Потерянный король придуманного королевства

Каблуки Беллы — чёрные, лакированные, с острым носком — гулко выбивали по каменным плитам сухой, нервный ритм. Звук был чужеродным, будто вырван из какого-то Министерского коридора, где пахнет депрессией и канцелярией, и случайно заброшен в Хогвартс. Он растворялся, подхваченный сквозняками, гулявшими по замку. Левый поворот. Правый. Теперь — вверх, по лестнице, где каждый гладкий, вечно холодный камень под ногой напоминал ступени эшафота. Очень тонкое, почти вежливое предчувствие собственной гибели. Белла остановилась перед массивной дверью Больничного крыла. За этой дверью хранится нечто липкое и неприятное. Её нечто. Дыхание стало таким коротким, будто лёгкие решили уменьшиться из уважения к ситуации. Она вовсе не хотела увидеть Родольфуса — это было скорее испытание, неприятное, как ложка рвотного зелья, но обязательное. Он всё-таки... её неуместное, чужое существительное. Белле было слишком притворно называть его даже в своей голове «женихом». Салазар, как же это фальшиво! Она ждала, словно дверь могла сама собой распахнуться или — ещё лучше — её присутствие вдруг окажется ненужным, объявится какое-нибудь чрезвычайное событие, пожар в подземельях, дракон на крыше — что угодно, лишь бы перенести встречу. Но нет. Хогвартс всегда подставлял Беллу в самых неудобных местах. Всё это было только потому, что так нужно, так правильно. Но это не помогало. Беллатриса не знала, в каком состоянии Лестрейндж. И уж тем более — пустят ли её. Если ей придётся войти, это, пожалуй, станет одним из самых вязких, неловких моментов. Хотя... нет. Сложнее переплюнуть ту ситуацию, когда она напилась и, на глазах у Грейс, поцеловала Реддла. Тогда она не чувствовала ни капли сожаления, а сейчас... сейчас встреча казалась заранее обречённой на напряжённость. Она сделала шаг вперёд — будто наступила себе шпилькой на собственное горло. И призналась себе в абсурдном: она боялась не того, что Родольфус умирает. Она боялась услышать, что он выздоровел. Этот страх был абсурдным, но жгучим, как кислота, разливающаяся под рёбрами. Выздоровление Родольфуса означало бы, что всё вернётся на круги своя. Что она снова окажется рядом с ним, связанная долгом, ожиданиями и его тяжёлым, собственническим взглядом, от которого хотелось только отмыться до скрипа. Сейчас у неё была свобода. Свобода со стерильным запахом антисептика и боли — но всё же свобода. Последний вдох перед тем, как снова уйти под воду. Она подтянула галстук так, что ткань сдавила артерию. Проверила пуговицы, одёрнула юбку, вдохнула воздух, пахнущий зельями, сыростью и ночами без сна. Дёрнула ручку. Дверь, тяжело скрипнув, словно недовольно вздохнув, поддалась. На пороге её встретила Мадам Помфри. Целительница была идеально накрахмалена, но её лицо, изрытое сетью мелких, усталых морщин, выражало бесконечное, профессиональное негодование. Она словно выросла из-под пола, чтобы перекрыть ей кислород. Будто точно ждала на кого бы ей накинутся. — Здравствуйте, я хотела бы узнать, как Родольфус Лестрейндж, — Белла уставилась на пылинку на манжете рубашки, и поспешила её убрать, как будто этот маленький недостаток мог разрушить всю её, собранную по таким же, едва заметным пылинкам. — Он в полном порядке, мисс Блэк. В полном, — отчеканила медсестра, складывая руки на груди. Она так часто бросала взгляды куда-то над головой Беллы, что казалось: там висело невидимое расписание её терпения, и строка «разговоры» давно была просрочена. Белла прекрасно знала, что переправить Родольфуса в Мунго было невозможно. Причины могли быть разные — то ли риск ухудшения состояния, то ли невозможность перенаправить его без угрозы заражения других. Но факт оставался фактом: он оставался здесь, в Хогвартсе. Поэтому раз в три дня сюда приезжал колдомедик из Мунго — один из тех, чьи фамилии произносили шёпотом, чтобы контролировать его состояние и давать рекомендации мадам Помфри. И судя по нервным подергиваниям пальцев целительницы, сегодня был один из тех дней. Белла знала этот тип женщин: безупречно компетентные, ревностные к своей территории, нелюбящие вмешательств. И понимала — мнение Помфри здесь не решало ничего. Зная родителей Родольфуса, Белла даже не сомневалась, что их совершенно не волновало, нравится ли это кому-то или нет. Они всегда добивались своего, не взирая на методы, не принимая отказов. Белла выросла среди таких же методов. Реальность не из тех, что выбирают, она — из тех, с которыми молча соглашаются. — А не могли бы вы рассказать немного больше? — тихо спросила Белла, взглядом скользнув по идеально застеленным пустым койкам. Помфри вздохнула — как человек, который уже объяснял всё это трижды, но судьба решила проверить её ещё раз. — В целом ему действительно лучше. Думаю, в апреле мы сможем его выписать, — сказала она, и слово «выписать» прозвучало так, будто его вложили ей в рот. — Симптомы уменьшаются: покраснение спало, пузырьки заживают. Но полное восстановление требует времени. Белла перестала слышать после «в апреле». Слово ударило по ней так резко, словно кто-то швырнул в грудь пригоршню льда. Апрель. Неприлично скоро. Возмутительно скоро. Она попыталась улыбнуться — получилось что-то вроде вежливой гримасы, которую обычно делают на семейных фотографиях, где все хотят домой. — В апреле? — переспросила она, и голос всё же дрогнул. Женщина удивлённо вскинула брови, уловив натянутые нотки в её вопросе, но быстро собралась. Сосредоточив внимание на своём поясе, который слегка съехал, она принялась его поправлять, как будто эта мелочь была важнее, чем стоявшая перед ней девчонка, гноившаяся изнутри. Жаль, что для таких болезней, как у Беллатрисы не существовало ни зелий, ни заклинаний, которые могли бы мгновенно помочь. Не было даже чёткого протокола лечения. Белла надеялась, что его заточение затянется как минимум до конца года. А потом, летом, его увезли бы на целительный курорт в Баден-Баден — его мать обожала термальные источники, и это был идеальный способ окончательно убедиться в его выздоровлении. Для семьи Лестрейндж. Она вспомнила, как переживал Рабастан: его угрюмые взгляды, которые он бросал на пустое место, где обычно сидел старший брат. Эта дыра в привычной картине раздражала его, тревожила — и странным образом делала его похожим на ребёнка, потерявшего игрушку, которую стыдно просить обратно. Белла на секунду представила, что на этой койке лежала бы Андромеда. Или Нарцисса. Эта мысль обожгла её не горячо — ледяным, плотным, как снег под одеждой, холодом. Она даже едва заметно прикусила губу, чтобы не выдать реакцию. Да, в такие моменты она жалела Лестрейнджей. Но ещё больше — себя. Её собственное грядущее обвивалось вокруг горла невидимой петлёй, с каждым месяцем затягиваясь всё крепче. — Да, не раньше, — коротко подтвердила Помфри, скрестив руки. — Ему всё ещё требуется покой и лечение. Белла сделала глубокий вдох, потому что иначе… — К нему нельзя? — спросила она. Постаралась, чтобы голос звучал ровно, но слова вышли скомканными, будто их пришлось проталкивать через горло вручную. Мадам Помфри подняла взгляд. На долю секунды — слишком длинную, чтобы быть случайной — задержала его на лице Беллы, словно пыталась угадать, чего та боится сильнее: зайти в палату или не иметь права туда войти. Впрочем, догадаться было несложно. Белла стояла, как струна, натянутая до предела. Даже воздух вокруг неё казался натянутым. — Вы что? Определённо нет, — наконец ответила целительница. С тем самым тоном, каким обычно говорят: «Не трогайте горячий чайник» — и ожидают, что, конечно же, тронут. — Это может быть опасно. Для вашего же блага, мисс Блэк. Белла кивнула. Коротко, резко, будто боялась, что любое лишнее движение расколет её пополам. И внезапно — почти стыдно — почувствовала облегчение. Настолько сильное, что на секунду пол качнулся под ногами. Словно кто-то развязал на её груди тугой, невидимый ремень. Ей не придётся заходить внутрь. Не нужно будет вдыхать воздух палаты, пропитанный зельями и чем-то ещё — тяжёлым, липким, напоминающим о будущем, от которого не убежишь ни в один коридор Хогвартса. Апрель. Четыре месяца. Четыре смешных, жалких месяца, которые должны были спасти её от помолвки. Или лишь окончательно приблизить к ней — она уже не различала. Помфри — как будто почувствовав это облегчение, уловив его по лёгкому оседанию плеч — кивнула на дверь с почти раздражающей поспешностью. Как человек, который хочет закрыть окно, чтобы не выпускать тепло, или, наоборот, не впускать сквозняк. — Идите-идите, — произнесла она, будто разговор давно пора было закончить. — Всё с мистером Лестрейнджем будет в порядке. «В порядке». Словами можно было бы и стены лечить, если бы они что-то значили. — Спасибо, — выдохнула Белла машинально, бездумно — словно по рефлексу, который воспитывают с детства. Сказать вежливо, когда нужно. Сделать вид, что тебе от этого легче. Она развернулась. Но сделать шаг оказалось труднее, чем она рассчитывала. Ей в спину впился взгляд мадам Помфри — тяжёлый, почти физический, холодный, как металлический пресс. Не злой, нет. Скорее — печальный. Печальный за неё. За девочку, которая стояла точно посреди тонущего корабля и делала вид, что море — это просто слегка переувлажнённый воздух.

***

В оранжерее номер три стоял тот самый зимний жар — обманчивый, вязкий, как тепло от раны, которая уже не кровит, но ещё болит. Белла ненавидела такие температуры. Они притворялись утешением. На столе перед ней лежало напоминание о том, чем обычно заканчиваются её «почти правильно». Мёртвый куст ледяного горца. Его листья — тонкие, серебристые, как иней на лезвии — почернели, будто выгорели изнутри. Сиреневые прожилки потускнели — как если бы сама зима решила отступить без прощания. Белла дотронулась до почки. Та рассыпалась в пыль сразу. Без сопротивления. Как многие вещи в её жизни, которые она долго держала слишком крепко. Прекрасно. Если бы растения умели составлять обвинительные заключения, у этого было бы полное досье на неё. Она пересыпала минералы. Не «ошиблась». Именно пересыпала. Потому что тогда, перед каникулами, в голове была та же метель, что и сейчас за стеклом теплицы: видимость есть, направления — нет. В такие дни она всегда лечила контроль избытком. А в таком состоянии кто бы стал считать дозировку? Горсть туда, горсть сюда. Потом еще одну. «На удачу». Удача, как всегда, решила посмеяться. Хотя… может, в одном она и сработала. В итоге кольца Лестрейнджей на пальце вновь нет, только куст погиб, как будто предпочёл сдохнуть, чем иметь с ней дело. Ладно. Значит, придётся начинать сначала. Новый горшок. Новая почва. Новый виток лекций Спраут. Новый раунд притворства, что она не рассыпается так же легко, как этот горец. И самое неприятное — это был тот редкий случай, когда достаточно было одного внимательного взгляда. Один раз собраться. Один раз быть собой. Но она не была. Белла терпеть не могла, когда правда о ней проявлялась в вещах, которые она не могла заткнуть — в преломлении света на мёртвом листе, в перекошенной жилке, в слишком быстром распаде. Она вздохнула, натягивая коричневые перчатки из драконьей кожи. Те скрипнули на пальцах с таким выражением, словно тоже были разочарованы. Профессор Спраут на последней лекции говорила о горце с благоговением — как о маленьком чуде стойкости. — Хрупкий, но невероятно сильный! — сияла она. Белла тогда подумала, что настоящее чудо природы — это как Спраут в её возрасте умудряется так искренне восторгаться кустами. Но, разумеется, вслух этого не сказала. Семя горца было шероховатым и ледяным — маленький комок холода с дурным нравом. Она перекатывала его между пальцами и думала, что у некоторых растений слишком много характера для их размера. Как у некоторых парней. Которых она бы с удовольствием вычеркнула из памяти — если бы та хоть иногда соглашалась сотрудничать. Почву она смешивала молча. Без «на удачу». Без попыток договориться с реальностью через излишек. Ровно столько, сколько нужно. Потому что теперь она знала: избыток — это форма паники. Семя переливалось бледным зимним светом. В груди что-то неприятно сжалось — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы почувствовать. Осень всплыла сама: адское пламя, тёплое дыхание у шеи, рука Реддла на запястье, направляющая руну. И ожоги — десятки, сотни, до того как она научилась держать огонь под контролем. Листья горца тогда спасали её пальцы так же часто, как спасали самообладание. Белла перелила талую воду в чашу. Почва засверкала лёгким серебром. Земля впитала её жадно, как будто тоже хотела забыть об осени. Белла работала медленно. Чётко. Как будто от этого зависел не результат, а она сама. Впрочем — разницы особой не было. Провела тонкую линию магии по земле — ровную, холодную, спокойную. И посадила семя так, как учили — будто держит в руках не растение, а что-то, способное спасти её. Хрупкая, требовательная, нервная тварь. Она, растение и вся её жизнь — одна и та же порода. Провела палочкой, создала тонкую снежную дымку над землёй — дыхание зимы, едва заметное. Горец блеснул — тихо, сдержанно — и в Белле что-то щёлкнуло: удовлетворение, маленькое, но живое. Приятно знать, что хотя бы в этой теплице она ещё могла быть точной. Могла быть собой — в той версии, которую терпела. Она накрыла горшок стеклянным куполом. Теперь всё зависело от ожидания — самой жестокой формы контроля, которую вообще придумали. Беллатриса опёрлась на стол. Теплица выглядела усталой — не старой, а именно выдохшейся, как место, которое слишком долго служило укрытием. В воздухе стоял сладковато-сырой запах земли и чего-то тлеющего — будто здесь медленно прели не только корни, но и воспоминания. Всё вокруг застыло в странном равновесии — так замирают перед тем, как что-то либо рушится, либо, к несчастью, выживает. Мир будто задержал дыхание, ожидая, когда она наконец соберётся. Или развалится окончательно. Что, впрочем, тоже вариант. Но сначала — пусть это чёртово семя взойдёт. Хоть кто-то из них обязан начать сначала. Здесь не было смеха, громких голосов, запаха огневиски, который сейчас наверняка плавил воздух в гостиной. И уходить ей совсем не хотелось. Беллатриса стянула перчатки — жёсткая драконья кожа расслабилась, будто тоже вздохнула с облегчением, поняв, что её больше не собираются мучить. На пальцах осталась сухость, запах минералов и — да, провала, как всегда. Она покрутила связку ключей: тяжёлую, звенящую, как совесть Спраут. Та доверяет слишком щедро, особенно когда ноги гудят после практикумов и ей уже всё равно, кому вручить ключи, лишь бы добраться до кресла. Где-то здесь должен быть тот самый ключ — от её личной оранжереи. Единственного места в Хогвартсе, куда нельзя проникнуть заклинанием. Дверь заперта старомодным металлом и упрямым чувством «не трогать». Такое чувство у Беллы всегда вызывает неподвижное желание трогать. И, разумеется, она не собиралась себе в нём отказывать. Беллатриса направилась в самый конец теплицы, где пряталась неприметная дверь, завешенная цианотисом так густо, что та казалась частью стены. Нагнувшись, она изучила замочную скважину. Пальцы перебирали ключи, пока один — тяжёлый, ребристый — не отозвался в ладони так, будто сам её выбрал. Она вставила его, повернула — замок щёлкнул удивительно тихо. Почти… одобрительно. Оранжерея за дверью дышала тяжело — как старый, но всё ещё опасный зверь. Сквозь стеклянный купол сочилось звёздное сияние, преломляясь во влажной духоте и превращая всё в серебристо-зелёный, тревожный лабиринт. Воздух был густым, как сироп из ядовитых трав, настоянный на запахе земли, сладкой до приторности лилии и чего-то ещё… чего-то, что пахло ложью и идеально выверенным преступлением. Беллатриса присела на лавку, рядом с чёрными розами, которые впитывали в себя остатки света. Они были изнанкой флористики: бархатные, почти иссиня-чёрные, их лепестки казались выкованными из застывшего холода. Это были цветы, созданные не для букетов, а для склепов или, что ещё вероятнее, для подношения тем, кто добровольно лишил себя души. Она провела кончиком пальца по бутону. Лепесток оказался ледяным, с текстурой ткани, которой не существует в этом мире. В мире, где, если подумать, давно не существует ничего, кроме праха и чужих ожиданий. — Здравствуй, Беллатриса. Голос, как скрежет идеально заточенного инструмента о гранит. Она не вздрогнула, это было ниже её достоинства и этот голос всегда появлялся так — не как факт, а как неизбежность, как лезвие, которое не торопится резать, просто напоминает, что оно уже приложено к сонной артерии. — Прячешься? — Переделывала задание, — сухо сказала она. Как будто он не видел ворованного ключа у неё в руке. И мёртвого горца — у неё на совести. — Ясно, — произнёс Том. В этом «ясно» было больше высокомерного знания, чем в половине запрещённого раздела библиотеки. Он не спешил. Он никогда не спешил. Но каждый его шаг резонировал в воздухе, постепенно подчиняя себе пространство. Том прошёл мимо тяжёлых, гнущихся от экзотики ветвей и небрежно опёрся плечом о ажурную арку из белых роз — ту самую, которой она минуту назад почти восхищалась. Белые розы не любили, когда к ним прикасались такие люди. Но они молчали. Как и всё здесь. Беллатрисе было почти физически трудно не обращать на него внимания — вопреки всем усилиям вести себя так, будто он не появился, не вплёлся в воздух, не стал ещё одной неизбежностью этой ночи. Она надеялась, что он исчезнет так же легко, как возник. Надежда была глупой. Он никогда не уходил просто так. В этой теплице, под ночным стеклянным куполом, среди вздыхающих растений и серебристых теней, он выглядел… слишком уместным. Почти органичным. Даже совершеннее, чем всё, что здесь росло. Мысль, от которой Белле становилось не по себе — и в которую она всё равно, к собственному раздражению, верила. Том был частью этого мира — и одновременно тем, что способно было его уничтожить. Её — тем более. — Удивительно слышать это от тебя, — его голос был тёплым, почти мягким — но под этим теплом проходила тонкая, опасная трещина иронии, как подтаявший лёд над глубиной. Он смотрел прямо. Без попытки скрыть, что видит слишком много. Его взгляд был похож на узкий луч заклинания — светящийся, точный, болезненно внимательный. Казалось, он различает все её внутренние изломы: и те, которые она тщательно прятала, и те, о которых сама ещё не успела узнать. — Все иногда ошибаются, — Белла пожала плечами. Не слишком беспечно, чтобы не выглядеть дурой, но и не достаточно откровенно, чтобы сдаться. — Ты часто здесь бываешь. Он кивнул. В этом кивке было слишком много понимания и слишком много власти. Конечно. Как у идеального старосты, у него был ключ. Просто мера предосторожности, вот и всё. Она завидовала ему. Ей хотелось бывать здесь чаще. Это место было её единственным чистилищем. — Ты в последнее время слишком расстроена. Белла на мгновение застыла. Он не мог знать, что творится у неё в голове. Или мог. С Томом всегда приходилось выбирать худшее объяснение — и оно почти всегда оказывалось верным. Она была расстроена. Уставшая. Надломленная мыслью о том, что время сжимается, как дверной проём, и в этом проёме уже маячит помолвочный ошейник Лестрейнджей. Лестрейндж не отступит. Даже если её отец будет пускать слюни в шёлк больничной подушки. — Тебе показалось, — бросила она чуть жёстче, чем собиралась. Иначе голос бы дрогнул. А дрожь он считывал мгновенно. Слишком часто она уже позволяла ему видеть лишнее. С этим она должна была справляться сама. В конце концов, это её кошмар. Реддл усмехнулся. Эта улыбка не достигала глаз, но делала их ещё более проницательными. Куда уж, казалось бы, более. — Конечно. Я же едва тебя знаю, — сарказм был таким же осязаемым, как влажный воздух. — Так что случилось? Беллатриса знала, что ответить. Слишком хорошо знала. Но слова толкались в голове, мешая друг другу, и ни одно не казалось безопасным. Солгать было проще всего. Это точно не та тема, которую можно обсуждать с ним «по-дружески», сохраняя видимость нейтралитета. Но мысль о том, что он хотя бы выслушает, не отпускала. Том никогда не будет сочувствовать, понимания от него ждать — верх наивности. Но он умел слушать. И этого почему-то оказывалось достаточно. Она отвернулась, делая вид, что изучает тайну идеально чёрного цвета розы — как будто в нём и правда мог быть скрыт ответ. На самом деле ей просто не хотелось встречаться с этим всевидящим, отвратительно умным взглядом. — Я была в больничном крыле, — пробормотала она. Он хмыкнул, щёлкнул портсигаром. Пламя взорвалось на кончике сигареты, на мгновение выхватив из темноты его скулы, глаза, эту линию жёсткости, которой можно было резать воздух. — И как там… наш больной? Сложно было не заметить, его насмешливый тон. Он делает это специально. Всегда делает. Поэтому Белла не сразу ответила. — Хорошо, — она старалась, чтобы голос звучал отчуждённо. Кажется, перестаралась. — Выпишут в апреле. Но на самом деле она уже начинала жалеть, что с языка сорвалась откровенность. — В апреле… — Том протянул это слово, не спеша, как будто взвешивал его на кончике языка, решая, имеет ли оно хоть какой-то реальный вес. — Удивительно, что он вообще дожил до января. Он произнёс это так, будто проверял, как она отреагирует. Ему нравилось это делать. Проверять. Попал. Не попал. Дернется. Не дернется. Больно. Не больно. Конечно же больно. — А что? Ты ожидал другого? — огрызнулась она… и тут же, мгновенно, будто ударившись о собственное эхо: — Прости. Том чуть приподнял бровь. Лицо осталось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то, что могло бы сойти за недовольство. Как если бы она неправильно решила задачу, где он уже знал ответ. — Просто… — начала она и запнулась, замедлившись, будто подбирала формулу для вещи, у которой нет точных чисел. Тишина тут же набухла, стала плотной. От него исходило то самое напряжение, которое вытягивает из человека всё, что тот прячет. Под этим взглядом любое слово становилось слишком громким. Слишком честным. Поэтому молчание выбрало её раньше, чем она — его. — Ладно, — её голос стал тише, будто сама себе запрещала продолжать. Том медленно затянулся, и дым разошёлся лениво, как будто ему совершенно безразлично, что творится между ними. В его лице не было ни намёка на сочувствие — только изучающее, ледяное наблюдение. — Просто, Беллатриса, — он растянул её имя, словно проверяя, насколько туго оно натянуто между ними, — ты думала, что он сдохнет раньше, чем наступит апрель. А может и январь. Дыхание сбилось. Он был как наждак по живому, по истине — аккуратно, без спешки, слой за слоем. Чирк. Ещё. И ещё. — Я не думала так! — Белла сжала челюсти, каждый звук её голоса был словно скрежет, но не мог скрыть того, что её трясло изнутри. — Я не… Тишина в ответ была еще более гулкой, но даже она не могла скрыть ползущую наружу правду. Она действительно хотела. Просто боялась в этом признаться. Даже себе. Том слегка пожал плечами. В глазах мелькнул почти незаметный, чисто научный интерес — как у того, кто наблюдает, как теория подтверждается на практике. — Как скажешь. Он откинул голову, выпуская дым вверх. Облако было куда легче, чем то, что давило ей на грудь. — Серьёзно, Реддл… давай не будем, — её голос стал тише, ломаясь на углах. — Я так не думала. Я просто думала, что у меня будет больше времени. Хотя бы… до следующей зимы. Том достал из кармана флакон. Небольшой, с дымчатым, вязким содержимым. Он поднял его к свету — серебро купола переломилось в жидкости, и та медленно перетекла, будто жила своей, не зависящей от них жизнью. На мгновение казалось, что он о чём-то раздумывает, на что-то решается, но решение так и не обретает формы. — Тебе нужно определиться, чего ты хочешь, — произнёс он ровно. Ни упрёка, ни заботы. Просто будто констатировал закон магии. — За меня уже сделали выбор, — тихо ответила Белла. — Я не хочу об этом говорить. Опять. Будто это когда-то его останавливало. — Ты всё ещё считаешь, что кто-то может сделать выбор за тебя? — как лезвие ножа, легко касающееся кожи. Потому что она позволяла. Потому что не уходила. Хотя могла. — Ты, Беллатриса, должна сама сделать свой выбор. Ты можешь верить, что всё решено, но на самом деле — всё ещё в твоих руках. Ты принадлежишь только себе. И ему. Она посмотрела в его чёрные глаза и вдруг ясно поняла, что смысл его слов опасно разветвляется. Для него «принадлежать себе» означало совсем не то же самое, что для неё. Отец считал, что она принадлежит ему, поэтому он легко может продать её Родольфусу. Она сама считала, что принадлежит Тому — который, в отличие от всех, никому принадлежать не собирался. И, возможно, именно это её и ломало. — Что за глупости… — выдохнула она. — Давай не будем, Том. Пожалуйста. Она посмотрела на него почти умоляюще, по-детски надеясь, что это сработает. Не сработало. Видимо, в прошлый раз она истратила весь запас — тогда, когда коснулась его лица, стирая его злость в купе поезда. Над стеклянным куполом тускло дрожали звёзды — холодные, равнодушные, далёкие. Беллатриса упрямо пыталась выцепить хотя бы одно знакомое созвездие, чтобы зацепиться за какую-то константу. Не получалось. Всё расплывалось. Границы её мира таяли, как иней на стекле. — Я отравил Родольфуса. Фраза легла между ними не как звук, а как трещина, разбежавшаяся по ледяной глади её мироздания. Беллатриса замерла. В её взгляде мелькнуло недоумение — не страх, не гнев, именно сбой. Словно он сказал что-то на языке, которого не существовало. Мир резко сдвинулся с оси, и смысл начал скользить, ускользать, путаться. Её пальцы заскользили по стеблю розы, нащупывая шипы — будто она искала опору в боли. Или просто подтверждение, что всё ещё здесь. — Ты не мог, — сказала она медленно. — У него драконья оспа, а не отравление. Она цеплялась за слова, как за перила над пропастью. За диагноз. За формулировку. За всё, что ещё было «объективной логикой», а не непостижимой, личной логикой Тома. Он не отвёл взгляда. Поднял флакон на уровень лица — так, что его глаза на мгновение утонули в дымчатом стекле. Медленно провернул, давая свету переломиться в вязкой жидкости. — Ты недооцениваешь, насколько я могу быть изобретательным, Беллатриса. Он говорил не об изобретательности. Он говорил о принципе. О том, что его воля — это закон, а любая преграда — всего лишь замок, ожидающий своего идеального, единственно верного ключа. И этот ключ всегда в его руке. — Это закупоренная драконья оспа. Инкапсулированная, если тебе угодно. И доставлена адресату через бокал вечернего огневиски. Она будто почувствовала внутри копоть. Гарью обожгло грудь. Перед глазами на миг вспыхнули языки огня, и в его зрачках она увидела своё отражение — горящее в аду собственной безысходности. — Это невозможно… Зачем ты это сделал? — слова вырывались рваными, как если бы она тащила их из глубины, где они сопротивлялись. Она не могла поверить, что это правда. Он, с его мастерством, мог достичь чего угодно, но… Это не могло быть правдой. Том просто усмехнулся. Эта его усмешка была тягучей, снисходительной, будто он поймал её на детской ошибке в рунах. Он сделал это по причинам, которые были ему совершенно ясны, идеально логичны. Она бы, наверное, смогла его понять. Она бы точно поняла. Но он не стал тратить силы на объяснения. — Ты сомневаешьcя в моих способностях? — Высшая форма сарказма. — Нет, — Беллатриса мотнула головой. Она лихорадочно прокручивала в голове обрывки знаний, теории, которые, как ржавые шестерёнки, не могли запустить механизм ответа. — Но нет ни одного задокументированного случая… — Отсутствие случаев не равно отсутствию возможности, — произнёс он лениво. Тем самым тоном, каким идиотам объясняют, что огонь обжигает. Не «я чудом нарушил закон природы». Не «то, что я сделал, было ужасно». Нет. Как будто он говорил о том, что только что подогрел чай. Банальность его зла, возведенная в абсолют. Она просто смотрела на него — и чувствовала, как внутри неё ломается что-то давно надтреснутое, что-то, что позволяло ей дышать. Она знала, что он злой. Она знала, что он жесток. Она знала, кем он станет. Но она не знала, что он сможет сделать это. Решить за неё проблему, о которой она боялась говорить, с такой бесцеремонной, превосходящей жестокостью. Она чувствовала себя беспомощной. Её внутреннее состояние было чем-то похожим на застывшую реку — замороженное, холодное, но где-то глубоко в недрах всё равно текло. Боль. Она не могла вырваться из этого, не могла понять, что с ней происходит. Всё, что она чувствовала, теперь становилось чем-то невозможным. Она безнадёжно больна. Прямо, как мать. Потому что у неё к нему… любовь. Кажется, она впервые смогла это разобрать в себе, выдернуть, болезненно, отчаянно. Устала скрывать. Она поняла это ещё в поезде. Но теперь… она не знала, как теперь ей смотреть на него. Том был для неё чем-то неуловимым, как дым, который ускользает между пальцами, но оставляет едкий, пьянящий запах корицы, пропитывая всё вокруг. Она смертельно больна. Уж лучше бы драконья оспа. Он манил её к себе, но так, чтобы она никогда не могла полностью принадлежать ему. Это игра. Она сейчас так злилась на себя за это чувство. Наивно, глупо. Ведь если бы он просто сказал ей, что она нужна ему, без всех этих диссертаций по манипуляции. Она бы сама придумала что-то, в конце концов, она бы просто сбежала с ним. Она ведь ради него была готова на всё. Однако, её чувства были для него не более чем удобным инструментом, способом контроля. Он не сказал бы ей, что она ему нужна. Он бы никогда не сказал этого, потому что он и сам никогда не нуждался ни в ком. Он стоял, прислонившись к арке, и дым от сигареты обвивал его голову, как нимб из яда. Она никогда не видела ничего прекраснее и отвратительнее одновременно. В этом была его магия — разрушать всё, что ему принадлежит. И она — принадлежала. Как вещь. Как ошибка природы, которую нужно исправить. — Ты серьёзно… отравил его? — её голос хрипел, ломался, пока она пыталась удержать себя на поверхности. — Угу. Он небрежно погасил сигарету прямо о лепесток белоснежной, контрастной розы — и цветок издал тихий, влажный, неестественный звук, будто умирал в агонии. Магия содрогнулась, оплакивая его презрение к красоте. Белла почувствовала, как шип чёрной розы входит ей в ладонь — медленно, как выбор, который ей предлагают. Кровь выступила тонкой каплей, тёплой. Единственное тёплое в этом холодном куполе. Это был пустяк, мелочь по сравнению с тем, что происходило в её голове. Её ладонь горела, но это было чем-то знакомым, в отличие от его взгляда, в котором не было ничего, кроме пустоты и скуки. Он смотрел на её реакцию, будто она вновь преувеличивала ситуацию. Она не умела отпускать, не умела разжать руку. Она знала, что разорвать связь, разорвать эту петлю, было слишком поздно. Он проник в неё давно, и теперь она, как никогда, ощущала, что остаётся в этом мире, где боль — единственный способ почувствовать что-то настоящее. Всё, что она хотела, — это избавиться от этого чувства, от своей беспомощности. Но она не могла. Точно так же, как и не могла остановить эту странную, смертельную зависимость от него. — У тебя есть выбор, — сказал он, поднимая взгляд. Пропасть. Его глаза всегда были пропастью — но сегодня, казалось, яму выкопали глубже. Почти до центра земли, куда не долетает свет, но надежда. — Подсунь флакон — и он сдохнет, — почти ласково, почти скучающе. Он говорил о смерти, как о рутинной административной задаче. — Ты можешь это сделать. Ты знаешь, что я прав. Избавься от этой проблемы. Холод прошел по коже, как внезапное падение давления. Вдох. Выдох. Его взгляд — ближе, чем лезвие. Он называл убийство «выбором», а смерть — «решением проблемы». В этом была его суть: абсолютная, стерильная утилитарность. — Как ты можешь… — прошептала Белла. Воздух режущий, как стекло. — Я похож на того, кто не может? Сплошное, безукоризненное равнодушие. Для него Родольфус не был человеком. Просто временная, пустая оболочка, которую требуется утилизировать с минимальными потерями. Имя. Не более важная деталь, чем испарившийся след на стекле. — Это же Родольфус… Ты знаешь его с одиннадцати лет… — Мысли путались, цеплялись друг за друга, как виноградные лозы, растущие в темноте. — А если бы он умер? Он пожал плечами, как будто это была не самая важная деталь. — Если бы я хотел, он был бы уже мёртв. Ты прекрасно знаешь мои возможности, Беллатриса. Я дал ему ровно столько, чтобы ты могла решить — закончить его страдания или нет. И чтобы у тебя было время понять: твоё будущее теперь зависит от одной ампулы. И от твоей решимости. Сердце сжалось медленно. Как будто кто-то обвил его колючей проволокой — не резко, а аккуратно, с расстановкой. Натянул. И остановился, не давая ни вздохнуть, ни умереть. И Белла поняла — это катарсис. Точка невозврата. Она наконец увидела. Настоящего, очищенного от всех романтических проекций. И эту правду невозможно было пережить. — Ты чудовище, — сказала она тихо. Так тихо, будто слова не выходили, а осыпались из неё. — Ты уничтожаешь всё, что… Она сглотнула. Слово застряло. Любишь. Они оба знали, что она не договорила. — Даже меня. Том стоял, не двигаясь. Он чуть повернул голову, как будто её слова не имели для него значения. — Ты знала, на что я способен, всегда знала, — без малейшего признака раскаяния или чувства вины. Он не просто не чувствовал вины, но и казалось, что его слова были осознанием неизбежности. Белла встала, сжимая кулаки, вся её внутренняя борьба была направлена на сдерживание эмоций. Но она не могла скрыть, как его слова резали её изнутри, как от этого она чувствовала себя пустой, будто этот мир с каждым его поступком становился всё более чуждым и чуждым. — Это не ты. Не тот ты, которого я знала, — жалкий, предсказуемый протест. Том сделал шаг вперёд. Беллатриса не знала, чего он хочет — прикоснуться, или добить. Эти два действия в нем всегда стояли слишком близко друг к другу, сливаясь в одно. — Не подходи. Я... я больше не хочу видеть тебя. Это должно было быть криком, но вышло едва слышным шепотом, самой большой ложью, которую она когда-либо произносила. Потому что именно в этот момент, в момент его самого ужасного, самого чистого откровения, она почувствовала свою принадлежность ему острее всего. Как неотвратимый диагноз. Белла резко развернулась. Её действия были не выбором, а инстинктивным, животным бегством от хищника, который наконец показал свои клыки. Она выбежала, чувствуя, как её сердце бьётся в груди, как его удары будто прожигают её насквозь, точно невыносимо горячая сигарета, потушенная о её рёбра. Она не могла оставаться там. Не могла дышать рядом с его хладнокровием, с его безжалостной уверенностью в себе. Стеклянные двери оранжереи распахнулись с влажным, тяжёлым вздохом, выпуская её в ледяной, резкий воздух ночи. Тропическая духота сменилась морозной сухостью, которая обожгла горло, лёгкие, саму возможность дышать. Она бежала, бежала, бежала. Сквозь тускло освещённый двор, по промёрзшим дорожкам, теряя след в реальности. В голове вертелись его слова: он оставил ей выбор. Выбор, который на самом деле был просто механизмом его абсолютной, ужасающей воли.

***

Том не двинулся с места. Он стоял, слушая, как удаляется топот её каблуков, затухая в морозном воздухе. Он опустил взгляд на флакон, отражающий тусклый, мертвый свет луны и спрятал в карман. Прекрасно. Первый этап обработки пройден. Эмоциональная турбулентность достигнута. Теперь она бежит не от него, а к нему. Её бегство — это лишь ускоренное движение по вектору, который он задал. «Ты чудовище». Он мог бы всё упростить. Но в этом не было бы эстетики контроля. Чудовище? Возможно. Но чудовище, которое дает ей возможность быть свободной от всех её старых, гнилых привязанностей. Чудовище, которое предлагает ей взять свою жизнь под контроль. Том знал: она уйдёт, но её гнев, её боль, её борьба с этим никогда не приведут её туда, куда он не хочет. Он не считал нужным её менять. Не считал своей задачей чинить её сломанные части. Ремонт — для вещей, которые жалко выбрасывать. Ему нужна была перезагрузка системы. Он сосредоточился на белоснежной розе, которая теперь казалась увядшей и опалённой, как её душа после их разговора. Его палочка нежно коснулась повреждённых лепестков. Малейший, точный импульс воли. И они мгновенно разгладились, потеряв след ожога. Он восстановил цветок, лишенный жизни, вернув ему прежнюю, лживую целостность. Как будто не было этой боли, не было его разрушительного жеста. Идеальная, циничная реставрация. Как всегда, всё можно исправить. Всё можно сделать как надо. В конце концов, она всё равно вернётся. Всегда возвращалась. Гостиная Слизерина кипела, как перегретый котёл: смех — липкий, пьяный, бесстыдный, музыка — с надрывом, будто её рвали изнутри, огонь в камине — слишком яркий, демонстративно праздничный, словно кто-то пытался этим пламенем сжечь собственные грехи оптом. Воздух был густым от алкоголя, пота, духов и дешёвого восторга. Том прошёл сквозь всё это, как сквозь плохо отрепетированную пьесу. Ржание, визг, звон бутылок, чьи-то руки на чужих талиях — всё это проскальзывало по краю сознания, не цепляясь. Он подошёл к камину, не глядя по сторонам. Тепло ударило в лицо, но внутри было холоднее, чем обычно. Сегодня этот шум ощущался особенно мерзко — слишком живой, слишком настоящий для того, что он только что сделал. Отчего-то это чувствовалось неправильно. — Где ты пропадал, солнышко? — Джон развалился прямо на ковре у огня, размахивая роксом, будто дирижировал этим балаганом. — Дрочил. — Фу, какая мерзость, — Джон засмеялся и протянул бутылку с орденом в его сторону. — Надеюсь, не на какую-нибудь усталую студенточку? Он подмигнул пятикурснице, которая держалась за подругу как за спасательный круг. Обе были уже вне орбиты трезвости. Том проследил за их движением ровно полсекунды — как врач смотрит на труп: фиксируя, но не вовлекаясь. Он сделал глоток. Алкоголь обжёг язык, скользнул внутрь тяжёлой, горькой полосой — и снова оказался бессилен. Вкус оранжереи не исчез. Запах роз стоял в горле, въелся в слизистую. Блядство. — Уставшие студенточки… — он протянул слово, словно пробуя его на вкус. — Они не в моей лиге. Слишком доступны. Я не трачу время на то, что можно получить, просто щёлкнув пальцами. — Ну та им не таскаться с куколкой, — Джон отсалютовал бокалом, не заметив, как в глазах Тома отразилась его смертельная, отточенная, как лезвие, скука. — За это и выпью. За то, чтобы куколка была твоей, а скучные оставались на нас! — Ты слишком много болтаешь, Джон. Он откинулся на спинку кресла. Пружины упёрлись под лопатки. Плечи были напряжены сильнее, чем он позволил бы себе признать. Пальцы сжали бутылку так, что стекло едва не хрустнуло. Мрак в его взгляде был глубже огня в камине — и, как всегда, честнее любой эмоции. Ещё глоток. Тяжесть в рёбрах не сдвинулась ни на миллиметр. Какой же ты еблан. Надо было делать всё самому. Алкоголь снова оказался пустым обещанием — обещанием забыть, которое никогда не исполнялось. Мысли о Белле крутились в голове, как паразит, как внутренняя ошибка системы, которую невозможно вычистить без полной перезагрузки. Он знал — она была его слабостью. Он презирал слабость. И от этого презрение медленно разворачивалось внутрь, в его же сторону. Амбиции, расчёты, линии плана, выстроенные с предельной точностью, вдруг на секунду показались хрупкими, как стеклянная шахматная доска. Белла была фигурой, которую нельзя было ни пожертвовать, ни защитить. И это делало её опасной. Не для него — для всей конструкции. Он махнул рукой, глуша шум вокруг — как будто выключил лишний слой реальности. Джон тут же подполз ближе, усаживаясь на край дивана. Регулус лениво приоткрыл глаза, оценил ситуацию и демонстративно закинул Джону ноги на колени, возвращаясь в полусон. — Что там с Розье? — Том наклонился, упираясь локтями в колени. Том знал, что план был безукоризненный. В голове Сигнуса им точно ничего не найти. Даже когда тот придёт в себя — а это маловероятно — там при любом раскладе будет пусто. Тот не вспомнит даже того, что был на этой хреновой вечеринке. Он так тщательно продумал всё, что даже самые решительные не смогут найти ни следа. — Дорогооой, ты что, не веришь в силу моего Обливиэйта? — Джон театрально прижал ладонь к груди, изображая оскорблённую добродетель. Клоун, как всегда. Том протяжно цокнул языком. Звук вышел сухим, почти раздражённым. Его взгляд скользнул по Джону с ленивой, клинической внимательностью — как по предмету сомнительной прочности. — Я бы не сказал, что доверяю каждому твоему заклинанию, Джон, — в его голосе поселилась вежливая, почти светская усталость. Он откинулся на спинку кресла; дерево холодно упёрлось в позвоночник. Глаза он прикрыл, будто бы для расслабления, но на самом деле — чтобы не видеть Беллу там, где её быть не должно. — Ты как-то слишком часто ими злоупотребляешь. Волшебная палочка не является заменой мозгам. Джон не унимался, хихикая, но Том его не слушал. Этот идиот даже ширинку не застегивал, не достав волшебную палочку, настолько он зависел от лёгких решений. — Что с Розье? Я не хочу тратить время на бесполезные разговоры. Говори по сути. — О-о, у кого-то сегодня эмоциональные скачки, — Джон потянулся к бутылке, ухмыляясь. — Ну, если приступаем к делам в самый разгар тусовки, то она ничего не помнит. И даже если бы проверили её палочку, то последним заклинанием проходит Круцио. Так что… — он развёл руками. — Всё чисто. Том медленно выдохнул сквозь нос. Плечи опустились на долю миллиметра — не от облегчения, а от автоматизма. Чисто. Слово звучало как плохая шутка. Как обещание, которому нельзя доверять. — Отлично, — произнёс он, как будто это был всего лишь очередной пункт в списке, который необходимо было вычеркнуть, или очередная деталь, которая встала на своё место в его шахматной доске. Регулус, не открывая глаз, прокомментировал это своим утомленным тоном — он всегда был единственным, кто видел чуть дальше бутылки огневиски: — Не стоит беспокоиться. Да и судя по всему Друэлла не хочет выносить мусор на всеобщее копошение. Они всё замяли между собой. Том медленно повернул голову, впившись взглядом в Регулуса. Тот кивнул. — Прекрасно. Мне не нужна ещё одна головная боль, — он сделал паузу, и уголок губ дёрнулся почти незаметно. — Кстати о боли. Беллатриса была здесь? Джон растянул губы в улыбке. Господи, этому идиоту действительно нельзя пить — он начинал светиться изнутри собственным самодовольством. — Куколка… — начал игриво Джон. — Беллатриса, пошла спать, — протянул Регулус, тоже видимо устав от Мальсибера, толкнув его ногой в плечо. Это хорошо. Ему не хотелось бы искать её сейчас, бегая по Хогвартсу, как какой-то взволнованный подросток. Том щелкнул пальцами, возвращая кутерьму на фоне. Пусть будет. Этот низкочастотный гул был лучше, чем гнетущая тишина. Он уже почти почувствовал то самое расслабление, когда крепкий алкоголь начинал разливаться по венам, медленно растворяя напряжение, вытирая из тела все ненужные мысли, превращая их в размытые, кинематографичные воспоминания. Но как только он попытался погрузиться в это забытье, наигранно высокий голос вернул его к реальности. Когда же это прекратится? — Том, привет, — Грейс стояла рядом, словно случайно забрела в его личное пространство, и теперь не знала, как выбраться обратно. — Можно с тобой поговорить? — и в этой просьбе было столько надежды, что она выглядела жалкой. Том медленно повернул голову. Не потому что был готов слушать — просто хотелось убедиться, что это действительно она, а не ещё одно его тягучее ощущение раздражения. Он отпил из стакана; жидкость была холодной, и он позволил этому холоду стереть первый импульс сказать «нет». — Можно, но быстро. Она кивнула резко, будто боялась, что он передумает. — Хорошо, — она указала на дверь. — Выйдем? Такое ощущение, что это какая-то пиздец тайна вселенского масштаба, а не очередной идиотизм, который Грейс вдруг решила вывалить на него. Том встал, даже не взглянув на неё, и пошёл к двери. Грейс поспешила следом — шаги короткие, слишком быстрые, как у человека, который боится потерять контроль над тем, чего у него никогда и не было. В коридоре пахло холодным камнем. Факелы потрескивали лениво, тени вползали по стенам. Он ушёл в одну из них — тень хоть честнее людей. — Говори. Грейс вдохнула так резко, будто ей нужно было собрать остатки смелости. — Я… видела вас с Беллатрисой. Как ты её поцеловал. В полночь. Блять. Неужели вопрос был в этом? Раздражение поднялось горячей волной — не гнев, а чистое внутреннее «сколько можно». Реддл перевёл взгляд на неё: лицо бледное, под глазами тень напряжения, губы поджаты — не от злости, а от попытки не выдать, насколько она этим живёт. Грейс всегда мечтала быть рядом с драмой, даже если сама не понимала, насколько это жалко. — Отлично. Твои навыки наблюдения безупречны, — Том кивнул — коротко, почти лениво, но в этом кивке было всё его презрение. — Рад, что ты провела новогоднюю ночь столь продуктивно. Это всё? Она переступила с ноги на ногу, и шпилька царапнула камень — тонко и болезненно, как признание, которое она не хочет произносить. В её запахе перемешались цитрус и тревога — тёплая, липкая. — У вас всё серьёзно? — спросила она, и голос сорвался, будто стало стыдно за этот вопрос в тот же момент, когда он вышел из её рта. — Нет, у неё всё таки есть жених. Или ты забыла? Мы просто развлекаемся. Знаешь, все эти подростковые игры и так далее. Том сдержал усмешку, почти незаметно скользнув взглядом по её лицу. Он сказал это, но всё равно ощущал, как его слова разрушаются, как маска, которой он прикрывался, начинает таять. Это было его лицемерие, его собственный внутренний лабиринт. Он заметил, как её глаза начали беспокойно блуждать. Он наслаждался тем, как она пыталась понять, что за херня происходит в его голове. Её замешательство было почти забавным, но он не собирался её успокаивать. Пусть думает, что она что-то поняла. Пусть живёт с этой ложью. Ведь правда не стоила того, чтобы её произносить. — Я не дура, Том, — выдохнула она. — Ты, видимо, забыл. Я вижу, как ты на неё смотришь. Всегда смотрел. Хотя… возможно, я всё-таки дура. Том прищурился, его губы растянулись в тонкую усмешку, а в глазах мелькнуло что-то, что не было ни гневом, ни удивлением. Он всегда знал, что Грейс будет пытаться разобраться в нем, как в каком-то изощрённом пазле. Но её слова — всё-таки не что-то новое. Такая убогая примитивщина. — И как же я смотрю? — спросил он, никуда не торопясь. Дал ей возможность самой довести себя до истины, которая ей не понравится. Она поправила волосы — жест слишком выученный, слишком механический. Смотрела вниз, на свои туфли, будто там был ответ. Когда она подняла взгляд, в нём была уже не ревность — признание собственной беспомощности. — Как на нечто… слишком дорогое тебе, — сказала она тихо. Слова упали между ними, как что-то хрупкое, что она не смогла удержать. Тишина вокруг стала вязкой. Из тех, что давят на грудь. Тои смотрел на неё и думал: удивительно, как люди всегда хотят прочитать в тебе то, что им удобно. Даже если это ломает их изнутри. Даже если это делает их жалкими. — Сильно преувеличиваешь, Грейс. Всё намного проще, чем тебе кажется. Это всё? Она вздрогнула. Как будто его слова ударили в то место, куда она не хотела смотреть. Том тяжело вздохнул. Воздух в коридоре был плотным, пах каменной пылью и чем-то затхлым — как будто сама ночь устала от этого разговора. Грейс же никак не могла понять главного: на что она подписалась. И чего от него не стоит ждать. Он спрятал руки в карманы штанов, стараясь не обращая внимания на её выражение лица. — Нет, — сказала она, выпрямившись. — Просто ответь мне. Почему она? Почему не я? Её голос сорвался на последнем слове, словно это признание царапало ей горло. — Мы с тобой с конца четвёртого курса. Секс. И всё такое… — она нервно провела пальцами по локону. — Я знаю, что она тогда видела. В мае. Как мы с тобой трахались. И я знаю, что ты сделал это специально. Ты хотел, чтобы она увидела. Её голос был рваным — смесь ревности, унижения и какой-то жалкой надежды, что он скажет «нет, тебе кажется». Как будто наконец поймала Реддла на чём-то… важном. Как будто это давало ей право на ответы. Если бы она знала, насколько близка к правде. Том слегка наклонил голову, рассматривая её лицо. Губы дрожат. Под нижними ресницами блеск — не слёзы, ещё нет, но опасно близко. — Ты действительно думаешь, что я когда-либо подстраиваюсь под твои ожидания, Грейс? — спросил он, и голос вышел ленивым, почти сонным от скуки. — Не всё вращается вокруг твоих фантазий, — он чуть склонил голову. — Честно — я не понимаю, к чему этот разговор. Я не выбирал ни тебя, ни Беллу. Передо мной вообще не стояло такого выбора. Я не умею любить. Мы, кажется, это уже обсуждали. Он видел, как она хаотично перебирает в голове варианты — как ребёнок, который пытается сложить пазл, не заметив, что половина деталей принадлежит другой картине. — Нет, Том. Ты выбрал. — Глаза у неё блеснули, почти болезненно. — Ведь ты с ней. И даже когда был со мной… ты был с ней, — она сглотнула. — Так почему? Том наклонился ближе. Его тень легла на её лицо, прорезав факельный свет на полосы. Он видел в её глазах дрожь — ту самую, тихую, отчаянную, от которой людям потом долго не по себе. — Ты так всё усложняешь. Я не выбираю людей, Грейс. Я использую их. Ты не стала исключением, — он на секунду задержал взгляд на её губах — не из желания, а чтобы она почувствовала, как мало она значит. — А с Беллой… посмотрим. Там нет никакого выбора. Просто… так есть. А ты кажется пьяна. Иди проспись. Она вспыхнула — будто эти слова сорвали с неё кожу. Но не отступила. Не умела. Она была как навязчивая муха, бьющаяся в стекло, уверенная, что пробьёт его головой. Он прекрасно понимал, как она воспринимает эту ситуацию, но ничего не мог с этим поделать. В её глазах мелькала боль и какое-то наивное отчаяние, и это его раздражало. Потому что он мог внести боль только одного человека. — Я не уйду, пока ты не ответишь! — резанула она. Голос звучал уверенно, но внутри неё что-то уже трещало, как лопнувшая нить. — Ты использовал меня тогда. Я думала, мне показалось. Но я вспоминаю её лицо. И понимаю, что нет. Том замер. Не потому что её слова были важны — нет. Потому что они были слишком близко к тому, о чём она не должна даже догадываться. Тень качнулась по стене. Факел потрескивал, будто подслушивал. Он подошёл ближе. Она инстинктивно втянула воздух, но не отодвинулась. — А ты всё пытаешься залезть туда, где мне неинтересно, — сказал он тихо, и тьма вокруг будто сгустилась. — Ты пытаешься поставить себя в центр. А меня — в героя твоей истории, — он наклонил голову влево. — Но ты забыла, что это не твоё шоу. Её глаза расширились. В них мелькнуло что-то почти детское — разбитая надежда, обнажённый страх. — Да как ты можешь? — сорвалось у неё. — Я же тебя люблю! Том почувствовал, как её слова прошли мимо, не затронув ни единой нити в его душе. Он заранее знал, что она это скажет. Видел, как её глаза вспыхивают этим глупым, истеричным светом — желанием стать для него значимой. В ней всегда было слишком мало самоуважения, чтобы не пытаться. Он едва ли приподнял бровь, когда произнес ответ. — Знаешь, я бы на твоём месте сейчас беспокоился не о том, какое лицо было у Блэк, — он чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к своим же словам. — А о том, что твоя мать прокляла своего любовника Круциатусом до сумасшествия. И что её скоро отправят в Азкабан. Ни жалости. Ни нажима. Просто факт — холодный, как на вскрытии. Грейс осела на месте, будто по швам пошла. Он видел, как в её лице что-то оборвалось. Но для него всё это было не важно. Ему хотелось напиться. — Её не закроют! — пронзительно выкрикнула она, слишком остро, слишком громко. — Ох, Грейс, Грейс, такая доверчивая. Её качнуло вперёд. Губы дрогнули, лицо исказилось смесью ярости и панического страха — будто вот-вот сорвётся на крик. — Ну ты и подонок! — почти пропищала она. — Я ей всё расскажу, Том. Всё! Он знал, что её слова не значат ничего. Эта ярость, эти угрозы — всё это пустое. Её попытки схватить хоть что-то, что казалось бы могло его потрясти, не имели смысла. Он знал, что она не осмелится. Но всё же, рука нервно дергнулась, сжимая её горло, он оттолкнул её к стене, прижимая. Она зажмурилась, то ли от боли, то ли от неожиданности. Тому хотелось, чтобы первое. Он почувствовал, как её дыхание стало поверхностным, едва уловимым, когда её тело коснулось холодной стены. Она не ожидала, что он так отреагирует, а он… он просто знал, что не мог позволить ей больше лезть к нему туда, где он и сам не бывал. В глазах её мелькнул испуг, и он увидел, как все её угрозы растворяются, как дым в ночном воздухе. Он крепче сжал её плечо, почти сжимая до боли, пока её глаза не закатились в страхе. Но он не отпускал. Злость буквально накинула на него сеть. — Только посмей, — проговорил он тихо, но так, что у стен действительно могла бы пойти трещина. — Не играй со мной. Никогда. Ты это не вывезешь. Грейс попыталась вдохнуть — судорожно, больно. Он чувствовал, как её дрожь отдаётся под пальцами. В этот момент в ней не осталось ни злости, ни уверенности — только страх, который всегда открывает правду о людях. — Ты ей стер память… да? — голос Грейс дрожал, но упирался в собственное отчаяние. — Она не помнит… потому что если бы помнила, какой ты урод, она бы не подошла к тебе. Я видела, как ей было тогда плохо… Она бы не простила. Он знал, что она говорит это не ради истины — ради того, чтобы ранить. Но на секунду что-то внутри него действительно дёрнулось. Не боль — раздражение, что она вообще смеет касаться этого. Он наклонился ближе, почти касаясь её виска губами, чтобы она слышала каждую букву. — Слушай сюда, и очень внимательно! — его голос был ледяным, как лёд в его венах. — Если я увижу тебя рядом с ней, то будешь навещать мамочку, раз в год в Азкабане. Ты ведь знаешь, что я не останавливаюсь на угрозах, Грейс. — он одернул руку, наблюдая, как Розье судорожно хватает воздух. — Всё уяснила? Она едва смогла кивнуть, вытирая слезы. Том развернулся направляясь в гостиную. Он попытался сделать вдох. Не получилось. Хреновый сегодня был день, однако.

***

Том ходил по коридорам уже сорок минут, и каждый шаг отдавался раздражённым эхом, словно сама школа утомилась от него так же, как он от неё. Двери кабинетов хлопали под его рукой сильнее, чем требовалось, но везде одно и то же — пыль, стулья, пустота. С недавних пор, блядские ублюдки, не могли удержать свой член в штанах, прятались в самый извращенных местах. Тому естественно, было плевать на то, что они делали, пока их не ловил старый хрыч Прингл. Потому что этот козел ходил жаловался Дамблдору, как будто это Том им раздавал ключи от тайников и советовал, где лучше трахаться. А тот, соответственно, передаёт всё Слизнорту. И Слизнорт со своей благостной улыбкой, с этим мерзким “мой мальчик, я тебя ценю”, всё равно не упускает случая напомнить Реддлу о «ответственности». Ага. Ну да. Конечно. Том скривился, как будто его патрулирование оставляло желать лучшего. Том прошёл мимо ряда витражей — стекло дрожало от ветра снаружи, и казалось, будто само здание вздыхает ему в затылок от того, какой сегодня пиздец вокруг. Он дернул очередную дверь — пусто. Хлопнул. Гул пошёл по камню. Ему самому захотелось разбить что-нибудь. Том тешил себя мыслью, что если поймает хоть одну парочку — заставит их запомнить этот трах до конца жизни. Не обязательно болью — просто так, чтобы они при одном воспоминании теряли желание жить. И в этом, черт возьми, не меньше смысла, чем в его патрулировании. Но настоящая причина его бешенства не в них. А в ней. Беллатриса сбежала от него так, будто он собственноручно сжёг её дом, скормил её коня троллю и, напоследок, плюнул ей прямо в душу. Её лицо — это проклятое выражение смеси омерзения, боли и чего-то окончательного — до сих пор стояло у него перед глазами, как застрявший осколок. Не вытащить. Не забыть. Он не мог понять, что бесит сильнее: её «несправедливость» — или то, как легко эта сцена выбила его из равновесия. Контроль был его стихией. Он держал под пальцами людей, события, страхи, даже собственные импульсы. Всё слушалось. Всё гнулось. Но с ней, чёрт возьми, всё шло поперёк. Она ведь сама хотела. Хотела увидеть мир. Хотела вырваться из затхлого запаха родовых ковров, из судьбы «жены Лестрейнджа», из клетки, которую называли долгом. Она смотрела на горизонт так, что Тому самому иногда становилось тесно в собственной голове. И когда он протянул ей этот мир — да, тёмный, да, опасный, да, жестокий, но настоящий, — она испугалась. Какого хуя вообще? Он ведь давно предупредил её, что он монстр. Что мир, который он предлагает, не будет мягким, не будет красивым и обнимет её не нежно, а жестоко. Оставляя свои отпечатки, как делал это он. Но для неё, похоже, это всё равно оказалось слишком большим шоком. Он знал, что её идеализированные мечты о свободе не совпадали с реальностью, которую он планировал построить. И всё-таки она продолжала верить, что сможет контролировать его, что сможет справиться с тем, что она сама же и выбрала. Такая наивность. Или может это Том был наивен, потому что верил, что она готова принять его любого. Его темнейшую сторону. Беллатриса прекрасно была осведомлена о его амбициях, его природе. И всё равно… теперь смотрела на него, как на чудовище из детских кошмаров. Её страх резал острее любой ведомой ему вещи для пыток. Она ведь не просто отвергала предоставленную им возможность — она отвергала его самого, то, кем он был. А этого Том не прощал. Даже ей. Уже неделю она избегала его, словно он был заразой. Она даже не смотрела в его сторону, а если случайно пересекались взгляды, её глаза тут же наполнялись холодом, будто он был самым отвратительным существом на свете. А он был. Каждый её шаг, каждый взгляд, который она отправляла в его сторону, оставляли ощущение, что он для неё стал чем-то нечистым, чем-то, от чего нужно бежать. Блядство. А она даже не знала, что он сделал с её отцом. Салазар, узнай она об этом… Он мог бы быть её союзником, её возможностью, её проводником в мир, где она бы могла стать тем, о чём мечтала. Она бы стала по его левую руку. И не было бы не единой души, посмевшей обидеть королеву, не заплатив за это жизнью. Но её обидчики и так платили в том или ином смысле — жизнью, потерей разума, не всегда понимая, кому именно должны. Но вместо этого она строила между ними невидимую стену, которую он мог бы преодолеть, но… ему так не хотелось. Ему хотелось, чтобы она сама пришла. Чтобы выбрала. Открыв очередную дверь, он замер в проеме. Беллатриса сидела напротив огромного зеркала, обхватив руками колени. Её взгляд был устремлен в отражение, и она точно видела не себя, а что-то далекое и желанное. Комната тонула в тени. Лишь тусклый свет «Люмоса» на её ореховой палочке стелился по полу, не дотягиваясь до углов, где темнота сгущалась гуще обычного. Том застыл. В этом моменте было что-то слишком… живое. Слишком незащищённое. Он уже сделал шаг назад, сжимая пальцами шершавое дерево косяка, чтобы тихо закрыть дверь, чтобы дать ей побыть одной, когда услышал её голос, чересчур спокойный. — Что ты видишь там, Том? Он остановился, прислонившись к косяку, вспоминая. В последний раз он зависал здесь на четвертом курсе, вместе с Беллой. Он показал ей тогда это зеркало. Помнил её глаза — любопытные, но не понимающие. Тогда она не знала, какую силу оно скрывает. Зеркало не только показывало отражения, оно выуживало самые темные желания, самые сокровенные мечты, которые человек даже не осмеливался признать себе. Она конечно же этого не помнила. Он видел себя. Силу. Власть. Мир, стоящий на коленях. Они боялись его, они поклонялись ему, и даже его жест был законом. Множество последователей. Он изменил весь волшебный мир. В зеркале отражалась не просто его мечта, а его будущее, его мир, который он уже знал, как улучшить. Его ждали великие дела. — Тоже, что и на четвертом курсе, — он кивнул, и это отдалось глухим ударом в ребрах. — Да, ты же не помнишь этого. Беллатриса не ответила сразу. Она лишь чуть приподняла голову, и кончики волосы мазнули по полу. Она читала надпись на золотой раме. Я показываю не твоё лицо, но желание твоего сердца. — Не помню. Том оттолкнулся от косяка и шагнул в комнату, взмахом палочки закрывая за собой дверь. Щелчок был таким тихим, что он сам, едва услышал его. Мгновение он стоял на месте. Взгляд скользнул по комнате. Стены, пол, пыль в воздухе — всё было как раньше. Как в тот день, на четвертом курсе. Только теперь атмосфера была совсем иной. Не такой веселой. Тогда она говорила, что видит счастливую семью. Том тогда не понял. Он и теперь не был уверен, что понял бы. Он подошел ближе к одной из парт, которая стояла у Беллы за спиной и сел чувствуя, как его ноги упираются в камень. Он поднял глаза. Отражение, как и прежде, было точно таким же — всё казалось неизменным. Но в этот раз его взгляд был сосредоточен на том, кто стоял рядом с ним. Беллатриса. Она стояла прямо у его левого плеча, её рука крепко сжимала его. Она стояла так, как будто они всегда были рядом, как будто это было естественно. Но ни хрена подобного! Его взгляд застыл на её пальцах, на том, как они касаются его кожи. Внутри что-то неприятно дёрнулось, сбилось с ритма. Он не сразу поверил увиденному. Разве… Как? Это было невозможно. Том сделал глубокий вдох, пытаясь справиться с нарастающим чувством, которое охватывало его. Его разум работал как бешеный, перебирая все возможные объяснения, но всё сводилось к одному вопросу: неужели это было то, чего он действительно хотел? Ответ был неясен, запутан, и сам он не мог решить, что из этого было желаемым, а что — случайной иллюзией. Но зеркало, это проклятое зеркало, которое всегда было точным и неизменным, никогда не обманывало. Оно показывало всё так, как есть, без искажений, без лжи. И то, что он видел сейчас, было явным, даже если это заставляло его сомневаться в своей адекватности. Впервые в жизни. И мысль, от которой он уклонялся годами, теперь стояла перед ним без маски: не власть объясняла её присутствие в его отражении. И не страх. Белла опустила подбородок на колени. Она по прежнему не отрывала взгляда от картинки, которую видела там. И, несмотря на всю свою силу и холодность, она казалась вдруг такой уязвимой, словно в этом отражении было не только её желание, но и нечто большее — тоска, страх, или, может быть, сожаление. Том не знал, что делать. Он стоял, смотрел на неё, и не мог отделаться от ощущения, что всё, что он когда-то строил, всё, что он пытался создать, теперь оказалось под угрозой. Потому что он не может…даже это слово не мог произнести в голове. И если бы она только поняла, что этот момент для него значил… — Так что ты видишь, Том? — снова спросила она, её усталый голос как будто прорезал тишину, возвращая его в реальность. Том сжал челюсти и снова взглянул в зеркало. Туда, где должны были быть ответы, простые и безопасные. — Власть, — коротко ответил Том, его голос звучал без эмоций, будто он только что произнёс самое очевидное, самое привычное для себя. Самое безобидное для неё. Беллатрисса хмыкнула. Звук был едва уловим, но в нём не было ни удивления, ни насмешки, будто она уже знала, что он скажет, и ждала от него чего-то подобного. — Король, — прошептала она. Она машинально крутанула палочку, и слабый «Люмос» метнулся по комнате, как случайный солнечный зайчик, выхватывая из темноты пыльные книги, пустые столы — и его отражение. Странно потерянное. — Что? — спросил он, пытаясь скрыть дрожь, что пробежала по его спине. — Потерянный король придуманного королевства, — произнесла она, её слова звучали как приговор, как откровение, которое он пытался скрыть от самого себя. Её слова — они вызывали в нём непонимание, раздражение, потому что правда только так и чувствовалась. Ведь так он себя и ощущал. Он был наследником Слизерина, но на его пути не было ни короны, ни королевства. В его голове снова возникла картинка, полная грязи, разрухи, старых, потрёпанных стен пропитанных запахом гнили и прошлых неудач. Это всё, что осталось от его королевства. Не было ни подданных, ни величия, ни власти. Только этот запах. — Звучит почти как комплимент, — сказал он, сдерживая смех, который был слишком горьким, чтобы звучать искренне. — Возможно, — ответила она, пожав плечами, её слова не имели ни смысла, ни значения. Беллатриса была непокорённой, и её взгляд не изменился, даже когда она знала, что он потерян. Она не пыталась угодить, не выбирала слова. В её манере была та холодная уверенность, которая всегда ставила его на место. Потому что он позволял ей это сделать. Ну он и встрял. — А что видишь ты? — Том не сомневался, она точно скажет правду. Внезапно, словно ощутив его пристальный взгляд, она обернулась, посмотрев ему прямо в глаза. Впервые за всю неделю не притворяясь, будто его не существует. Её глаза были серыми, как отполированный, безжизненный диск луны за окном, не отражающим, а поглощающим свет. Это был тот самый взгляд, что он помнил: детский, в этом же кабинете, перед этим же зеркалом, не отягощенный еще осознанием того, что он — это персональная, неизбежная катастрофа. Без следа страха. Просто взгляд, как кусочек бескрайнего неба, полотно из льда и тумана. — Свободу, — и в этом слове не было ничего лёгкого. Она отвернулась — медленно, демонстративно. Как будто можно стереть саму реальность поворотом шеи. Том достал флакон. Тяжесть легла в ладонь непривычно ощутимо, будто внутри было не зелье, а сама сцена в теплице — розы, её лицо, тот миг, когда она увидела в нём не спасителя, а чудовище. Он почти мог ощутить запах роз, вызывающий тошноту, своей приторностью в замкнутом пространстве. Пахло слабостью. Пахло тем, что он ненавидел больше всего — зависимостью. Он ненавидел черные розы. Но прекрасно знал, любое решение всегда тяжелее, чем кажется до того, как его принимаешь. Он медленно перекатывал флакон между пальцами. Люмос скользил по дымчатому стеклу, дробился, ломался, как и всё в этой комнате. Как и она. Он не хотел снова быть для неё монстром. Он просто уже не умел быть кем-то другим. Он подошёл ближе и поставил флакон рядом с ней. Тихий, сухой звон о камень — будто чья-то жизнь только что легла на стол. Звук разошёлся по комнате слишком громко для такой тишины, как если бы пространство само не было готово принять этот факт. — И что мне с этим делать? Беллатриса даже не посмотрела. Всё ещё пытается выглядеть выше этого. Всё ещё играет в неприкосновенность, как будто эта маска спасёт её от реальности. Том чувствовал её сопротивление кожей — как ледяной воздух, в котором каждый вдох будто режет изнутри. — Империус для Помфри. Пусть считает это обезболивающим для Лестрейнджа. Он сказал это так же спокойно, как предлагают сахар к чаю. Равнодушно. Буднично. Да, о смерти удобнее говорить именно так — когда она звучит как пункт списка. Её зрачки не дрогнули. Смешно. Она думает, что спокойствие делает её сильной. Ему даже хочется рассмеяться. Но смех — роскошь, которой он давно не пользуется. Это был выбор, который она должна была сделать. Сама. Без вариантов. Всё остальное было неважно. В его уравнении не было переменных, только константы: власть есть свобода. — Я не хочу быть убийцей, — её ответ был тихим, почти клинически безжизненным. Как красиво звучит. Как безопасно. Как удобно. Том медленно повернул голову, рассматривая её, как рассматривают трещину в идеально гладком стекле. Её слова задели его — на долю секунды. Как случайный порез. Неглубокий. Почти смешной. Он знал, что её «принципы» — это просто боязнь ответственности. — Нет, — спокойно поправил он. — Ты не хочешь быть виноватой. Это разные вещи, Белла. Убийство — это действие. Вина — это уже последствия. Ты боишься не самого действия. Ты боишься жить с мыслью, что смогла. Он сделал паузу, позволяя словам разъедать её защиту. — А свобода, — сказал он тихо, настолько тихо, что его слова будто касались кожи, — бесплатной она не бывает. Её стоимость всегда указана на ценнике, и она абсолютно неторгуема. Он видел, как её плечи напряглись. Как внутри у неё что-то сжалось. Прекрасно. Значит, попал. — Я устала, — глухо сказала она. — Устала от этого всего. От выборов, где любой вариант — грязь. Вот это было честно. Вот это — было живым. Том почувствовал лёгкое, незаметное извне дрожание под рёбрами. Почти как боль. Почти как то, что он предпочитает не называть. Он улыбнулся медленно, будто растягивал кожу на лице из принципа. — Ты хочешь свободу, но не хочешь делать ни единого шага, за который не сможешь потом красиво себя простить в своих же глазах, — сказал он. — Удивительный подход. Очень удобный. Стоять на месте и называть это принципами. Он подался ближе. Совсем немного. Так, чтобы её пространство начало сжиматься, как грудная клетка под давлением. — Свобода — это не дар, Беллатриса. Это плата. Иногда — чужими жизнями. Иногда — своей совестью. Иногда — той частью себя, которую потом стыдно вспоминать. Ты выбираешь, чем платить. Но не платить — нельзя. Он кивнул на флакон. — Вот твоя валюта. Маленькая, аккуратная, стеклянная. Даже руки пачкать не придётся. Максимально гигиеничный вариант. Она сжала пальцы на коленях. — А если я откажусь? Он посмотрел на неё прямо. — Прекрасно. Тогда будь жертвой. Это куда проще. Это даже красиво. Тебя будут жалеть, это лучший вид зависимости, — ровно сказал он. — Но тогда не смей больше произносить это слово при мне. Свобода. Ты не имеешь на него права, пока прячешься за «я не хочу». Это не позиция. Это нытьё. Тишина стала вязкой, как застывающая кровь. Натянутая артерия, готовая лопнуть. Он выпрямился. И только в этот момент — там, глубоко, где он давно всё рассортировал по полкам и подписал «не чувствовать», — что-то болезненно дёрнулось. Нелепо. Ненужно. Почти злило. Потому что если она сейчас не возьмёт этот флакон — это будет означать, что он снова ошибся. В ней. В себе. В том, что хоть кто-то способен идти с ним до конца, а не до того места, где становится страшно. — Ты можешь ненавидеть меня. Можешь бояться. Можешь потом списать всю эту вину на меня — мне всё равно. Он на секунду отвёл взгляд, будто что-то резануло изнутри. И мгновенно вернул холод. — Но если ты хочешь выйти из клетки, Беллатриса… Её должен открыть кто-то изнутри. И ключ сейчас лежит рядом с тобой. Реддл не верил в свободу, которую дают. Только в ту, которую выбирают, оплачивают и не жалеют об этом.