Потерянный король придуманного королевства

Поезд стучал о рельсы, издавая мерный ритм, а за окном было так ослепительно бело, что Белле приходилось отводить взгляд. Зимний пейзаж горел нестерпимой, хирургической белизной, словно мир за пределами их купе был вычищен от грязи и лжи, которую они везли с собой. Это был первый раз, когда они с сестрами остались наедине. Дома они словно избегали друг друга, будто не могли находиться в одном пространстве. Их встречи сводились к ужину, когда мама возвращалась из Мунго, чтобы рассказать, как там отец. Но даже тогда, они просто молчаливо вслушивались в слова матери, и каждая из них очень убедительно делала вид, что ест. Однако эльфы неизменно уносили тарелки в первозданном виде, с нетронутой едой, бросая на их высокородные спины взгляды, полные тихого, векового осуждения. Нарцисса углубилась в чтение нового, пахнущего свежей типографской краской выпуска «Спеллы». Сенсационной новостью, конечно, была новогодняя вечеринка в поместье Мальсибера. Она с нарочитым, показательным недовольством перебирала глянцевые страницы, всё более явно демонстрируя своё презрение к бульварной журналистике. На этот раз её раздражала колдография Малфоя. В статье его называли «ослепительным» и «бриллиантом Слизерина», но Цисси, судя по её скучающему выражению лица, не разделяла этого плебейского восхищения. — Они не умеют снимать, — наконец, пробормотала Нарцисса, не поднимая глаз. — Он в жизни выглядит куда более властно. Эта колдография сделала его... доступным. Настоящая красота должна быть властной, а не запечатлённой для продажи в газетных киосках. Белла, облокотившаяся о бархатную спинку сиденья. Она еще не успела убедиться в том, что Люциус на колдо выглядит так же отвратительно, как и в жизни, словно перекрашенный павлин. Цисси не выпускала журнал из рук с того момента, как они сели в купе. — Почему здесь колдо Реддла? — вдруг спросила она, поднимая взгляд то на Беллу, то на Андромеду. Казалось, она целый час просто разглядывала своего Малфоя, и только сейчас заметила остальных, кто посмел разделить с ним гладкость глянца. — Его место не среди нас. Андромеда, сидящая напротив, устало вздохнула, поджав губы в тонкую линию. Она внимательно посмотрела на Беллу точно предвидя её реакцию. И эта реакция была естественной. Если бы это была не Нарцисса, Белла бы уже её прокляла. Потому что её недовольство слишком отчетливо покалывало на кончике языка. — Он лучший студент Хогвартса, Цисси, — Белла с усилием попыталась звучать дружелюбно. С чего они вообще напечатали колдо лицемерного Малфоя? Если уж на то пошло. Она попыталась взять себя в руки. — И он будет представлять школу на турнире зельеваров. Это называется заслуги, Цисси. Понимаешь? Это то, что нужно заработать. Нарцисса, не отрывая взгляда от страницы, тихо фыркнула. Салазар, храни меня от глупости Нарциссы. Когда она, наконец, поймёт, что мир больше, чем её узкие, позолоченные представления? — Заслуги, — повторила она с таким налётом презрения, что слово стало грязным. — Но он не из нашего круга. Он — лакей. Максимум — удачливый выскочка. И такой человек не должен быть на этих колдографиях. Среди нас. Это… неправильно. Белла вогнала ногти в кожу, чтобы напомнить себе. Чтобы сосредоточиться на чем-то другом. но сейчас это не действовало. Андромеда буквально умоляла Беллу взглядом замолчать. Но разве это Белле когда-нибудь удавалось. Это не было её сильной стороной. — Это не значит, что он не имеет права быть там! — это было почти, что пощечиной. — Он многого добился. В отличие от тех, кто просто родился в правильной постели. Не только родословная определяет, кем мы являемся. Нарцисса поморщилась, словно почувствовала запах канализации. Она снова взглянула на страницу, будто надеясь, что слова в статье смогут доказать её правоту лучше, чем она сама. — Это отвратительная утопия, Белла. И ты становишься сентиментальной, что тебе совершенно не идёт. Слышал бы тебя сейчас отец. О, погоди, он не слышит. Он вообще мало что сейчас может. Нарцисса швырнула глянец на стол, и теперь Белла смотрела на изображение высокомерного лица Тома. Он просто смотрел в объектив и казалось, что колдо не двигается. Хотя она видела как размеренно вздымается его грудь, когда он вдыхал. Такой спокойный, уверенный в себе… как и всегда. А Белле в последнее время не хватало ни того, ни другого. Она оторвала взгляд уставившись вновь в окно. Чтобы стереть лицо Тома с глазниц. Потому что ей хотелось к нему. Она видела его на перроне вскользь. Не больше пяти секунд. Она считала. Потому что мама слишком внимательно следила за тем, куда Белла смотрит. — До сих пор не могу поверить, что с папой случилось всё это, — тихо, жалобно произнесла Нарцисса, подперев рукой подбородок. — Он нас не узнает. А если его разум никогда не исцелится? Что будет с нами? Белла прикрыла глаза, чувствуя, как начинает сводить скулы. Она не была уверена, что выдержит их компанию до самого Хогвартса. Нарцисса была единственной, кто умудрялся избегать отцовского гнева. Может, потому что была младшей, или потому что была покладистой. Или, возможно, потому что любила его больше, чем Белла. Поэтому Нарциссе было труднее всего пережить то, что случилось. Может, именно поэтому она была сегодня такой невыносимой сукой. Белла пару раз слышала, как она плакала в своей комнате. И даже сейчас она видела, как подрагивали её идеальные, бледные губы. У Беллы до сих пор перед глазами стояла картинка отца скрученного его лучшей подругой - болью. Его лицо было искажено, и уже нельзя было назвать его тем, чем оно было раньше. Он несвязно бормотал о том, что он не должен был, о ошибках. О Кассандре. Совсем немного о чувстве вины. И еще меньше о матери. Тогда они и поняли эту связь: что это с ним сделала Кассандра. Мама даже на пару секунд выглядела так, будто готова была бросить отца прямо в той комнате. Но, когда в дверь вошел Поллукс, она быстро взяла себя в руки. И за тот мимолетный проблеск правильного решения, который едва успел проявиться, она корила себя, проводя почти всё время рядом с ним, словно отмаливая грех свободы. — Он будет в порядке, — с нажимом произнесла Андромеда, скрывая такое раздражение, что её рука сжалась в кулак. Будто ей в самую последнюю очередь хотелось говорить о живой, воняющей гнили, которая теперь стала их семейной тайной. — У него лучшие целители, лучший уход. В конце концов, у отца всегда всё самое лучшее. Даже его страдания, — она сделала паузу, прежде чем добавить с едва заметным сарказмом. Нарцисса хмыкнула. — До сих пор не могу поверить, что мама решила не выдавать Кассандру, — Нарцисса так посмотрела на Беллатрису, будто в этом была виновата она. Как будто Белла несла ответственность за все решения в этом чертовом поместье. Хотя это было исключительно решение матери. Белла тоже не хотела говорить об этом. Стоило ей подумать, как снова начинало жечь внутри, будто её подпалили заживо. Она видела картинки, на которых ведьм в средневековье сжигали на кострах. Она чувствовала себя такой ведьмой. С чувством вины, которое должно было сжечь её дотла. — Мама не выдала Кассандру, потому что это было бы позором для семьи, Цисси, — ответила Белла, её голос звучал сухо и резко. — Ты думаешь, ей нужна эта публичная грязь? Это не благородно. Это глупо. — Она снова повернулась к окну. — Оставь. Это просто ещё один скелет в нашем семейном шкафу. И он пахнет не лучше остальных. Когда они стояли у камина с отцом вдвоем, ожидая остальных, перед тем, как отправиться к Мальсиберу, он пытался что-то изменить, даже с еще большим усилием, чем утром в её комнате. Как будто каждый его взгляд мог бы загладить всё. Но Белла знала — это не вернёт того, что было потеряно. Наверное поэтому ей было не по себе. Потому что, чем больше он старался, тем невыносимее ей становилось. Она не простила его тогда. Хотя могла бы. А теперь возможно он никогда не сможет даже узнать её. Андромеду и Нарциссу не узнавал. Только маму. Белла так и не решилась навестить его на пятом этаже. Но мама, она и не настаивала. Она знала, что некоторые раны не лечат, их просто принимают. — Как ты? — его голос был почти тревожным. Почти. Он звучал так, будто задавал вопрос о состоянии ценной, но сломанной антикварной вазы. — Мазь помогла? Белла не смотрела на него, не могла, не хотела. Это было выше её. А может, это было самосохранением. Она не нуждалась в его жалости. В его заботе. В нём. — Я в порядке. Хотя она точно понимала, что мазь не помогла. И она точно понимала, что она не в порядке. Раны не заживали. Кэйси помогала ей надеть платье, применяя магию, потому что ткань вонзалась в кожу, заставляя каждое движение отдавать болью, будто она снова чувствовала прикосновения кнута врезающегося в кожу. С каждым касанием — агония. Белла не жаловалась. Только сжимала зубы, привыкая к боли, как к привычной части себя. Он замолчал, изучая её, словно пытаясь найти хотя бы намёк на слабость, малейшую трещину в её вылизанном до скрипа облике. Но она не дала ему этого. Слишком многое было разрушено, слишком глубокий след оставила его жестокость. Этот разговор не мог исцелить ничего. Разговоры никогда не могли исправить разбитое. А она была. Ой как была. И всё гадала, кому будет нужна эта ваза…но мать же отчего-то хранила осколки. Нет, глупость. Глупость. — Ты всегда была сильной, Белла. Упрямой, как я. Не ломаешься. Не сдаешься. — Он сделал шаг ближе, его слова звучали как нечто неоспоримое, заключая в себе несокрушимость древнего закона. И чтобы познать эту истину, нужно напитать её алым. Что отец и сделал, чтобы сейчас стоять здесь. Рядом с ней. Говорить именно это. — Я горжусь тобой. Ты — моя дочь. Именно о такой дочери я мечтал. Она почувствовала, как его слова пробивают её защиту. Прицельно. Четко. Будто точно зная, где находится сердцевина. Где-то внутри мелькнуло странное чувство. Она не знала, что должно было означать это «горжусь». Понимала только, что звучало оно как приговор, который нельзя обжаловать. Поэтому она и оттолкнула эту мысль. Он просто снова пытался манипулировать ею, используя как рычаг её собственное желание быть достаточной. Она подняла глаза. Впервые. И посмотрела прямо в его — темные, пустые, как подземелье. — Странные у тебя мечты, отец, — она почти шептала, но слова звенели, как цепи, которыми он её сковал. — Ты гордишься не мной, а результатом. Ты гордишься тем, как ты меня избил? Ты гордишься тем, как показал мне, что любовь — это всего лишь ресурс, который легко уничтожить? Что тебе стоило убить Грани? Показал, как легко можно сломать того, кого я любила? Он немного отступил, но только для того, чтобы подобрать нужные слова, будто надеясь, что если он кинет в неё что-то такое, что она хотела бы услышать, сможет всё исправить. Сможет попасть. — Ты всегда была сильной, — повторил он, будто подтверждая своё право на неё, на то, что она — его отражение. — Я высек из тебя слабость, Белла. Я вырвал из тебя мягкость, которая могла тебя погубить. Это — твоя сила. Моя сила. Я хотел, чтобы ты стала такой, как я. Хищником. А не жертвой. Ты стала. Возможно, даже сильнее и лучше, чем я. И я готов за это платить, если ты примешь этот дар. Она одернула себя, ощутив, что вновь проваливается в эту трясину. В трясину идеализма, которую ей всегда пытались продать. Она с легкостью могла её поглотить. Да, теперь могла. Белла коснулась браслета. Ощущая острые грани роз. Вдавливая палец в лепестки, отпечатывая их очертания на коже. — Кассандра поступила, как поступила бы каждая обманутая женщина, — тихо, но твёрдо сказала Андромеда. Она смотрела на Нарциссу, чьё идеальное, фарфоровое лицо сейчас было болезненно перекошено, и которая вот-вот должна была разразиться рыданиями, нарушив все правила приличия. Белла глянула на колдо отца и матери. Оно отчетливо передавало что они несчастны. Несчастны даже на глянцевом, заколдованном изображении. Белла вдруг подумала, что сделала бы она, вдруг узнала бы что Том ей изменяет. Сердце пропустило удар, забывая биться, забывая свое предназначение. Сорвалась бы с катушек как и Кассандра? Белла знала, что иногда бывает настолько больно, что просто невозможно совладать. Хочется выплеснуть на других. Хочется, чтобы им тоже было больно, чтобы они разделили тяжесть твоего слома. Но на этот вопрос не было простого ответа. Они с Реддлом не были парой, и никогда не говорили друг другу слов, которые бы подразумевали что-то большее, чем молчаливое, токсичное взаимопонимание. Они давно уже не управляли этой игрой, и никто не обещал ничего, что можно было бы нарушить. Возможно, теперь эта игра контролировала их. Вот только в любой игре есть победитель и проигравший. И даже если игроки не знают установленных правил, ставки всегда остаются на кону. — Кассандра — шлюха и преступница! — выкрикнула Цисси так громко, что Белла подпрыгнула на месте, а звук резко рассек тишину купе. Белла не ожидала, не могла представить, что увидит сестру такой сломленной. Она помнила, как Нарцисса была расстроена из-за Люциуса. Но сейчас... это было что-то намного хуже. Это был страх, облечённый в гнев. — Она виновата в том, что случилось с папой! Она должна сидеть в Визенгамоте! Пожизненно! Возможно, он никогда больше не сможет поправиться. А ты, Андромеда, оправдываешь эту дрянь. Да как ты вообще можешь? Он же твой отец! Наш отец! — Тише, Нарцисса, — Белла кивнула на дверь купе. Они ехали в вагоне Слизерина, но по коридору до сих пор слонялись, переговариваясь и громко смеясь, несносные гриффиндорцы в своих красных шарфах. Белла слышала их приглушённый смех, доходящий до них сквозь закрытую, но не зачарованную дверь. — Цисси, — протянула Андромеда, пытаясь взять её за руку, но Нарцисса с такой силой вырвала её, что Белла услышала, как хрустнули кости. Андромеда сжала губы, но не отступила, сложив руки на коленях и глядя в пространство, будто не могла поверить, что её сестра оттолкнула её. Даже у Беллы упало что-то внутри от этого жеста. Отторжение было болезненным даже для неё, привыкшей к нему. Андромеда пыталась объяснить невозможное. Пыталась найти оправдание для того, что было слишком тяжёлым, чтобы его принять. Особенно Нарциссе. Белла не знала, что она хотела для Кассандры — мести, прощения или чего-то другого. Она злилась. О да, злилась. Но отец Грейс и Оливера до сих пор был в хабе, и, насколько Белла могла понять, вряд ли он выйдет оттуда в ближайший год. А Кассандра оставалась единственной, кто мог позаботиться о своей семье. А для матери Беллатрикс семья была всем. Или, по крайней мере, тем, что выглядело как семья. Поэтому... тут было как бы очевидно. — Прости, но я не согласна, — проговорила Андромеда, пытаясь быть спокойной. — Кассандра, наверное, просто устала верить в его ложь. В конце концов, как и мама. Как и все мы, если быть честными. Андромеда была другой, всё ещё пыталась удержать этот баланс, который давно был разрушен, даже когда она сама стояла на краю этого разрушения. Белла видела, что Нарцисса едва заметила её слова, упершись виском в стену. Всё, что звучало в её голове — это звуки. Расплавленное, остриё боли и Белла ощущала тоже самое. Как будто её собственная шея ломается от ложных надежд. Она не может оправдать Кассандру, даже понимая то, что пыталась сейчас Андромеда донести до Нарциссы. Она не может оправдать отца. Это предательство. Всё это. Отец всегда был мастером слова. Он — тот, кто всегда вывозил их на обещаниях, пустых и тянущих. И, как всегда, никто не видел, как он меняет правила. Но теперь Кассандра… Кассандра слишком поздно поняла, что его обман — это всё, что у неё будет, это всё что мог дать ей отец. Собственно говоря, как и маме. Как и Белле там у камина. — Лишь доведённый до критической точки мог рискнуть использовать Круциатус на вечеринке, кишащей министерскими работниками такого ранга. Кассандра была именно такой. Я видела её, когда она выбежала. Она была не в себе, она была сломлена — сказала Андромеда, как будто это могло что-то изменить. Возможно если бы они были более человечными — то да. Но они были тем, кем были. Андромеда была лучшей из них. Может из-за Тонкса. Тот не зря был в Пуффендуе. Они все слишком добрые или глупые. Белла еще не определилась. — Она была в ловушке своих чувств к нему. Он, видимо, пообещал ей что-то… — она замолчала, посмотрев на Беллу, будто искала в ней поддержку. Белла скользнула взглядом по отрешенному лицу Нарциссы. Она смотрела на белые поля. Будто всё, что её сейчас волновало, какой там уровень снега. Хватит ли чтобы сделать снежного ангела? Белла знала, что хватит. Беллатриса отрицательно качнула головой, даже не зная, кому адресован этот жест — Андромеде, предлагающей слишком резкую правду, или Нарциссе, цепляющейся за слишком лживую иллюзию. Может, Нарцисса и вела себя, как капризный ребёнок, но она действительно не была готова к краху своей веры. Точно не сейчас, в этом проклятом купе, уносящем их от дома. Белла не хотела разрушать её привязанность к отцу. В конце концов, она не хотела, чтобы разрушилась их привязанность друг к другу. А Андромеда, казалось, стремилась именно к этому разрушению — к последнему, очищающему взрыву. Белла смотрела на бледное лицо Андромеды, и по её рваным вдохам, по напряжённому углу рта, она поняла, что та точно уже всё решила для себя, что-то о том, что розовые очки не спасают от реальности. — И не просто что-то, — голос Андромеды был низким, почти зловещим. — Он, наверное, сказал ей, что уйдёт от мамы. Белла тоже допускала эту мысль, но не подпускала. Она вновь посмотрела на фото. Мама прижалась к отцу. Но он…ему было лишь интересно, насколько получится хорошей в итоге колдо, напечатанное на глянцевых страницах. Почти, как Нарциссе десятки минут назад. Нарцисса, казалось, физически не могла вынести эту мысль. Она так резко перевела взгляд с ледяного окна на Андромеду, что Белла невольно дёрнулась к своей палочке, лежавшей на столе, сжав на рукоятке ладонь. Этого движения никто не заметил, кроме оконного отражения. До уродства перепуганного. — Он бы никогда не ушёл! — Этот ответ был полон горечи, ядовитой злобы, и в нём было что-то такое, что Белла не могла игнорировать. Голос прозвучал нечеловечно, как будто это была её собственная, болезненная правда, которую Нарцисса никак не могла отпустить. Как и они все. В своей глухой привязанности к нему. Белла посмотрела на младшую сестру, ощущая, как пустота заполняет её сердце. Нет, вот тут Андромеда точно ошибалась. Беллатриса закусывала щёку, и одёрнула себя, только когда почувствовала явный привкус крови на языке. Он бы никогда не ушёл. И это было не о том, что он не мог — как в это верила Цисси, — из-за клятв или благородства. Это было о том, что он не был способен на настоящую любовь, которая сподвигла бы на что-то подобное. Он был слишком поглощён собой. Чтобы что-то изменить. Чтобы выставить себя на посмешище их миру. Глянцевым страницам. Чистокровные не разводятся; они просто становятся несчастными. Андромеда будто впервые в жизни потеряла контроль, её лицо искривилось от чистого отчаяния, а руки судорожно подёргивались, как если бы она сдерживала желание схватить Нарциссу за плечи и встряхнуть её, заставить понять, вникнуть. Белла никогда не видела Андромеду такой. Сдержанную, спокойную, всегда тактичную — и вот она теряет себя. В глазах Андромеды сверкала не просто боль, а холодная, пронзительная злость, которую Белла раньше не замечала. Поэтому она не знала, что делать. Ей бы вмешаться, защитить Цисси от жестокости Дрометы. Но… ей не хотелось. Возможно, девочкам нужно было это решить самим. Высказаться, выкричать, выплакать и, в конце концов, отпустить то, что уже давно мертво. — Он бы ушёл, только если бы ему это было выгодно, — произнесла Андромеда, словно камень, бросаемый в ледяную воду. В её голосе была едва уловимая горечь, которой Нарцисса не заметила и половины. — Ты думаешь, он когда-то по-настоящему заботился о нас? — Андромеда хотела заглянуть в глаза сестры, в которых до сих пор отражался падающий снег и бескрайние стерильные поля. Нарцисса смотрела в окно, будто весь этот разговор происходил не с ней, и Андромеда не рискнула к ней вновь прикоснуться. — О тебе, о маме? Ты думаешь, он заботился о Беллатрикс в ту ночь, когда он... — Она запнулась, но не остановилась, — ...когда он пришёл к ней? Он никогда не любил никого, кроме себя. Он просто знал, как сделать так, чтобы мы все думали, что он — тот, кто спасает. И в этот момент Белла поняла. Она поняла, что Андромеда больше не будет делать вид, что в их райском уголке всё в порядке. Белла видела, как она закрывает эту свою слепую веру, сжигает её дотла, оставляя только холодную реальность. Белла почувствовала, как сдавливает грудь. Тишина была настоятельной, как суд, который никто не решается провести, но все чувствуют, что он неизбежен. Взгляд Нарциссы был пуст, а в глазах — неизмеримое количество боли. Этой болью можно было бы затопить целый континент. Столько боли, что она не могла её понять, не могла осознать, что её идеализированный образ отца разрушался прямо на её глазах. — Он бы никогда не ушёл, Андромеда! — В голосе Нарциссы звучала отчаянная уверенность, которая сама собой ставила барьер между ними. Белла видела, как слова, которые могли бы быть правдой, на самом деле становились её собственными цепями. Ложь, в которую она продолжала верить, потому что правда была слишком дорога. Андромеда молчала. Больше не было ни злости, ни сожалений, только тяжёлая, физическая пустота, которую она скрывала и сдерживала. Она больше не верила в защиту. Она уже не надеялась на чудо, и Белла это чувствовала. И чувствовала, как тяжело далась Андромеде эта уверенность, которую она выдавила из себя. Нарцисса просто покачала головой и вскочила с места с такой скоростью, будто до взрыва оставалось пару глухих ходов секундной стрелки. Белла ожидала, что двери сейчас захлопнутся с такой силой, что они едва ли удержатся изощренным механизмом, но вместо этого раздвижная конструкция закрылись с какой-то невыносимо тихой, почти болезненной мягкостью соприкоснувшись с торцом оставляя небольшую щель. — Тебе не следовало так всё вываливать на неё, — Белла посмотрела на палочку, которую всё ещё сжимала в руке. — Шансы, что она поймёт, были чертовски ничтожными. Ты её только оттолкнёшь. — Ей пора взрослеть, — Андромеда продвинулась ближе к окну, где ранее сидела Цисси, и её пальцы коснулись запотевшего стекла. — Она просто не хочет понимать. Она выбрала удобную ложь. И я не знаю, что с этим делать. Будто с этим нужно было что-то делать. Пальцы Андромеды сжались, как будто она собиралась вырвать воздух из купе, заставить что-то, наконец, взорваться, но ничего не происходило. Они обе знали, что в мире, в который они не верят, ничего не изменится. — Ты же понимаешь, что не сможешь изменить её, да? — тихо сказала Белла. — Ты не сможешь заставить её увидеть его твоими глазами. Она будет бороться с этой правдой, пока не решит уйти от нас. Ты не можешь её заставить понять, потому что ты не можешь понять её потребность в этой лжи. Андромеда резко обернулась, глаза её вспыхнули с яркой, но быстро гаснущей яростью. — Ты думаешь, я не понимаю, что она не такая, как я? Ты думаешь, я не вижу, что она слепа и глупа? Но я всё равно хочу попытаться. Я должна. — В этом слове было больше отчаяния, чем долга. — Может, если я не буду смотреть на неё как на младшую сестру, как на того, кто всегда ошибается, она поймёт. Может, если я всё это ей объясню, она начнёт что-то видеть. Белла посмотрела на сестру, не находя в себе сил ответить. Она знала, что Андромеда будет идти до конца, как бы болезненно это ни было. И она знала, что её собственная позиция, как бы она ни пыталась это скрыть, тоже не была твёрдой. Она колебалась между цинизмом и сестринской слабостью. — Ты всё равно любишь её, — сказала Белла в конце концов, не вопросом, а горьким, бесспорным утверждением. — И нужно просто принимать её такой. Когда-то она обязательно поймёт и дойдёт до этой правды сама. Или не дойдёт. Это уже не наша ответственность. Андромеда замолчала. Её собственные слова, казалось, потеряли смысл. Белла поняла, что она ищет ответы не там, где они могут быть найдены — не в логике, а в сердце. — Ладно, — тихо произнесла Белла, поднимаясь. Она спрятала палочку за пояс юбки, её голос звучал как будто сквозь зубы, сдавленный. — Мне нужно пройтись. Пока я не сошла с ума. Она вышла в коридор, его обволакивала тишина и пустота, нарушаемая лишь мерным перестуком колёс. Видимо, Нарцисса отправилась искать Малфоя. Белла невольно усмехнулась, но это был холодный, безрадостный смех, не от сердца. Ей все так же не нравился напыщенный Люциус, даже если он единственный, кто мог сейчас успокоить Цисси. Она прошла до конца коридора, открыла окно и задрала голову, позволяя себе на мгновение почувствовать свежий, прохладный воздух. Она вытащила помятую пачку сигарет из кармана своего длинного, слизерински-зелёного кардигана, которую ей сунул Регулус на перроне. Вишня. Белла зажгла сигарету, её рука чуть дрогнула, но сладкий, обволакивающий аромат вишни и табака медленно заполнил воздух тяжёлым дымом, который так легко глотать. Пламя мерцало, тлея, как её собственная душа, угасающая под тяжестью лжи. Она потянула в себя никотин, заставляя себя почувствовать этот привычный, холодный укус в горле — единственное ощущение, которое сейчас казалось ей честным. Дым взвился в воздух, и она с наслаждением потянулась, глядя на темнеющий за окном ландшафт. Ветер снаружи казался свежим, но не мог унять того жара, что горел в её груди. Чёрт, как же всё это достало! Она посмотрела на свои пальцы, и почувствовала, как напряжение отпускает хотя бы на пару секунд. Но этого было недостаточно. В голове всё равно вертелась карусель мыслей. Нарцисса, Андромеда, их проклятая «семейная гармония». Белла знала, что ничто не остановит разрыв, который сейчас формировался между ними. И не только с Нарциссой. Она понимала, что и сама не может продолжать быть частью этого кода, который разрушает их изнутри. Ещё один затяг. Обычный ритуал, но каждый раз всё более отчётливый. Как можно быть настолько затянутым в эту паутину лжи и ожиданий, что всё, что ты хочешь — это просто выйти и забыть хотя бы на мгновение? Белла повернулась, посмотрела на пустой коридор и выдохнула. Хоть капля спокойствия. Андромеда… Белла верила в неё, но не в её подход. Иногда слишком много любви может сломать. Она это знала. Она это чувствовала. Потому что шрамы на спине еще прощупывались кончиками её пальцев. Вдох, выдох. Ритм, который забивал мысли. Мир как-то терял резкость, и Белла чувствовала, как его тягость отпускает на несколько секунд, до следующего удара, до следующего глотка этой горечи. В противоположном конце коридора скрипнула дверь, и в проходе появился Регулус. Он помахал Белле рукой, а следом за ним в коридор влезли Джон и Том. Белла невольно отвернулась, не желая встречаться с их глазами. Она смотрела в окно, и в её груди что-то сжалось. Так хотелось поговорить с ним, с Томом, но не здесь, не при Регулусе. Хотя, странно — он так и не сказал ни слова о том, что видел на вечеринке. Но, может быть, он просто не понял. Скорее всего. Регулус не был тем, кто молчал бы, узнай он о том, что произошло между ней и Реддлом. Но, похоже, он действительно ничего не понял. И это было даже лучше. Белла резко дёрнулась, когда ощутила за спиной его абсолютную, бесшумную близость. Она даже не успела повернуться, как услышала его голос. Он был шёпотом, но прозвучал прямо в мозг. — Здесь нельзя курить, — Том не просто прошептал; он протянул слово, откидывая прядь её волос, и его дыхание, горячее, чем вишнёвый дым, коснулось мочки уха. Белла застыла, мысленно ругая себя, что не сделала даже малейшей попытки отойти. Его близость всегда делала её чувства неуправляемыми, а те только того и ждали. Она сдержала дыхание, сжимая сигарету в руке, чувствуя, себя на порядок лучше. Как будто он был обезболивающим, вливаемым Кэйси ей в глотку, в приступе беспамятства, чем-то, к чему прикасаясь, есть шанс на спасение. Она обернулась, и он стоял так близко, что ей пришлось сделать шаг назад, чтобы не уткнутся губами ему в грудь. Белла посмотрела за его плечо, где Регулус с Джоном, оживлённо болтая, продолжали курить. Регулус стоял спиной, а Джон, поймав её взгляд, весело подмигнул. — Очень странно, что твое правило не действует на тех двоих, — заметила она, чуть изогнув бровь, не скрывая недовольства. Том не ответил сразу, а лишь щелкнул портсигаром, и Белла едва успела заметить, как его сигарета зажглась огоньком, пока он не потянулся к дыму. Он поднёс её к губам и медленно выдохнул, не спеша, как будто специально намеренно растягивал момент. — Есть свои прелести в том, чтобы дружить со мной, — произнёс он с такой уверенностью, что это чуть не заставило её замолчать. Он упёрся плечом в окно, не обращая внимания на её взгляд. Белла не могла не заметить, как его слова ощущаются как вызов. Как будто она что-то не поняла, или, может, это был его способ держать её на расстоянии, где только он мог контролировать, что будет дальше. А у неё по прежнему не было шанса на то, чтобы взять ситуацию под свой контроль. — А я что, не дружу? — Она бросила это замечание с такой же остротой, как и взгляд, который скользнул по его скуле, и ей казалось, что на ней остался след раздражения, след её прикосновения. Она еле удержалась, чтобы не провести по ней пальцами. Ей хотелось, чтобы он был помечен ею, чтобы ни одна дурочка не могла прикоснуться к нему, не ощутив запаха её духов. Того, что он был чужой для них. Запретен. Но он и для неё был запретен. Только она владела им на праве запрета. — Ты — нет, — ответил Том, с лёгкой улыбкой, словно улавливая каждое её слово, каждую мысль. Было странно, как легко он мог заставить её сомневаться, как будто всё, что она делала, становилось неважным, если не совпадало с его мнением. Он был гравитацией её мира. Он определял, что истинно, а что — всего лишь мусор. — А что же я тогда делаю с тобой? — в словах выскользнувших из рта звучало нечто большее, чем просто любопытство. Но ей так было всё равно. Том взглянул на неё, не спеша отвечать. Он стоял, не двигаясь, и его глаза скользнули по её лицу с таким изучающим, почти наглым интересом, что она почувствовала, как её тело напряглось, потому что после этого взгляда она обычно оставалась без одежды, вырисовывая на нем узоры, капельками пота. И эта его пауза, как будто он играл с ней. Но проигрывал. Хотя в это было трудно поверить. Ведь она проиграла еще пару партий ранее. Когда он оставался с ней, когда ей было страшно. Когда поцеловал её при всех на маскараде. Когда обнимал её ночью. Когда лечил её раны. — Ты всё ещё пытаешься понять, кто ты для меня, Белла? — его голос был тихим, нарочито мягким. В его холодной напыщенности она уловила нечто лишнее — то, что он не хотел показывать. Это пробилось едва заметно — неестественно вздернутый уголок губы. Потому что если бы мог, он бы закрыл эту щель в себе. Всегда так делал. Не показывал слабые места. Просто Беллатриса его знала. Всего. Полностью. Он и сам ни черта не знал, кем она ему была. Внутри что-то дернулось. — Возможно, я пытаюсь понять, что мы вообще делаем друг с другом, — ответила она, чувствуя, как эта мысль бьёт её, заставляя нервы напрягаться. Это было враньё. Такое детское. Дурацкое. Просто чтобы вывести его из себя. Том слегка усмехнулся, его взгляд не отрывался от неё, но что-то в его взгляде было уже не таким уверенным. — А ты хочешь узнать? — спросил он, наклоняясь ближе, но не касаясь её. Мучая. Сантиметра три, и она коснулась бы губами его кожи. В его голосе звучала игра, вызов, но и нечто большее. Эмоции, которые он сам, возможно, ещё не осознавал. А она их понять не могла тем более. Она знала, что этот разговор вновь будет. Том не оставлял дела незавершенными. А они не успели договорить тогда в поместье. Так что… Белла прикрыла глаза, пытаясь скрыть от себя этот беспокойный ответ, который будто бы был готов вырваться из неё. Но она всё равно не могла отвлечься, что делает что-то не так. — Я не уверена, что хочу знать всё, — ответила она сдержанно, стараясь не выдать, как сильно его слова задевают. Но внутренний голос кричал ей, что она не может остановиться. И не хочет. Том не отступал, его присутствие ощущалось, как будто он сжимал пространство вокруг неё, окружая её от всего и всех. Но все равно она могла это сравнить лишь с безопасностью. Его взгляд продолжал быть выжидающим, будто если бы Белла спросила напрямую он бы ответил честно. Он шагнул ещё ближе, и теперь их тела почти соприкасались. В его дыхании ощущались остатки корицы, огневиски и недосказанности. — Ты боишься, что узнаешь больше, чем сможешь вынести? — Его голос был тихим, почти опасным, но с какой-то скрытой, леденящей насмешкой. Будто его забавляла её трусость перед истиной, её человеческая слабость. Её пальцы нервно сжали край окна, будто это могло остановить её от того, чтобы сказать больше. Она не знала, зачем ей продолжать этот разговор. И всё же её слова вырвались, словно без всякой борьбы: — Я не боюсь, Том. Я боюсь, что это меня не отпустит. Он замер. Его глаза на мгновение смягчились, став почти человеческими, уязвимыми, но он не позволил себе этого долго. Пару ударов пульса. Может, пять. Вместо этого он наклонился ещё ниже, и её дыхание стало неровным. Он коснулся языком её нижней губы, проводя по ней ледяным, обжигающим следом. Белла тяжело выдохнула, выпустив остатки воздуха. — Ты не можешь просто оставить это, Белла, — прошептал он. Его губы переместились, касаясь чувствительной кожи её шеи, где пульс бился, словно пойманная птица. — Ты и так в этом слишком глубоко, чтобы уйти. Ты уже утонула. Она почувствовала, как его слова обвивают её, как мрак, который она не может оттолкнуть. Её тело напряглось, а внутренние сомнения и желания смешались в одну отравляющую организм смесь. Она знала, что он прав. И злилась на себя за то, что не могла уйти. За то, что не хотела уходить. Она выбросила недокуренную, а просто уничтоженную тлением сигарету в окно. — Так кто мы друг другу? — в конце концов спросила она, совсем забывая, что с ним нельзя быть такой оголённой. И это вовсе не касалось её тела. Её взгляд встретился с его. Его глаза были темными, как сама бездна, и всё, что она видела, было лишь отражением её собственных сомнений о том, что она просто не умела вовремя заткнуться. Том медленно поднял руку, касаясь её плеча, и она почти не заметила этого движения, настолько было всё остальное острым и тревожным. — Ты ещё не знаешь, чего ты хочешь, Белла, — сказал он тихо, скользя рукой вдоль её руки, едва ощутимо. — Когда поймёшь, тогда и разберёшься в том, кто мы друг другу. Белла сглотнула, чувствуя, как её тело пронзают его слова. Она могла бы отстраниться, могла бы снова выйти из этой зоны риска, но её ноги стояли точно приклеенные. Её дыхание стало быстрее, и вся её кожа, каждый нерв, был наэлектризован. В голове всё крутилось, её внутренний голос пытался убедить её, что это не тот момент, что она должна выйти, уйти, прекратить. Потому что эти разговоры не могли хорошо закончится, точно не между ними. Но её глаза не могли оторваться от его лица. И её грудь не могла вмещать всё, что она ощущала. — А что если я знаю? — ответила она, её голос был шершавым, её слова тяжело ложились на её собственные губы. Том ухмыльнулся, его взгляд не отпускал её, погружая в самые дебри ада, где её беспокойные мысли, которые не могли быть решены простыми словами. — Ты не знаешь, Белла. Он глянул куда-то выше её головы, и резко, без предупреждения втолкнул её в купе, так внезапно, что Белла даже не успела осознать, что происходит. Она едва устояла на ногах, ловя дыхание, когда дверь закрылась с глухим, окончательным звуком. — Что ты делаешь? Здесь же… — её голос задрожал от недоумения, но она сразу замолкла, заметив, что купе пусто. Они были единственными, кто здесь оказался. — Это купе для старост, — он провёл ладонью по волосам, нарочито взъерошив их ещё сильнее, и его идеальный, тщательно выстроенный образ немного пошатнулся. — Они патрулируют вагоны. Будут это делать до самого Хогвартса. Белла молча кивнула, но её взгляд зацепился за кольцо на его пальце. Чёрный камень, напоминающий обсидиан, или сгусток чистой, застывшей тени. Она знала это наверняка — этого кольца не было там раньше. Она знала каждую черту его тела, каждый изгиб его пальцев — слишком хорошо. Камень выглядел зловеще. Что-то в этом кольце было неправильным, настолько, что по её спине пробежал ледяной холод, который не смог бы вызвать никакой снег за окном. — Красивое. Проследив за её взглядом, Том покрутил кольцо на пальце. Оно поймало тусклый свет купе и вернуло его как застывший, мёртвый блик. Белла потянулась, чтобы коснуться камня — проверить его реальность, но Том резко схватил её за запястье, его пальцы обвили её кожу с такой силой, что она замерла, чувствуя, как кости скрипнули под хваткой. — Не трогай. Никогда к нему не прикасайся, — его голос был низким, почти звериным рычанием, полным угрозы. Белла почувствовала обиду, тягучую как горячий воск. Кто подарил ему это кольцо, раз оно стало настолько неприкосновенным? Кто-то близкий, слишком близкий. Иначе... Иначе он бы не запретил ей прикоснуться. Она отдёрнула руку, так резко, будто её сунули в пламя. — Это подарок Грейс, не так ли? — бросила Белла, отворачиваясь к огромному окну. Её взгляд упёрся в собственное отражение, но мысли крутились только вокруг одной картины. Ревность накатывала с такой силой, что хотелось выговорить заклятие, способное превратить эту сучку в пепел. Том шагнул ближе, его руки скользнули к её талии, уверенно нырнув под пояс юбки. Нащупав палочку, он ловко выхватил её и одним движением отбросил на диван, словно бесполезную игрушку. Его присутствие заполнило всё купе, став плотным и тяжёлым, как воздух перед грозой. И даже сейчас Белла не смогла его оттолкнуть. Она закрыла глаза — просто чтобы не видеть, как рушится её самоконтроль. Его губы опустились на её шею, жадно втягивая кожу. Он оставлял фиолетовые следы, словно метил её, словно хотел, чтобы это ощущалось каждым нервом. — Просто заткнись, — прошептал он ей на ухо. Она повернулась, встретив его взгляд — тёмный, как самые глубокие, неисследованные пропасти. На мгновение всё вокруг исчезло, и осталась только эта бездна, эта обоюдная, разрушительная потребность. Она чувствовала себя марионеткой, у которой обрезали нити, но которая всё равно тянется к руке кукловода, моля о новом, более прочном креплении. Поцелуй. Это было слово, слишком мягкое для того, что он с ней делал. Это была Агония. Требовательность, на грани насилия, сдобренная ненавистью, которая, казалось, была единственной их общей, надёжной валютой. Это была битва, в которой Том не собирался брать пленных. Его рука, сжимающая её грудь, посылала импульсы, которые не спрашивали разрешения, они требовали ответа, требовали капитуляции. Её сознание сжалось до одной точки: он. Его тело, его желание, его разрушительная, желанная сила. Она тонула, и не хотела спасения. Когда он отстранился, между ними повисла тяжесть, способная сломать кости. Его дыхание — рваное, его взгляд — плавящий. Она стояла, как только что совсем новенькая,созданная им заново кукла, едва способная дышать, не то что двигаться или говорить. Она почти что целовала Смерть. И ей нравился её вкус. — Где ты взял это кольцо? — вопрос вылетел, как единственное, что могло сломать их смертельную близость, единственный акт неповиновения, который оставался в её арсенале. Том провёл большим пальцем по своим губам, стирая блеск её бальзама — словно стирая любое доказательство их связи, запечатывая её внутри себя. — Думаешь, я буду делиться с тобой всем? — его голос стал ледяным, обжигающим, как ток. А она ведь вправду думала. Ведь на мгновение ей показалось… — Никогда не лезь в мои дела, Беллатриса! Ты лишь приложение к моим амбициям, а не доверенное лицо. Его слова ударили сильнее, чем любое проклятие. В ответ на это унижение, Том рывком задрал её юбку. Пальцы скользнули по блестящему, тонкому латексу, замерли на мгновение на линии её бёдер, а потом разорвали ткань резким, нетерпеливым движением. Звук разрыва был её новым, безумным пульсом. Он не колебался — быстрый, грубый, хаотичный. Не близость, а чистая, взаимная аннигиляция. Ещё мгновение, и она оказалась отброшенной на стол, его сильный, неумолимый толчок заставил её запрокинуть голову. Приглушённый, гортанный выдох сорвался с губ, как последний осколок её нетронутой воли. Он двигался так, будто мстил. Мстил ей, себе, миру за необходимость скрываться, за это купе, за чёртово кольцо. Вся его ненависть сосредоточилась в этом единственном, рваном акте. Ему хотелось причинить боль, сломать её, услышать мольбы, но их не было. Она не умоляла. Она хотела именно этого. И это, кажется, ещё сильнее его выводило из себя. Потому что в этот момент она ненавидела себя ничуть не меньше, чем он. За то, что они оба были обречены быть такими. Она коснулась его лица, вкладывая в это движение то, чего в ней всегда было слишком мало — нежность. Как будто она могла задобрить его демонов одной каплей святой воды. Том закусил нижнюю губу с такой силой, что на ней появилась алая капля крови. Белла коснулась её, смазывая, и облизала палец. Вкус соли и меди. Вкус его боли. Вкус власти. Том, следивший за её движением, уже казался чуть менее жестким. Его фрикции замедлились, становясь не такими болезненными, как если бы её прикосновение ослабило его ярость хотя бы на миг. И это действительно длилось всего миг. Он ускорился, но теперь в его движениях не было дикой ярости. Они стали расчетливыми, направленными на то, чтобы она тоже сгорела. Где-то загрохотала дверь. Или это был звук колёс, ударяющихся о рельсы. Или кто-то закрыл окно. Ей было так всё равно. Пульс смешался с ударами сердца. Всё слилось в один, неразличимый ритм разрушения. Том коснулся большим пальцем клиттора, выводя на нём только ему известные, безумные узоры. Судя по его глазам, он был в шаге от того, чтобы кончить. Она крепко вцепилась в его предплечье, ощущая, как жар и тяжесть его дыхания поглощают её. И от запретной, безумной мысли, вспыхнувшей в затуманенном разуме, она едва не вогнала острия ногтей ему в кожу: Сейчас он — её. В этом бешеном, ломающем движении, он был целиком и полностью её собственностью. Это было странное, почти пугающее осознание, как будто на мир вот-вот должен был свалиться огромный астероид, уничтожив всё. Она ощущала, как эндорфины, смешиваясь с кровью, захлестывают её настоящим. Тем, что в её жизни не было никогда. Это было как поглощение, как превращение всего, что было до этого, в нечто иное, невыразимое, чистое. Она терялась в этом ощущении, в его теле, в своей привязанности к нему, в этой безумной реальности, где единственное значение имела их общая бездна. Её дыхание становилось быстрее, его движения — решительными и неумолимыми. Она была почти у грани, когда в дверь забарабанили с такой силой, что металл застонал. До Беллы дошло: стоящий в коридоре, видимо, делает это не впервые. Том замер на секунду, его взгляд, полный тёмного, чистого гнева на вмешательство, стал ещё более тёмным, а его руки крепче сжались. — Подождут, пока я не закончу, — прочла Белла по его губам, потому что его голоса она не слышала, поглощённая собственным шумом крови. Она не успела понять, что происходит, как в следующий момент волна ощущений захлестнула её, превосходя все, что она могла ожидать. Она откинулась так резко, ударяясь затылком о стекло с глухим, болезненным звуком, что голова запульсировала. Том сильнее надавил на клитор, сжимая её бедро с такой силой, что Белла удивилась, как он не сломал кость. Она кончила, прерывисто дыша, а боль в затылке стала сладким, необходимым якорем. Тому понадобилось ещё пару быстрых, рваных движений, и Белла ощутила вязкую жидкость, обдающую её теплотой. Беллатриса оставалась на столе, тяжело дыша. Голова пульсировала от удара о стекло, тело дрожало от избытка чувств, смешанных с ледяным воздухом, проникающим сквозь щель в едва приоткрытом окне. Купе пахло вишнёвым дымом, порохом страсти и чем-то неуловимо металлическим, как кровь и обсидиан. Она смотрела на потолок, не видя его, пытаясь осознать, где заканчивается боль. Том не дал ей этого момента. Он резко, почти с отвращением отстранился, его лицо, ещё секунду назад искажённое похотью, мгновенно заледенело, словно маска. Он смотрел на неё, как на наглядный ущерб, который он сам себе нанёс. Он отошёл, застёгивая брюки. Его движения стали медленными и спокойными — возвращение к идеальному фасаду. Ленивый взмах его палочки, и Белла почувствовала, как её тело освобождается от липких следов, оставленных им. Всех, кроме фиолетовых пятен, разбросанных хаотично по телу, как мрачные созвездия. Она поняла это, потому что видела отпечаток на своей ноге, не прикрытый тканью школьной юбки. Он посмотрел на её шею, где оставил следы своих зубов, и медленно, с удовлетворением хмыкнул. Будто ему тоже нужно было удостовериться, что любой будет в курсе, что она — его. — Сядь туда, — он указал древком в угол, где её бы не увидели, когда он откроет дверь. Тон не предполагал обсуждений. Белла пересела, удивляясь тому, что в ней не нашлось сил ответить ему что-то грубое о приказном тоне. После всего, что произошло, её способность к сопротивлению казалась сгоревшим дотла фитилём. Он вновь провёл ладонью по волосам и казался вполне собранным, когда его руки коснулись скользящих створок, приоткрывая их на десяток сантиметров. — Том, прости, что побеспокоила, — залепетала девушка торопливо. Белла видела лишь её выкрашенные ногти синим цветом, который казался вульгарным на фоне этого серого дня. — Там пятикурсники с Когтеврана сошли с ума. Они меня вовсе не слушают. — Иди, Софи, я сейчас догоню тебя. Белла прислушалась к тихим, торопливым шагам уходящей старосты. И обхватила плечи руками — вдруг стало невыносимо холодно. Во взгляде Тома, который всё ещё смотрел в коридор, было что-то неподвижное, будто он сам не знал, хочет ли уйти. Или та когтевранка могла попросту приложить больше стараний, чтобы успокоить сокурсников. — Поцелуешь меня? — прошептала Белла, не отрывая взгляда от его лица, пытаясь разглядеть, что скрывает его взгляд. Это была не просьба, а требование вернуть себе частицу украденной ею власти, хотя бы в виде нежности. Он не сразу ответил, но когда наконец сказал, его голос был низким и странно обречённым. Словно у него не было выбора. Словно она требовала невозможного. — Поцелую. Он шагнул ближе. Его большой палец коснулся её шеи — там, где до сих пор жгло от его гневной хватки. Где его ярость оставила своё клеймо. Он будто проверял её реакцию, проверял, сломалась ли она, или просто стала более сильной. Он склонился над ней, и она готовилась к тому, что снова будет что-то безумное, как в начале, но вместо этого он едва коснулся её губ, словно боялся сделать больше. Это было почти бережно, как если бы он пытался найти что-то в этом поцелуе, совсем им неподходящее. Это была нежность, которая ранила сильнее, чем вся предыдущая агрессия.