение реальности, которое растворялось в оглушающем шуме вечеринки.       Когда прозвучал последний удар — ноль — зал наполнился звоном бокалов, звонким смехом и радостными выкриками, словно мир за одну секунду освободился от старого. Под потолком взорвались облака цветного конфетти, и казалось, что целый мир погрузился в вихрь из сверкающих бумажных лент.       — Ты никогда не меняешься, — тихо сказал он, его руки нашли её лицо, мягко касаясь кожи. Она почувствовала тепло его пальцев ощущая, как время будто замедлилось. — С Новым годом, Беллатриса!       Она почувствовала, как его пальцы чуть сильнее сжались на её щеках, и на одно мгновение все вокруг будто исчезло: радостные крики, звон бокалов, ослепительные огни. Остались только они двое — укрытые падающим конфетти, окружённые неоновым мерцанием Нового года.       Он приблизился, его дыхание на миг коснулось её губ. Затем — лёгкий, невесомый поцелуй, еле ощутимый, почти как прикосновение воздуха. Его губы едва коснулись её, оставив лишь лёгкое, быстро исчезающее чувство. Она почувствовала, как в этом почти неуловимом касании скрывалось обещание, и что-то такое, что он не решался высказать вслух.       — Беллатриса, — Регулус, коснулся её плеча, заставив её вздрогнуть. Его прикосновение было не таким, как раньше. Будто… будто произошло, что-то ужасное.       Она видела недовольное лицо Реддла. Однако он ничего не сказал, едкого, ядовитого, как он любил, лишь молча посмотрел на неё, как бы позволяя Регулусу вмешиваться в происходящее. Но, тем не менее, он не вмешался. И это было что-то новое.       — Что случилось, Регулус? — она спросила, пытаясь скрыть волнение, но оно всё равно вырвалось наружу.       Она перевал взгляд ему за спину, но матери не было возле столика. Она отвернулась, попыталась найти Андромеду или Нарциссу, но не смогла.       Что происходило?       Что-то было не так, и ей не нравился этот момент.       — Твой отец, в общем, он себя неважно чувствует. Я не знаю, что с ним будет, он выглядит ужасно плохо, — его слова были краткими, но достаточно чёткими, чтобы всё вокруг неё распалось на части. — Я случайно наткнулся на него в комнате. Сейчас его должны переправить в Мунго, — сообщил он, стараясь выглядеть как можно спокойнее, но его слова вызвали у Беллы шок. Её сердце сжалось от тревоги.       Белла почувствовала, как холодный поток страха пронизывает её. Это было невозможно, это не могло быть правдой. Её взгляд метнулся к Тому, но он стоял молча, его лицо было неподвижно, как всегда, а глаза — скрытые, невозможные для прочтения. Сердце Беллы сжалось от того, что она не могла понять. Абсолютно не хотела понимать. Слёзы сдерживались только её внутренней силой.       — В смысле? — она сделала шаг назад, не в силах поверить. — С чего бы ему вдруг стало плохо? Он же был абсолютно здоров.       Регулус кивнул головой, не сказав больше ни слова, и в этот момент, вся комната вновь ожила, наполненная любопытными взглядами. Беллатрисе стало тесно, она почувствовала их, ощущала их тянущиеся к ней глаза, полные вопросов и сомнений. Она знала, что эта новость уже распространилась, и что на неё сейчас смотрят, как на часть этой истории, которая уже обрастает новыми элементами, и вряд ли правдивыми.       — Не здесь, куколка. Идём.       Беллатриса с трудом подавила ощущение, что её тянет в разные стороны. Она вдруг почувствовала ту неловкость, которая всегда приходила, когда что-то требовало от неё решения, а она не знала, что именно нужно делать.       — Том… я… — её слова оборвались, потому что она не могла выбрать правильные. Ей не хватало слов. И она не могла найти объяснение тому, что происходило. Хотела ли она спросить его? Попросить о помощи? Не зная, как быть, она просто стояла, глядя на него.       Том наклонил голову, его лицо не изменилось. Его спокойствие, его невозмутимость снова повергли её в смятение.       — Всё хорошо, детка, но я не могу пойти с тобой, — сказал он наконец, и хотя слова были тихими, они были точными.       Она поняла. Где-то глубоко внутри, где её эмоции ещё не успели встать на свои места, она знала, что он действительно не может. Но внутри неё все протестовало. Потому что Том всегда знал, как её успокоить. А ей нужно было, чтобы её сейчас успокоили… потому что…       Она смотрела на него, но в её глазах было то, чего она не могла скрыть. В её глазах был страх, беспокойство, а может быть, и сожаление. Но всё это, как она понимала, не имело значения. Она должна была идти. Это была её семья. Это был её долг.       — Но…— протянула она вновь и замолчала.       Том пристально посмотрел на Регулуса. И этот жест стал окончательным.       — Регулус позаботится о тебе. Тебе не стоит беспокоиться.       — Я просто не понимаю, он же был… с ним же было всё хорошо.       Регулус снова кивнул и мягко взял её руку, заставив её сделать шаг в сторону. Он ещё раз оглянулся на Тома, прежде чем сказать:       — Пойдём.       И Белла пошла в тот чёртов коридор, даже не подозревая, что ей предстоит увидеть и какие ощущения накроют её потом. Все её чувства словно замерли в одной точке — в чёрных глазах Реддла. Она словно пыталась выцарапать у него хоть каплю того спокойствия, которое казалось недостижимым, будто он когда-то позволил бы ей.       Шаги Регулуса звучали рядом. И этот звук был единственным, что поддерживало её в этот момент.