Потерянный король придуманного королевства

— Привет, Том, — сказала Миртл, нависая над ним. В руках она держала несколько тяжёлых фолиантов, их переплёты были покрыты тёмной, старой кожей, едва заметно изношенной временем. Она медленно провела указательным пальцем по коричневой поверхности одной из обложек, словно поглаживая её, ощущая текстуру и тяжесть. Не отрывая от него взгляда, точно чего-то ждала. Том на секунду задумался — не о ней, конечно, — а о том, сколько именно времени она способна простоять рядом, не получая никакой реакции, если он продолжит делать вид, что её не существует. Чисто теоретический интерес. Практического смысла в этом эксперименте было примерно столько же, сколько в разговорах с большинством людей вокруг. Скорее всего, раньше сдастся его шея. Хотя, если быть честным, она уже сдалась — часа три назад, не меньше, просто из вежливости продолжала держаться. — Привет, — ответил он коротко, всё так же упрямо глядя в книгу, словно там было что-то действительно достойное внимания, а не очередная иллюстрация, которая притворялась значимой исключительно за счёт чужого энтузиазма. На самом деле он думал совсем о другом — о вещах, которые могли бы стать крестражами. О предметах, которые на первый взгляд выглядели бы настолько банально, что их даже жалко было бы подозревать в чём-то серьёзном, и именно поэтому — идеально подходящих. Но при этом они должны были нести в себе вес. Не просто магический — магия, в конце концов, вещь утилитарная и, при желании, воспроизводимая, — а вес символический, тот самый, от которого истории не стираются, а вгрызаются в реальность, как старые трещины в камне. Ему нужны были вещи, которые не просто существуют, а означают. Которые переживают людей, эпохи, глупые войны и ещё более глупые попытки их оправдать. Предметы, в которых концентрируется не сила — сила слишком очевидна, — а право на неё. Наследие. Претензия. Почти что насмешка над самим понятием смертности. Потому что он — особенный. И его возможности — не просто большие, а раздражающе безграничные. По крайней мере, так это должно было выглядеть. Пока же часть его души была заперта в кольце — в этом жалком наследственном украшении, доставшемся от родственничков, чья главная заслуга заключалась в том, что они когда-то не умерли вовремя. Ну что ж. Хоть что-то. Спасибо и на том, как говорится, пусть и без особого энтузиазма. Бедняжку Морфина, к слову, уже отправили в Азкабан — Том прочитал об этом пару дней назад в том же номере, где с привычной скукой перечислялись очередные идиоты, пойманные на незаконной трансгрессии, будто это было хоть кому-то интересно. Заголовок был особенно трогательный — «Забытый среди толпы». Почти поэтично. Если бы Мракс узнал, что о нём написали в газете, он, вероятно, испытал бы самый яркий момент своей жизни. К счастью, у него больше не будет такой возможности. Если судить по его прежнему существованию — в этой жалкой лачуге, среди обшарпанных стен и условий, которые даже тараканы, вероятно, считали оскорбительными, — Азкабан для него может показаться не наказанием, а странным улучшением условий. Там хотя бы есть крыша. И структура. И, в каком-то извращённом смысле, стабильность. А дементоры… ну что дементоры. Лают, но не кусают — по крайней мере, не сразу. Да, они высасывают из воздуха всё, что хоть отдалённо напоминает надежду, но, если уж быть честным, Морфин вряд ли мог похвастаться её избытком даже на свободе. Поцелуй дементора — это, конечно, красиво звучит, почти романтично, если забыть, что это за штука, — но в его случае это выглядело бы скорее как излишняя роскошь, чем как справедливое наказание. Особенно за убийства грязнокровок. Даже таких «привилегированных», как Реддлы. Том медленно потёр шею, пытаясь вернуть в неё хоть какое-то подобие жизни, и осторожно покрутил головой — мышцы ответили ленивым протестом, как будто тоже устали от его планов не меньше, чем от неудобной позы. Усталость расползалась по телу, вязкая, настойчивая, но мысль о следующем шаге — всегда следующем, всегда чуть дальше — не оставляла ему ни малейшего шанса просто остановиться. Сейчас ему не терпелось найти что-то более значительное, более подходящее для его целей. И он нашел. Медальон Слизерина. Меч Годрика Гриффиндора. Чаша Пуффендуя. Диадема Кандиды Когтевран. Салазар… Какое тщеславие! Но он был достоин того, чтобы его душа оставалась в поистине ценнейших вещах — тех, что несли в себе силу и историю. Он покрутил кольцо на пальце, ощущая его холодный вес. Вспомнив, как Белла, хотела к нему прикоснуться в поезде, он почувствовал неприятный холод внутри. Ему не хотелось, чтобы её пальцы касались такой темной магии. Чтобы она пачкалась о его никчемную разорванную душу, о те части его сущности, что он сам старался скрыть и хранить вдали от посторонних. Он подставил руку, упёршись подбородком в ладонь, и на мгновение замер. Он искал то, что было в его силах — диадему. Меч Гриффиндора? Утерян. Медальон? Где-то, но точно не здесь. Последний, кто его видел, была его мать. А про чашу — вообще никакой информации. Это всё ушло в тень, скрыто, забыто. Но диадема… Она всё время мелькала в разговорах когтевранцев. Все семь лет. Вечно где-то проскальзывали её упоминания. Иногда на уроках, часто перед экзаменами, когда разговоры становились более серьёзными. Была хоть какая-то нить. Именно поэтому он решил сосредоточить свое внимание на её поиске. Блять, однако пока не было ни единой, чёртовой зацепки. Ему претила сама мысль, что, будучи представителем змеиного факультета, он мог бы завладеть вороньей побрякушкой. Как, впрочем, и другими безделушками, принадлежащими основателям Хогвартса. Он мог, буквально, пересказать историю магии, вплоть до каждого знака препинания. И судя по смехуйочкам Джона, он цитировал ее даже во сне. Пытаясь отгадать нет ли там каких-то зашифрованных подсказок. Меч Гриффиндора явится только истинному гриффиндорцу, что равно храбрецу. Ну, Тому нравилось думать о себе в таком ключе. Он скривился от своих мыслей. Гриффиндорцем он себя не считал. Но вот храбрецом…в разумных пределах. — Можно мне сесть рядом с тобой? Что? Ах, да, точно! Он и забыл, что эта девчонка всё ещё здесь. — Да, Миртл, располагайся. Ножки стула проскрипели, а затем её стопка книг с глухим стуком хряпнулась об стол. Движение было настолько неловким, что он подумал: заебалась. Так же сложно наколдовать левитирующее заклинание. Он еле сдержался, чтобы не закатить глаза. Хотя чего можно было ожидать от маглы? Занимательное зрелище. — Что делаешь? — Она положила руки на стопку и уткнулась в них подбородком. — Да так, — Том откинулся на спинку стула, надавив пальцами на глаза. Он провёл здесь целый день. За окном уже сгущалась темнота, а судя по шумихе в библиотеке, студенты начали возвращаться с Хогсмида. А он так тупо проебал выходной. Она наклонилась ближе, заглядывая в книгу. Хорошо, что перед ним была всего лишь «История магии», а не что-то более подозрительное. К примеру, порнушка Оливера, которую тот специально подсовывал первогодкам в сумки, вместе с пергаментами с домашним заданием. Слизнорт был красный, как Гриффиндорское знамя, когда отчитывал сопляков, которые сдали Макгонагалл задания вместе с колдо голых волшебниц. Оливер почти умер от смеха, подавившись в этот момент конфетой Берти Боттс, как потом оказалось, со вкусом соплей тролля. Карма — та ещё сука. — О, ищешь диадему? — её голос был полон удовлетворения, как у человека, который только что разгадал величайшую загадку мира. Том поднял взгляд, и его глаза на мгновение остановились на её лице. Внутри всё ёкнуло от раздражения, но внешне он оставался непроницаем. Он не любил, когда кто-то с таким выражением на лице пытался понять его, особенно когда это касалось чего-то столь личного, как его поиски. — Нет, просто читаю, — сухо ответил он, закрывая книгу чуть резче, чем требовалось. Всё равно бесполезная херня. Эти Когтевранцы, как настоящие вороны, обязательно сунут свой клюв туда, куда не просят. Как будто он станет обсуждать что-то важное с ней. Великая сыщица, ну конечно. Миртл, явно ничего не заметив, продолжила, как ни в чём не бывало, открыв фолиант по нумерологическим матрицам. — Говорят, эту тайну хранит Серая Дама, — Том постукивал пальцами по столу, чтобы просто проверить, как долго Миртл выдержит, прежде, чем сорваться от раздражающего звука. — О том, где спрятана диадема. Но она никому ничего не расскажет. Совсем не общительная. И грубая, знаешь ли. Я однажды у неё спросила, так она на меня так посмотрела, что сразу стало понятно, куда я должна пойти, — она сморщила нос и чихнула. — Неприятное привидение. А вот это было любопытно. Откуда Серая Дама могла это знать? — Серая Дама? — переспросил он, стараясь придать голосу лишь лёгкий интерес. И одернул руку. — Да, призрак Когтеврана. У неё такие длинные волосы, — она потрогала свои собственные, задумчиво рассматривая кончики. — Ну и, собственно говоря, всё. Том едва не закатил глаза. Длинные волосы? Прекрасное описание для привидения, хранящего тайну века. Девчонка наконец умолкла, она копошилась в сумке доставая пергамент, чернильницу и перо. Том закусил нижнюю губу, раздумывая. Серая Дама… Возможно, в этом был толк. Если привидение действительно знало, где хранится диадема, стоило попробовать. Какой бы нелепой не казалась эта история. Он отвёл взгляд от книги и, сменив тон на почти дружелюбный, спросил: — Как дела, Миртл? Её лицо просияло, как будто он только что предложил ей сделать за неё матрицу. — Всё по-прежнему. Со мной никто не дружит на факультете. Говорят, что я Плакса, — протянула она, опустив взгляд на пергамент. — Не обращай внимания, — Том выдержал паузу, подбирая слова. То, что ей точно понравится. — Они просто тебя недостойны. Слова прозвучали почти убедительно, и Миртл подняла на него удивлённый, довольный взгляд. Том лишь едва заметно улыбнулся, мысленно усмехаясь. — Беллатриса говорит примерно то же самое, — добавила Миртл, задумчиво водя пером по пергаменту. — Беллатриса? — Том приподнял бровь, не скрывая удивления. Много ли было Беллатрис в Хогвартсе? Вряд ли, кто-то бы еще додумался называть детей в честь звезд. Вот где настоящее тщеславие. — Да, она такая красивая. С красивых, точно только одна. — Иногда я ей даже завидую, — Миртл мечтательно улыбнулась. — Вы же учитесь на одном факультете. — Не знал, что Блэк с тобой… дружит, — протянул Том, слегка прищурившись. Вообще было удивительно что Белла с кем-то дружит, кроме Регулуса. Ну и её странных отношений с сестрами, которые вечно её подставляли под неуравновешенного Сигнуса, чтобы защитить свои ценные чистокровные шкурки. Он сжал кулаки, ощущая гнев, на этих сук, беспокоившихся только о себе. Ну ничего, у него были уже идеи на этот счет. — Да, она даже заколку мне подарила. Хочешь, покажу? Она у меня в сумке, — Миртл уже потянулась к своей торбе, лицо её светилось от гордости. — Нет, нет, спасибо, — поспешно перебил он, махнув рукой. — Верю на слово. Мысленно он закатил глаза. Беллатриса, конечно, способна на многое, но дружба с этой девчонкой? Сложно поверить. Миртл, кажется, не заметила его недовольства и с воодушевлением продолжила: — Она такая хорошая. Всегда ко мне доброжелательная, всегда поддерживает. Даже когда все остальные насмехаются. Том невольно нахмурился. Беллатриса всегда умела быть манипулятивной, выбирая тех, кто мог бы ей быть полезен.В этом он убедился на своей шкуре, еще в начале года. Он посмотрел на Миртл. Она поправила съехавшие очки на кончик носа. Сложно было поверить, что её интерес к Миртл был чем-то кроме забавы. Вряд ли она делала за Беллатрису домашние задания. — Да, она…— он сглотнул, — хорошая. А где обычно любит бывать Серая Дама? Миртл задумалась на мгновение, вытянув губы в трубочку, а потом снова заговорила. — О, она часто появляется в коридорах около главного входа. Там она, кажется, чувствует себя в своей стихии. А ещё её часто можно встретить возле портрета Кандиды Когтевран. Она обычно просто кричит на неё. Том кивнул. Если Серая Дама действительно знала что-то важное, это было отличным поводом для более близкой встречи. — Спасибо, Миртл, — растянул губы в улыбке, склонил голову в её сторону, девчонка вмиг стала такого же цвета, как кричавший Слизнорт о морали и отмывании горшков в Больничном крыле, без применения магии в течении целой недели. Честно, такое в одном предложении мог совместить только Гораций. — Ладно, не буду мешать тебе сосредоточиться. Миртл вздохнула, снова погружаясь в свой пергамент, не замечая, как легко Том выскользнул из её внимания. Он уже думал о следующем шаге, полон решимости найти Серую Даму и извлечь из неё ответы, какие бы скелеты…или чтобы там не прятали привидения, и как бы оно не называлось, она не хранила.

***

Беллатриса возвращалась по узкой протоптанной тропинке из теплицы. Она едва могла дождаться звона колокола. Сцена в оранжерее всё ещё прокручивалась в голове, не давая ей покоя. Воображение не отпускало, вынуждая её жить этим моментом снова и снова, замедляя всё вокруг. Каждое её движение становилось медленнее, чем нужно. Она чувствовала, как замедляется дыхание, и ей приходилось напоминать себе — дышать. Вдох. Выдох. Вот так Беллатриса. Но даже это в её голове было пронизано интонацией Реддла. Поэтому она иногда не дышала по несколько минут, пока легкие не начинали жечь. Серый флакон она хранила в тумбочке, за флаконом с духами, шкатулкой, наполненной кольцами, книгой по зельеварению, которую ей дал почитать Том, отодвинув его в самый дальний угол. Не дай Салазар, кто-нибудь на него наткнется случайно. Она не знала, что с ним делать. Это было настолько в стиле Реддла. Чего он добивался? Она не могла ответить. Стоила ли свобода жизни Родольфуса? Она спрашивала себя это ежедневно, под размеренное дыхание девочек, рассматривая дымчатую жидкость. Она не смогла бы. Знала его с детства. Был бы это кто-то безымянный. Или Леонардо. Тогда Беллатриса потратила бы меньше часов на обдумывание. Но у неё было множество воспоминаний — маленький худенький мальчик, который опускал глаза в её присутствии, не зная, как заговорить. Это было жестоко. Даже для Реддла. Хотя чего она ожидала? Она избегала его семь дней. Он, как всегда, нашёл её. Ненамеренно. Но всё же. Она видела, что он хотел уйти тогда, в заброшенной классной комнате. Именно это заставило её остановить его. Она не хотела его терять. Не было смысла в её побегах. Она выдумала сотню оправданий его поступку и поверила в каждое из них. Она смотрела на своё отражение битый час в зеркале, но всё равно видела там Тома. Он держал её за руку. Это отдавалось свободой. Ветром в волосах. Ознобом по коже. Возможностью стать той, кем она хочет. А хотела ли она этого без него? Сложно было представить, как она одна путешествует по другим странам, знакомится с зельеварами, перенимает их опыт. Без него. Она могла представить. Но атмосфера казалась мрачноватой. Всё выглядело тускло и пусто, как если бы этот мир был лишён цвета без его присутствия. Она поднялась на крыльцо, смахивая капли воды с подола мантии, растаявшего снега. Когда она подняла глаза, рядом стояла Грейс в меховой шапке, с покрасневшими щеками и совершенно другим выражением лица. Белла закатила глаза. Ей не хотелось слушать очередную ахинею о Реддле, какой бы увлекательной темой Розье это не казалось. Грейс, видимо уловив перемены, которые, несомненно, субтитрами читались у неё на лице, странно улыбнулась и покачала головой. — Беллатриса, подожди, — Розье запнулась, переводя дыхание. — Я тебя ждала, хотела извиниться. — Да неужели? — Белла приподняла бровь. Розье уже как-то поговорила с ней, Белле больше не хотелось отрабатывать у Слизнорта наказание после лекций. Не самое худшее наказание, учитывая провинившихся первогодок. Но всё равно — не надо. Она вновь посмотрела на Розье, пытаясь понять, что с ней не так. Из-за шапки не было видно тонких линий шрамов, складывающихся в малоприятное, правдивое существительное — сука. А может, Розье уже их и свела. Она давно не видела её настолько близко. Но дело было не в этом. — Просто послушай, я ведь пытаюсь, — в её голубых глазах было то, что действительно можно было идентифицировать как попытку что-то исправить, да, Белле это было ненужно. — Я хотела извиниться. За письмо. Письмо. Это было не так страшно, как последующая ссора с Реддлом из-за поцелуя Родольфуса. — Это всё? — Белла отошла, повернувшись спиной к школе, и посмотрела на первокурсников с Гриффиндора и Пуффендуя. Они играли в снежки, факультет на факультет. Мокрые, счастливые. Беллатриса не помнила, когда в последний раз играла в снежки. Ей вдруг тоже захотелось. Если она будет выглядеть так же — смеющейся, беспечной, живой, — то она готова даже промокнуть. Розье молчала. Наверное, размышляла о том, как это по-детски, и что потом придётся сушить дорогие тряпки. — Смешные, правда? Такие беззаботные. Белла повернула голову, глядя на Грейс. Та улыбалась. И впервые не выглядела сукой. Без того высокомерия, которое, казалось, пропитало каждый миллиметр её лица. — Мы в детстве с Оливером тоже часто играли в снежки. Когда с папой всё ещё было в порядке и он интересовался нами, — Грейс отвела взгляд, но тут же вернулась к Белле. — Я хотела извиниться за маму. Я не знала, что она была любовницей твоего отца. Когда Друэлла пришла к нам, я подслушала их разговор. Моя мама… она раскаивается. И я тоже хочу извиниться, что наша семья принесла вам столько проблем. Прости, что напала на тебя тогда. Видимо, это семейное. Белла не сдержалась. Уголок её губ дрогнул, приподнявшись в почти незаметной усмешке, но тут же опустился. — Просто… я действительно люблю Тома. Даже сейчас, — Грейс поправила огромный шарф на своей шее, подтянув его повыше, почти до подбородка. Беллатриса не была готова простить Розье. И дело было не во всём перечисленном. Просто Розье не изменится, а всё это — лишь каркас её внутренних конфликтов. Ей нужно прощение, чтобы идти дальше. Всем иногда нужно закончить один этап, чтобы начался второй. Грейс сейчас делала именно это — отпускала. — Хорошо, Грейс. Розье кивнула, облизнув губы. Беллатриса поняла, что с ней не так. Блондика впервые была без привычного ей макияжа и геометрически правильных, очерченных тёплым коричневым карандашом губ. И не было этого резкого запаха цитруса. — Можно вопрос? — и прежде чем Белла успела обдумать, что это может быть, Грейс продолжила: — Ты помнишь, что было в конце твоего третьего курса? Белла нахмурилась. Не этого она ожидала. Была уверена, что Розье спросит о Реддле. И о поцелуе в полночь, припорошенном серебристым конфетти. Она бы ответила — простой ведь вопрос, но действительно не помнила. Это не было удивительно. Она не смогла бы сказать, что делала на прошлой неделе. Её разум был переполнен мыслями. О Реддле. О отце. О матери, которая за все шесть лет обучения заваливала их письмами, иногда они получали их по три на неделю. Вот только она не написала ни единого письма в течение двух недель. Белла отправила ей вчера письмо. Ответа не было до сих пор. Она сомневалась, что мать не могла найти минуты, чтобы вывести своим почерком с невообразимыми завитушками хотя бы два слова: “всё хорошо”. Возможно, было всё плохо. Белла покачала головой. — Я не помню. Розье выглядела так, словно в её голове что-то сложилось в цельную картинку. Она точно ждала именно такого ответа. — Семнадцатое мая, — протянула она так, будто это могло что-то значить для Беллатрисы. Эта дата была пустой, как и все остальные. — Точно не помнишь? — Нет, Грейс, я точно не помню. А что было семнадцатого мая такого, что я наверняка это должна была запомнить? Неужели… Центральная дверь резко открылась, и на улицу выбежал Оливер, по пути натягивая шапку. Его шарф держался на плечах, точно на честном слове и магии, потому что Белла подумала, что он точно бы его потерял. — Разойдись, сейчас я вам присуну, малявки… Он бежал к толпе первокурсников, направив палочку на снег, и размахивал ею в разные стороны, направляя комки прямо в лицо пищащим детям. — Я лучший игрок в снежки, во всей вселенной! — крикнул он, подняв руки над собой, точно наслаждаясь моментом триумфа. Первокурсники были не против, а даже наоборот… они смеялись еще громче прежнего. — Оливер, — на выдохе сказала Грейс, пожав плечами. — Он ещё такой ребёнок. Белла бы так конечно не сказала, особенно, когда тот расстегивал блузку Вивьен при каждом удобном случае. Да и не удобном так же. Недавно она наткнулась на них между стеллажами запретной секции, где они трахались. Они были настолько увлечены, что не заметили её расширившиеся глаза и испуганное лицо. — И он не знает о матери и твоем отце, — она грустно улыбнулась, наблюдая, как её брат носится между детьми, закидывая их новой порцией снега. — Не вспоминай при нем этого, пожалуйста, Беллатриса. — Хорошо. Это она могла обещать. Ведь и сама не хотела этого вспоминать. Не то, что произносить вслух. Девочки, вроде, только смогли перестать театрально вздыхать, видя друг друга. Она вновь посмотрела на Грейс, и та продолжила. Белла с точностью могла сказать, что ей не понравится то, что ей собирается сказать Розье. — Так вот, семнадцатого мая произошло… — Беллатриса, милая! Ты бы знала, как я рада тебя видеть! — Люсиль Лестрейндж поднималась по ступенькам, широко улыбаясь. — Здравствуйте, миссис Лестрейндж. И я рада видеть вас, — Белле казалось, что это звучит слишком шокировано. Но ничего не могла с этим сделать. Но она действительно была рада видеть эту удивительную женщину. — Поговорим позже, — прошептала Грейс и поспешила к брату, который уже был похож на снеговика. Гриффиндор и Пуффендуй объединили силы против него одного. Но их победа явно была недолгой, учитывая, что Грейс тоже вытащила палочку. — Ты как, солнышко? — Люсиль обняла её, поглаживая по спине. Беллатриса уткнулась носом в её каштановые локоны. Она пахла жасмином и амброй. Почти как мама. Только мама пахла лишь маслом жасмина. И впервые за долгое время Белла ощутила себя в порядке. Её объятия были нежными, но крепкими. Словно эта женщина пыталась собрать её разбитые части воедино. Так обнимают мамы своих детей, которых очень любят. Она завидовала Родольфусу. И скучала по невообразимым завитушкам матери. Ей не хватало её объятий. Ей не хватало её. Столько она бы ей хотела рассказать. О Реддле. Если бы она только могла. Что же сейчас происходило дома? С мамой? После того как Беллатриса узнала о помолвке с Родольфусом, она отстранилась от матери, то и дело пыталась вывести её из себя кознями по поводу помолвки. Чёртовы гортензии! Последний раз она обнимала маму в августе. А потом… потом она погрязла в своих обострённых эмоциях на неё. Раздражение, отвращение, злость. И так по кругу. — Я… я… — она не была хорошо, не хотела приукрашивать. — Держусь, — на выдохе. Слишком долгом выдохе. Она ощутила руку на своих волосах. И её прижали ещё крепче. — Я тоже, — едва уловимое слуху. Люсиль отстранилась, она улыбалась, рассматривая её. — Ты такая красивая, Беллатриса, каждый раз поражаюсь твоей красоте. Родольфусу так повезло с тобой, милая, — она вновь коснулась ладонью волос, поправляя прядки. — Так повезло. Я как раз иду к нему. Ах, точнее к вашей целительнице, — Люсиль потерла висок, на секунду прикрыв глаза. — Она вновь не согласна с назначенным лечением лучшего колдомедика Мунго. Составишь мне компанию? Если ты, конечно, не занята. Белла вновь посмотрела на снежную войну. Первокурсники разбегались с визгом во всевозможные стороны, снося друг друга, падая, становясь легкой мишенью для двоих веселящихся Розье. Оливер и Грейс заливались смехом. Счастливые. — Да, я с радостью, — ответила Белла, направляясь к центральным дверям. — Я слышала о Сигнусе, — так вот как должно звучать сочувствие? Белла и забыла, какая у него интонация. — Мне так жаль, — Люсиль остановилась прямо в центре холла, повернувшись к ней. Её карие глаза были наполнены всеми презираемой искренностью. Было трудно поверить, что такая удивительная женщина когда-то окончила Слизерин. — Я надеюсь, он быстро выздоровеет. Если будет нужно, мы перенесем помолвку, до тех пор, пока он не будет себя чувствовать хорошо. Ведь это важно — чувствовать в такой особенный день поддержку всех своих близких. Белла, в принципе, не знала, как ощущается поддержка отца. Она задумалась, вспоминая. Но на ум ничего не приходило. Лишь тошнотворный запах мази из слез Феникса. Она вновь позавидовала Родольфусу. И ощутила, что у неё будет, может, и больше, чем год в запасе. Просто поверила женщине, стоявшей перед ней, которая не стремилась к манипуляциям. Она чувствовала стук своего сердца в висках, и звучание было не таким безжизненным, когда ей приходилось держать в руках закупоренную в руках драконью оспу. — Спасибо вам, это правда важно для меня, — она посмотрела на пол, сглатывая привкус горечи корицы. Её было слишком много. — Ты что, милая, я хорошо тебя понимаю. Это волнительное событие. Для всех. Люсиль сжала её руку. Белла взглядом приклеилась к браслету. Горечи много не бывает, если она по вкусу. До Больничного крыла оставались ступеньки и пару поворотов. Ей бы хотелось побыть с Люсиль подольше. — Вы часто навещаете Родольфуса? — Белла спросила первое, что пришло в голову. Ей не было интересно обсуждать именно эту тему. Просто так вышло, прежде чем она смогла придумать что-то более интересное. Да и Люсиль, наверное, было важно, чтобы она упоминала Родольфуса, хоть каким-то образом в их разговоре. — Не так часто, как бы мне того хотелось, — она тяжело вздохнула. — Дамблдор и так пошел на уступки, чтобы сюда каждые три дня наведывался колдомедик. Он нам, в принципе, и докладывает всё о состоянии Родольфуса, но Дамблдор ясно дал понять, что нам с Магнусом разрешено навещать сына раз в две недели. Сегодня — исключение, потому что меня пригласила мадам Помфри обсудить некомпетентность колдомедика. Трудно было не уловить, что если бы не воля Дамблдора, Люсиль, скорее всего, поселилась бы в Больничном крыле. — А у Магнуса сегодня важное заседание в Визенгамоте, он не мог его пропустить. Поэтому я сегодня одна. Скажу честно, без него мне как-то не по себе. Мужчины Лестрейндж славятся тем, что на них можно положиться, — она замолчала, но потом всё же добавила, — и преданностью. — Она так внимательно посмотрела на Беллу, что ей пришлось отвести взгляд. — Я рада, что встретила тебя и теперь не одна. Белла знала, что у них были действительно прекрасные отношения с Магнусом. Этого сложно было не заметить. Они чувствовались так же, как Поттер с Эванс. Гармонично. Естественно. Неделимо. А она чувствовала совсем другое. Тоску. Взрывы. Падение. Сложно было не заметить этого контраста. — Ты загрустила. Я что-то не то сказала? Люсиль выглядела обеспокоенной. Она остановилась, подойдя к окну, сняла мантию, воротник которой был украшен белым мехом, и положила его на подоконник. До двери в Больничное крыло оставалось шагов пятнадцать. Не больше. — Нет-нет, вы что. Белла подошла ближе, рассматривая внутренний двор. Он был пуст, казался абсолютно заброшенным. Беллатриса попросту боялась посмотреть в эти слишком честные глаза. Боясь заразиться этим пороком. Выдать свои страхи. Честность была плоха тем, что наружу вываливалось всё, что требуется скрыть. Почти как боггарт. Только не отменишь ридикулусом, чтобы потом посмеяться. Всё-таки эта женщина была матерью парня, за которого она, возможно, выйдет замуж. Ей явно ни к чему знать, какой внутри Беллы прятался боггарт. И о том, что он выглядит, как замужество с её сыном. — Хогвартс почти не изменился, — Люсиль рассматривала высокие каменные своды. Любовалась гобеленами, где были изображены сцены целителей в работе. Словно он был олицетворением всей неизменности и вечности. Коридор был пропитан разнообразными запахами зельев. Может, и правда так было всегда. — Когда я училась, мне абсолютно не нравился Магнус, Белла. Белла обернулась, слишком резко дернулась. Она услышала тихий щелчок, когда её волосы ударили по стеклу. Люсиль улыбалась, о чём-то задумавшись, она вертела медальон на шее, в котором обычно скрывались колдографии близких людей. Некоторые волшебники хранили в таких кулонах магловские наркотики — белый порошок, вызывающий удовлетворение от жизни. Но, зная Люсиль, там точно было колдо. Она посмотрела на Беллу, уловив её заинтересованность. — Знаю, в это трудно поверить, — она засмеялась, махнув рукой. Её смех был лёгким, гладким, как шелк. Всё в этой женщине было приятным: и внешность, и сердце, и душа. Белла вспомнила флакон, спрятанный в прикроватной тумбочке. Реддл предлагал убить её сына ради удовлетворения своей прихоти. Свобода не стоила разбитого сердца и души. Белла не сделает этого. Даже если захочет, не сможет. Потому что этот смех будет слышать повсюду. Эта искренность будет видеться повсюду. И в конце концов она сойдёт с ума. — Мне было тринадцать, я перешла только на третий курс, как отец сообщил мне, что я выйду замуж за Магнуса, — она откинула за спину длинные волосы, уложенные в небрежные локоны, которые растрепались при ходьбе из-за отсутствия хотя бы парочки применённых заклинаний фиксации, которые использовала Друэлла. Может, в этих прядях вообще не было магии. — Я была вне себя от злости. Даже хотела сбежать, но меня поймал отец на седьмом курсе, когда я складывала вещи во время пасхальных каникул, совсем не подходящие для школы, — она провела пальцем по подбородку и пару секунд смотрела на гобелен, где был изображен, глубоко сосредоточенный колдомедик, который исцелял раны. — Закончила я школу, ненавидя его всем своим существом. И замуж выходила за него, сцепив зубы, даже не дала поцеловать себя, отвернувшись. Сложно даже представить, насколько я его ненавидела. — Что же потом? Белла вновь смотрела на внутренний двор. Теперь там сидели Джон с Регулусом. Джон массировал голову Регулуса, что-то активно объясняя, судя по жестикуляции второй руки. Регулусу было всё равно, его лицо было поднято к небу, а глаза прикрыты. Белла улыбнулась, наблюдая за ними. — Ах, милая, с первого дня, когда я переступила порог поместья Лестрейндж, я была намерена игнорировать Магнуса всеми возможными способами. Мне казалось, он тоже в этом заинтересован. Так часто бывает, люди ошибаются, — она пожала плечами. — Я ошибалась. Он заботился обо мне, как никто другой. Мои родители даже обо мне так не заботились, когда я была младенцем, — она покачала головой. — Помню, я заболела гриппом, он поднял на уши всё Мунго. И так было всегда. И остаётся до сих пор. Она погладила Беллу по голове. — Милая, иногда нам кажется, что с нами поступают несправедливо, и что у нас отнимают право на счастье, — она наклонила голову, заглядывая намного дальше, чем в кристаллики глаз. — Но если посмотреть с другой стороны, то можно понять, что счастье падает прямиком нам в руки. Главное — уметь его распознать, принять и позволить ему просто быть. Дверь больничного крыла открылась, и оттуда вышел Реддл с перебинтованной рукой. Он сдержанно кивнул, задержав на ней пристальный взгляд, оставляя на ней ожоги: лоб, глаза, губы, шея. Он направился в другую сторону, спускаясь по лестнице вниз, в подземелья. За ним выбежала Помфри. — Вам нужно остаться хотя бы на ночь, Том! — она недовольно поджала губы. — Несносный юноша, — прочитала Белла по её губам. Потом она посмотрела в их сторону, вновь скривив губы, и захлопнула дверь с большей силой, чем того требовала ситуация. — Кажется, мне пора, Белла. Спасибо, что навещаешь Родольфуса. Хоть к нему и нельзя, я думаю, ему важно знать, что ты рядом. Люсиль вновь обняла Беллу. Точно так же, как и в начале их встречи. — Береги себя, милая, — прошептала она, и после Белла ощутила едва уловимый поцелуй, утонувший в волосах. Люсиль взяла мантию и скрылась в Больничном крыле, и только потом Беллатриса прижалась лбом к холодному стеклу. Пекло. Это ощущение не отпускало, терзало изнутри, превращая каждое дыхание в пытку. Сердце билось с такой силой, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Чёрт! Она так и знала — дело не в флаконе.