Потерянный король придуманного королевства

      Ей нужно было найти Андромеду. Немедленно. Не через пять минут, не «позже, когда успокоюсь» — сейчас. Потому что это уже перешло ту самую черту, за которой начинается падение. Громкое, грязное, публичное. Если всплывёт, что Андромеда была хоть как-то в этом замешана — всё, конец. Ни имя, ни род не спасут.       Белла слишком хорошо знала, как работает этот мир: одной искры достаточно, чтобы всё загорелось к чертям. И потушить это будет невозможно.       Если бы они не были Блэк, всё было бы иначе. Проще. Меньше ожиданий, меньше осуждения, меньше давления. Но когда ты Блэк — ты всегда под наблюдением. Каждое слово, каждый жест, даже твой взгляд — всё должно быть выверено, правильно, чисто.       Любое отклонение — уже приговор.       Белла шла через зал быстро, но тихо. Как будто не хотела потревожить не только окружающих, но и собственное хрупкое равновесие, которое в ней самой трещало по швам. В груди жгло, дыхание было резким, неровным. Вокруг было слишком светло, слишком весело, слишком живо. Её это раздражало. И ранило. Она не считала себя завистливой. Но завидовала. Хотелось простоты.       Андромеду она заметила сразу. Та сидела одна, за столом, не замечая никого — будто её мысли были где-то в другом мире. Вдали. И Белла впервые испугалась, что, может, именно так всё и есть.       Но, хвала Салазару, Нарциссы нигде не было. Нарцисса бы, как всегда, начала задавать глупые, раздражающие вопросы, к тому же совершенно не вовремя. Да и потом, Нарцисса не должна была быть свидетелем этого разговора.       Беллатрисса подошла к Андромеде и осторожно коснулась её плеча. Та вздрогнула и обернулась — резко, будто возвращаясь сюда, к ней. В её взгляде на миг мелькнула растерянность, такая искренняя, такая неподдельная, что Белла почувствовала, как у неё внутри всё сжалось.       И, не дав сестре и секунды на вопрос, уже тихо сказала:       — Нам нужно поговорить, — её голос был тихим, но в нём дрожала такая напряжённость, которую не скрыть никакими усилиями. А попыток скрыть было больше, чем обычно — слишком много для одного момента.       В глазах Андромеды Белла увидела себя. Не буквально — а так, как это бывает, когда в одном взгляде вдруг отражается всё, что ты прячешь. Лицо — уставшее до предела, черты напряжённые, как перед чем-то, что вот-вот рухнет. И на секунду её кольнуло: когда это стало привычным? Быть на грани. Быть не в себе. Бояться — тихо, на уровне дыхания. Как будто так и должно быть. Как будто по-другому она уже не умеет.       — Идём. Прогуляемся.       Андромеда поднялась, ничего не сказав. Только её слегка нахмуренные брови выдали лёгкое беспокойство.       Январь точно был изгоем среди месяцев — чужим, нежеланным, отвергнутым. Может, поэтому он и уничтожал всё, к чему прикасался. Наказывал. Испытывал. Морил. Прямо как Реддл. От него не стоило ждать пощады — она не входила в его природу. Его нужно было либо бояться, либо принимать. Либо — любить. Любить таким, каков он есть. Без тепла. Без снисхождения. Без права на слабость.       Его мороз проникал в самую суть, добирался до костей, до сердца, до тех уголков, которые человек обычно прячет даже от себя. Тяжёлые мантии не спасали — холод всё равно находил щели, пролезал внутрь, свистел в ушах, резал по коже.       Но Белла почти не замечала этого. Холод был не снаружи, он жил в ней — с того момента, как всё началось. Мысли крутились, как заезженные: обрывки фраз, чужие слова, собственные сомнения. То, что она должна была сказать. То, что так и не могла.       В груди сжималось. От злости. От страха. От тишины. Становилось трудно дышать — будто воздух кончился. Будто его вообще никогда не было. Осталась только пустота. Холодная. Глухая. И невыносимо тяжёлая. Такая, в которой не живут. Только выживают.       Они остановились в пустом внутреннем дворе, где не было ни шума, ни людей, только белое, мёртвое молчание снега. Андромеда поежилась и взглянула на сестру.       —Что случилось? — спросила она, сжимая руками края изумрудной мантии, словно пытаясь спрятаться в ней от всего, что приближалось. Ветер трепал мех чёрного соболя на её воротнике, унося с собой тонкий аромат амбры, смешанной с орхидеей. Этот запах застревал в горле, как память. Напоминал о времени, когда они были другими. Когда всё было проще. Теплее. Когда между ними ещё не стояла стена.       — Тебя и Тонкса видели, — сказала Белла резко, почти отрывисто. От её слов в воздухе будто стало ещё холоднее, хотя, казалось бы, куда уж больше. — На пятом этаже. Как вы… обнимались.       Она произнесла это «обнимались» с такой интонацией, словно само слово было скверной, запретной магией. Будто оно разъедало язык. Будто от него хотелось отмыться.       Андромеда же выглядела так, будто всё это — абсолютно ничего не значило. Будто обниматься с Тонксом в коридорах Хогвартса — это какая-то будничная, само собой разумеющаяся хрень, не стоящая даже пары вздохов.       — И что? — пожала она плечами, спокойно, даже немного устало. Будто весь мир рушился не у неё под ногами, а где-то там, в другой вселенной, к которой она больше не принадлежала.. — Мне надоело прятаться, Белла. Я влюбилась, а не совершила убийство.       Чёрт побери! Это было хуже, чем Белла могла себе представить. Намного хуже.       Она была готова ко многому — к слезам, к панике, к сбивчивым объяснениям, к тому, что Андромеда начнёт отрицать всё до последнего, выдумывать нелепые отговорки, заикаться, прятать глаза. Всё это было бы по-человечески. Было бы понятно.       Но вместо этого — холодное спокойствие. Уверенность. Почти вызов.       А это значило одно: она действительно ничего не боялась. Она действительно считала, что всё это — просто. Что любовь может быть важнее фамилии, имени, крови.       А значит, она не понимала. Не понимала, насколько всё может закончиться. Насколько всё может рухнуть.       И главное — что они могут потерять друг друга. Навсегда.       Андромеда словно не осознавала, что влюбиться в того, кого они все должны были считать недостойным — это не просто личный выбор. Это вызов всему их миру, всему, что выстраивалось веками. В эти несколько секунд вся система, на которой держалась их семья, начала трещать по швам, и Белла чувствовала этот раскол каждой клеткой своего тела.       — Если об этом узнают… — голос Беллы стал резче, хриплее от сдерживаемой ярости. — Если это дойдёт до родителей… ты вообще понимаешь, что будет? А если это попадёт в газеты? Эти жалкие газетёнки никогда не упустят шанса растерзать нас! Напасть на нашу семью! Ты поставила под удар не только себя, но и всех нас.       Андромеда закатила глаза, как будто слова Беллы были очередной раздражающей мелочью, которую она давно привыкла игнорировать. Это было как огневиски, которое проливается на пол — бесконечно повторяющийся, ненужный поток. Белла ощущала, как её терпение вот-вот достигнет предела.       Белла ненавидела быть старшей сестрой. Это было как держать тяжёлую плиту над головой, пытаясь не уронить её, но она всё равно грозит обрушиться. Неблагодарное это дерьмо.       Теперь она как никогда понимала, что чувствовала их мать, когда она получила письмо от Грейс о том, что Белла, почти обрученная, закрутила роман с Реддлом. Она почти не могла дышать от страха, что вот-вот потеряет сестру. Потеряет часть себя.       Этот страх был не просто эмоцией. Он был реальным. Словно железные когти, которые сжимаются вокруг её сердца, сжирая всё на своём пути. Белла ощущала его физически: в том, как напрягались её плечи, как учащалось дыхание, как холодный пот покрывал шею. Он был в её пальцах, которые непроизвольно подрагивали, в бешеном стучании её сердца, которое почти оглушало. Белла едва дождалась обеда, чтобы не побежать сразу в поисках Андромеды. Она пыталась скрыть это, но было невозможно. Невозможно скрыть то, что пугает больше всего.       — Честно, Белла, мне всё равно, — бросила Андромеда, не обращая внимания на тяжесть в воздухе. Она махнула рукой, будто отмахивалась от насущных вопросов, словно её слова были не более чем беспокойным эхом. — Что они сделают? Особенно сейчас. Отец даже не помнит, как нас зовут. А мама, от неё так и нет письма?       Белла замерла. Она прищурилась, вглядываясь в глаза сестры с таким вниманием, словно пытаясь вычленить в этом человеке, который стоит перед ней, хоть что-то от той девочки, которую она знала, которая не совершила бы такой глупости. Не влюбилась бы в какого-то грязнокровку с Пуффендуя, настолько сильно, что прокачанные поколением традиции, как бы Белла их не ненавидела, стали абсолютно ничем. Абсолютно ничем, как устаревший сувенир, забытый в углу.       Белла не могла понять, как Андромеда могла так слепо ввериться в что-то настолько разрушительное и не факт, что надежное. Семья — то, что будет с нами всегда.       Это не укладывалось в каноны. В её мире не было места для таких простых, вроде бы искренних, но катастрофичных для их семьи чувств. Как бы Белла не хотела верить в реальность этой связи. Она мечтала, чтобы Андромеда и Нарцисса имели право выбора, чтобы их не выдали замуж по расчету. Но теперь, она не знала, что хуже…       — От неё нет писем. Но это ничего не меняет. Ты не можешь себе позволить быть такой безрассудной, Андромеда. Отец не всегда будет в таком состоянии, — голос Беллы звучал холодно, но внутри всё будто сжималось. Она произносила эти слова скорее для себя, чем для сестры, надеясь, что повторение сделает их правдой.       Андромеда посмотрела на неё с той же смесью упрямства и понимания, которую Белла ненавидела и обожала одновременно. Она читала её как открытую книгу, словно знала, что в самой Беллатрисе гораздо меньше уверенности, чем она хочет показать.       Белла отвела взгляд, наблюдая, как сова, описав круг в морозном небе, вернулась к совятнику. Её крылья бесшумно прорезали воздух, и на мгновение ей захотелось, чтобы у неё была такая же свобода — взлететь, оставить всё позади.       — А мама… мама остаётся мамой, — продолжила она, голос стал тише, будто воспоминание о матери имело вес, который нельзя было игнорировать. — Она всё ещё держится за эти традиции. Чистота крови превыше всего. Ничего не изменилось.       Белла замолчала, слова повисли между ними. Слова, которые она повторяла всю жизнь, теперь звучали как что-то далёкое, выцветшее, почти бессмысленное.       Андромеда вздохнула, будто уговаривала ребёнка, который не может понять элементарных вещей.       И Беллу начинало это выводить из себя не на шутку. Её сердце бешено колотилось, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Спокойствие Андромеды, её уверенность в том, что всё будет хорошо, всё было как ножом по сердцу. Белла пыталась сдержать себя, но это становилось всё труднее.       Ей хотелось сорваться. Кричать, разорвать молчание, вырваться из этой удушающей атмосферы, где все вещи, все слова были на грани разрушения. Хотелось ткнуть Андромеду носом в то дерьмо, которое она заколотила. С той же небрежностью и решимостью, с какой Андромеда однажды приняла решение послать их всех нахрен.       Которое они заколотили.       Белла не могла закрыть глаза на это. Она не могла закрыть глаза на то, что сама была в этом. Что они обе были в этом.       Потому что Белла тоже была влюблена не в того человека. И это знание разрывалось внутри, как предательство, как шрам, который не заживает, а ноет каждый раз, когда кто-то рядом говорит о правильном, достойном, дозволенном. Она говорит.       Она знала, её чувства — невыносимы. Неприемлемы. И всё равно держалась за них. Прятала, как самую страшную тайну, которую нельзя вырвать даже пытками. Но в отличие от Андромеды, которая наивно верила, что всё можно, всё простится, всё разрешится, — Белла хотя бы старалась это контролировать.       Отчасти.       Она знала: с окончанием учебного года всё закончится. Том уйдёт. Выпустится, исчезнет, растворится в чём-то гораздо большем, чем она сама. И они больше не увидятся. Никогда. Точно не в этой жизни.       И от этой мысли вдруг стало туго, как будто что-то сжало горло изнутри. Белла вонзила ногти в ладони — до боли, до красных полумесяцев на коже. Просто чтобы не позволить себе сломаться. Не показать, что ей больно. Не расстраиваться из-за того, что знала с самого начала.       Она изначально понимала, на что идёт. Любовь к Тому никогда не была про счастье. Она была про безумие, про тишину, про свободу с терпким запахом корицы, про невозможность.       — Я не планирую скрываться вечно. Тебе понятно? — голос Андромеды стал твёрдым, в нём больше не было ни растерянности, ни сомнений. — Пусть узнают! Это моя жизнь. Мой выбор.       Она шагнула ближе, словно не боялась ни слов, ни последствий.       — Хватит опекать меня, Белла. Я достаточно взрослая, чтобы понимать, что делаю. И не тебе мне говорить о неправильном выборе. Не тебе.       Это было больно. По-настоящему. Белла сделала шаг назад, будто её ударили. И этот удар оказался сильнее всех прежних — потому что близкие всегда знают, куда бить, чтобы наверняка.       Но хуже всего было то, что она не ожидала этого от Андромеды. Не верила, что та решится. Словно Белла уже стояла на самом краю пропасти, израненная, едва державшаяся — и именно сестра подошла и толкнула. Хладнокровно. Без сомнений.       Внутри — пустота. Глухая, тяжёлая. Будто в Андромеде не осталось ничего, кроме глупого упрямства. Ни капли здравого смысла. Ни сочувствия. Ни… Беллы.       — Что с тобой случилось? — выдохнула Белла почти беззвучно, но Андромеда всё равно услышала. Услышала и замерла на мгновение, будто эти слова задели что-то в ней глубже, чем она хотела показать.       Она медленно повернулась, взглянула прямо в глаза сестре — и в её взгляде была усталость. Та, что накапливается не за ночь, а за годы.       — Это что с тобой случилось, Беллатриса, — тихо сказала она, опуская глаза на свои руки, будто ища в них ответ. — Ты правда думаешь, что всё это — важно? Эти правила, традиции, страхи? Это просто бред. Бред сумасшедших, которые так боятся перемен, что готовы задохнуться в собственных клетках.       Она подняла взгляд.       — Я не собираюсь быть пленницей этой тюрьмы.       — Но как же я? — Белла почувствовала, как холодный воздух цепко режет горло, но всё равно продолжала, не отступая. — Как же Нарцисса? Ты понимаешь, что они просто вычеркнут тебя? Полностью. Ты станешь для них пустым местом — как будто тебя никогда и не было.       — Это можете сделать только вы, — холодно и уверенно сказала Андромеда, подходя ближе и беря Беллу за руку. Она внимательно рассматривала отпечатки ногтей на её ладони, словно читая в них что-то глубже, Белла почти хотела одернуть руку, но Андромеда мягко коснулась своим пальцем ярких, врезавшихся в кожу отметин. — Только вы. Никто не вправе запретить нам видеться. На нейтральной территории — если хотите. Да, возможно, я больше не смогу приходить домой. Но эту связь… эту тонкую ниточку между нами — разрушить сможете только вы сами, Беллатриса.       Белла открыла рот, но слова застряли где-то в горле. Андромеда была готова так просто отказаться от всего… от них.       — Я…       — Я люблю Теда, Белла. И ничто этого не изменит, — голос Андромеды прозвучал как приговор, без права на сомнения или возражения. — Если ты готова отказаться от Реддла ради семейных традиций, то я от Теда не откажусь ни за что.       Белла стояла, стиснув зубы, пытаясь найти в Андромеде хоть что-то знакомое, хоть что-то, что когда-то любила. И, конечно, находила — особенно в этот момент, когда смотрела, как сестра уходит.       Январский ветер безжалостно развивал волосы, бросая пряди в лицо, словно сама природа издевалась над всем этим — над их горечью, над разбитой надеждой, над разорванными нитями семьи. Холодный воздух пронизывал насквозь, заставляя кожу покрываться мурашками, а дыхание — замерзать в груди.       Шаг за шагом Андромеда отдалялась, её силуэт постепенно растворялся в сером свете зимнего дня. Белла оставалась словно прикованной к месту — неподвижной, парализованной собственным шоком. Не могла пошевелиться. Не могла поверить.       Слёзы, едва появившись, мгновенно замерзали на щеках, превращаясь в ледяные крупицы, острые и холодные, словно маленькие осколки разбитого сердца.       Только что что-то треснуло внутри. Или, может, это была она сама — снова, в который уже раз.

***

      Белла крутила сигарету в пальцах, не зажигая, просто глядя на неё пустым, немигающим взглядом. Как будто в этой тонкой штуке было что-то, что могло отвлечь. Успокоить. Заткнуть всё внутри. Но нет. Только злило ещё больше.       Её бесили собственные ограничения. Бесила эта чёртова беспалочковая магия — всегда давалась с трудом, сколько бы она ни тренировалась, ни срывала голос в пустых залах. Всё через силу. Всё — как война с собой.       И теперь это раздражение снова всплыло, как гниль из глубины, подхваченное одним-единственным воспоминанием: Реддл.       Она могла бы тогда попросить его. Просто сказать: «Покажи, как ты это делаешь, этот тупой инсендио без палочки.» Он бы показал. Спокойно. Чётко. Как всегда.       Но нет. Гордость. Всегда эта проклятая гордость.       Хотя… какая, к чёрту, гордость?       Салазар, да от неё почти ничего не осталось. Только видимость. Только поза. Только упрямое желание не развалиться.       Это место на мосту почему-то всегда оставалось пустым. Только её. Как будто мир сам вычеркивал его с карты — тихо, без объяснений. Словно даже Хогвартс обходил эту точку стороной, инстинктивно. И Белла была этому почти благодарна.       Здесь никто не сидел, не проходил мимо, не дышал рядом. Оно было будто забытым — вычеркнутым временем, спрятанным сквозь щели между уроками и криками студентов.       И она приходила сюда, когда внутри становилось слишком много всего — шума, страха, боли.       Это было её пространство. Её пустота.       Взгляд её упал на заснеженные вершины гор. Белая, бесконечная, чистая тишина. Как будто эта белизна могла затереть мысли об Андромеде. Обо всех её словах. Об её решимости. И почему-то, вместо гнева, Белла чувствовала что-то другое.        Зависть.       Да, она завидовала. Завидовала её дерзости, её свободе. Андромеда была права. Как ни крути, Белла бы не смогла вычеркнуть её. Даже если она сбежала бы с этим Тонксом. Тем более что он не был плохим. Тонкс действительно заботился об Андромеде. Не из страха, не из расчёта — а по-настоящему.       Любил её.       А это было важно. Самое важное. Белла это знала. И от этого становилось только хуже.       Белла знала — дело было не в Андромеде. Не в её дерзости, не в Тонксе, не в этом странном разговоре посреди мёртвого января.       Настоящие вопросы поднимались изнутри. Горькие, хищные, точные. И били в самую суть.       Почему она сама не могла быть такой смелой?       Почему не могла просто выбрать — без страха, без оглядки, без этих чёртовых фамильных цепей на руках? Что её удерживало?       Страх.       Конечно, страх.       Потерять мать. Потерять отца. Их одобрение, их «любовь» — болезненную, обшиту формальностями, но всё равно пугающе нужную.       А может, страх перед осуждением? Перед взглядом с презрением, с холодным «предательница» в голосе?       И главное — правда ли всё это вообще имело значение? Или она просто убеждала себя, что имеет? Чтобы не чувствовать, как с каждым годом становится чужой даже самой себе.       Очевидно, да.       Раз уж Беллатриса была готова выйти за Лестрейнджа. За человека, которого она никогда не любила, не чувствовала, не хотела. Просто потому что так было нужно. Правильно. Ожидаемо.       У Андромеды и Теда всё было проще. У них была любовь. Настоящая, живая, дерзкая. У них была уверенность — не в мире, не в будущем, а друг в друге.       И этого им хватало.       А Белла… Белла была одна.       Одна со своими чувствами, о которых нельзя было говорить.       Со страхами, которые нельзя было показывать.       С вопросами, на которые никто не собирался отвечать.       Вот и всё.       Она вздохнула, опустив взгляд на сигарету, которую всё ещё сжимала в пальцах. Те едва заметно дрогнули. Решение казалось до смешного простым: достать палочку, вызвать огонь — и всё. Маленькое пламя, большое облегчение. Хоть что-то под её контролем.       Она сунула руку в карман, чтобы нащупать холодное, знакомое дерево. Но едва пальцы коснулись палочки, как огонёк вспыхнул сам по себе — у самого края сигареты.       Белла хмыкнула. Горько усмехнулась, будто услышала старую шутку, которую уже невозможно изменить.       Ну конечно.       — Здравствуй, Беллатриса, — раздался за спиной голос, знакомый до дрожи. Спокойный, ровный, будто вырванный из другой реальности.       Том подошёл почти неслышно и облокотился локтями о перила моста рядом с ней. Снег хрустнул под его шагами, оставляя за собой чёткие отпечатки, метки — как всегда.       Он смотрел вдаль, в ту сторону, где заснеженные горы терялись в серой, неподвижной мгле. Его профиль был резким, почти каменным, словно он сам был частью этого забытого, вымерзшего пространства.       Белла скользнула по нему взглядом — коротко, мимоходом, почти осторожно. Но он не шелохнулся. Не посмотрел на неё. Не сказал больше ни слова.       Как будто ждал.              Она медленно затянулась, вдыхая вишнёвый аромат табака, и выдохнула в серое небо. Дым закружился перед лицом, на мгновение завис, а потом растворился в январской пустоте — как всё здесь, как всё в ней.       — Как твоя рука? — спросила она почти шёпотом, не отрывая взгляда от его неподвижного профиля.       Он молчал. И это молчание было не пустотой, а чем-то весомым, намеренным.       Белла медленно вытянула руку и коснулась его ладони. Тепло — живое, настоящее — пронзило её пальцы, и на секунду в груди что-то дрогнуло. Он всегда был тёплым. Даже в такой ледяной день. Даже тогда, когда всё вокруг кричало о чуждости.       Её взгляд скользнул по тонкой линии шрама — неровной, почти стерильной, но всё равно слишком личной. Напоминание о том, что он не рассказывал. И, вероятно, никогда не расскажет.       Белла провела по нему ногтем — медленно, намеренно. Красным ногтем. Цвет засохшей крови.       И этот жест был ближе к нежности, чем все слова, которые она так и не сказала.       Том не одёрнул руку. И это было похоже на разрешение. Или на безразличие — но для Беллы это почти не имело значения. Она тихо переплела их пальцы, её холодные, чуть подрагивающие пальцы цеплялись за его тепло, будто искали в нём хоть якусь опору.       Было спокойно.       Как всегда только рядом с ним.       Пугающе, обволакивающе спокойно.       — Слышал о твоём успехе на защите, — его голос внезапно прорезал это молчание. Спокойный, ровный, будто обычное замечание, но с оттенком чего-то большего — уважения, может быть.       Белла цокнула языком — да, он всё слышал. Всегда всё знал, как будто был каким-то невидимым наблюдателем её жизни.       — Он не ты, — спокойно отозвалась Белла, едва заметно пожав плечами. — Это было легко.       Том чуть повернул голову, и уголки его губ дернулись в тени улыбки — такой, что можно было подумать, что это игра, лёгкий вызов.       — Просто ты одарённая, — сказал он тихо. — И сильная… когда не сомневаешься в себе. Уверен, — добавил он, взглянув прямо в её глаза, — ты бы и меня одолела, если бы захотела.       Белла хмыкнула. Это было редкостью — услышать от него нечто подобное. Почти как восьмое чудо света. Слова, которые могли бы быть даром, но она точно знала, что это не комплимент. Это было что-то иное.       — Неужели это комплимент от самого Тома Реддла? Лучшего студента Хогвартса? Польщена, польщена.       — Это правда, — звучало слишком искренне, чтобы можно было уловить там хоть каплю такого привычного для него сарказма.       Белла снова затянулась, глядя куда-то в сторону гор, в ту серую даль, где снег и туман сливались воедино. Тишина растянулась между ними, наполненная не только холодом, но и каким-то едва уловимым напряжением — словно воздух сам затаил дыхание.       — В последнее время я всё чаще сомневаюсь в себе, — сказала она тихо, почти шёпотом, словно боялась, что эти слова могут ускользнуть в пустоту и потеряться. Это была редкая уязвимость, которую Белла не позволяла себе показывать, даже когда никто не смотрел. В этих словах прятался страх — страх того, что она уже не та, кем была раньше, и что, возможно, что-то важное ускользает из её рук.       — Думаю, у меня просто был хороший учитель.       Он не ответил сразу, но она заметила, как его глаза слегка изменились, как будто в них промелькнула тень того, что она могла бы посчитать гордостью. Но, может, это было лишь её воображение. Ведь такие тонкие изменения в Томе всегда можно было бы трактовать по-разному. Его лицо оставалось по-прежнему безмятежным, и Белла не могла быть уверена, что она правильно прочитала этот взгляд.       — Всё может быть.              — Так что случилось с твоей рукой? — она посмотрела на него, в принципе не ожидая ответа.       — Ничего серьёзного, как видишь, — Том мягко вытащил руку, будто напоминая, что слишком долгое прикосновение — это привилегия, а не право.       И ощущение от этого было ужасным. Как будто у неё снова отняли что-то бесценно важное, что-то, что она только начала ощущать своим. Белла машинально посмотрела на свою ладонь, как будто в поисках какого-то подтверждения, что это ещё её, что её тело ещё помнит его прикосновение. Она провела ногтем по ладони, ощущая лёгкое покалывание, но ничего не менялось — только остриё пустоты, которое так явно нарисовалось внутри.       — Ты избегал меня, — сказала Белла резко, слова вырвались так, будто она давно держала их при себе. Слова, которые не успела бы сказать, если бы имела хоть немного времени на размышления.       Том не ответил сразу. Его лицо осталось спокойным, неизменным, лишь бровь слегка приподнялась в знак интереса. Его взгляд был внимателен, но не настойчив — всегда умел быть невидимым, прятать эмоции за маской спокойствия. Белла тоже когда-то умела так делать, но, кажется, давно потеряла этот талант.       — Нет, просто были дела, — спокойно ответил он. — Что у тебя опять случилось?       Белла закусила губу и отвела взгляд в сторону — к перилам моста, которые теперь казались единственным якорем в этом безумии. Пейзаж внизу был тихим и спокойным, но горы больше не дарили ей утешения, не приносили ту тишину, которая когда-то лечила её душу.       В голове бурлила непроходящая буря — её собственные страхи и переживания становились всё громче, всё ярче, и казалось, что они вот-вот накроют её с головой.       Он стоял рядом — как вечная, неизменная фигура, которая оставалась, несмотря ни на что, несмотря ни на какое расстояние.       Том. Он был тем единственным человеком, с которым можно было говорить без слов — с которым она могла быть самой собой, даже когда этого не хотела. Почему-то так вышло, что он знал каждую трещину в её душе, каждое искажённое воспоминание, каждую тень, что ложилась на её семейные отношения. Знал даже те слова, что Белла так и не осмелилась произнести вслух.       И это злило её. Но в то же время притягивало — странным, необъяснимым магнитом, смесью раздражения и зависимости.       — Андромеда и Тонкс… это случилось, — сказала она ровно, почти без эмоций, но пальцы непроизвольно сжались в кулак. — Их видела Гринграсс. Конечно, она не узнала Андромеду, но всё же.       Том молчал. Белла скользнула взглядом по его профилю — спокойному, почти безразличному. И это её раздражало. Чёрт возьми, казалось, что её бесило всё вокруг. А больше всего — она сама.       — Знаешь, Андромеда стала такой упрямой, — продолжила она, сжимаю кулак всё сильнее. — Она не видит в этом проблемы. Считает, что если всё узнают, ничего не изменится. Что их любовь — главное. И она готова пожертвовать нами ради него. Это же глупость, правда?       Она ждала поддержки, понимания, хотя бы намёка на согласие. В глазах Тома она искала какую-то зацепку, что-то, что могло бы успокоить её, дать уверенность, что всё не потеряно. Но вместо этого он просто улыбнулся. Его улыбка была тихой, ледяной, почти насмешливой, как будто он смотрел на наивного ребёнка, а не на неё. В этой улыбке не было ни капли тепла, ни единого признака того, что его интересуют её переживания.       Белла почувствовала, как её горло сжалось, а внутренности словно превратились в лёд. Он всегда умел так показывать, что для него её чувства — это просто очередная игра. Его взгляд был холодным, а лицо лишено всякой эмпатии, как камень, на котором не оставалось следов эмоций. Она ненавидела это, ненавидела, что не могла пробиться через его защитную оболочку. Это было как застывшая река, по которой не прорвётся ни один поток.       И она вновь совершала эту ошибку. Хотя была уже научена не делать так.       — А будет ли это проблемой? — спросил он, словно не было ни драматизма, ни волнения в её словах.       Белла резко вскинула голову. Это был вопрос, который он задавал, как будто он не знал, насколько тяжело это для неё. Как будто всё, что она говорила, было просто излишней реакцией.       — Вообще-то, да. Будет, — голос зазвенел, едва не сломавшись под тяжестью эмоций, которые она так долго сдерживала.       Она выпрямилась, не в силах продолжать смотреть на его невозмутимое лицо. Она отвела взгляд и взглянула на снег под мостом, который, казалось, отразил её чувства: холодный, бесконечный и непреклонный.       — Разве есть что-то важнее семьи? Людей, которые были с тобой всегда. Которых ты знаешь всю жизнь. Неужели парень, которого она буквально знает всего пару месяцев, равноценный обмен на это?       — Все границы ты создаёшь сама, Беллатриса, — медленно сказал он, хоть его слова и звучали мягко, но с неизбежным осуждением. — Ты строишь их вокруг себя, сковываешь себя ими. Не делай этого с Андромедой.       Она не могла не почувствовать, как его слова сжимаются вокруг неё, как кольцо, которое будто бы уже плотно село на её шею.       — Ты что, на её стороне? — она не могла поверить, что он может быть на стороне Андромеды, ведь…       Это было как удар по Белле. Он говорил так, как будто её убеждения были не более чем детской игрой, а её страхи и сомнения — чем-то ничтожным. Как будто всё, что она считала важным, было пустой тратой времени.       Том кивнул отрицательно, выпрямляясь, как всегда, плавно, уверенно, характерно только для него.       — Я на своей стороне. Просто она смелее тебя, — он говорил, как будто давал ей не просто совет, а фактическую истину. Как будто в этих словах не было эмоций, только чистая логика.— Все эти устои о чистоте крови, о том, что она не может быть с ним… это ерунда. Главное то, чего она хочет. Нужно брать то, что хочешь.       Она не могла сказать ничего, чтобы оспорить это. Она знала, что он прав, но эти слова были её слабым местом. Потому что, несмотря на то, что он говорил, она продолжала сомневаться, продолжала держать границы. Поступать правильно. Не брать, то что хочет она сама.       — Чего же хочешь ты? — её слова звучали отрывисто, как будто она искала ответ, который могла бы понять.       Он взглянул на неё, и в этом взгляде было нечто туманное, усталое, словно он сам больше не мог найти себя в этом мире. Ответ, который он дал, поразил её. Белла почувствовала, как что-то холодное и чуждое скользит по её спине.       — Уже и сам не Белла не сразу заметила, как начал падать снег.       Снежинки мягко опускались на его волосы, таяли, оставляя за собой маленькие капли.       Она резко выдохнула, и туман вырвался изо рта, окутывая их обоих невидимой дымкой.       Осторожно коснулась одной из капель, скользя пальцами по его влажным волосам. Потом провела рукой по его щеке, наблюдая, как Том медленно прикрывает глаза и чуть ближе прижимается щекой.       — Знаешь, мой отец, — начала она тихо, почти приглушённо, — он уничтожит всё это. Все их «хочу». Всё это счастье, в которое она верит… — тяжело выдохнула Белла, — потому что лучше ничего не хотеть. Всё равно всё отберут.       Она убрала руку, задумчиво рассматривая пустоту, где ещё мгновение назад касалась его кожи.       Том хмыкнул, криво улыбнувшись.       — Твой отец слабак. Он даже палочку нормально в руках удержать не мог, не то что что-то забрать.       — Он не слабак! Просто видимо он не ожидал, что на него нападет женщина, с которой он трахался. К этому сложно подготовиться, особенно в такой момент.       — Белла, когда ты уже поймешь, что ты можешь получить всё, что захочешь? — его голос был как ледяной ветер, не давший ей покоя.       Она обернулась, его слова, как укол, проникли глубже, чем следовало бы. Странно было думать, что когда-то, на этом же мосту, она верила, что никогда никого не полюбит. Тогда это казалось ей возможным, а теперь… она не была уверена ни в себе, ни в том, что ей действительно нужно.       — Поцелуй меня.       Она думала, Реддл не сделает этого. Хотя бы потому что это звучало, как приказ, а не как просьба. Его холодная натура, его манипуляции, всегда ставили её в тупик, заставляя сомневаться в том, что он может быть искренним в своих действиях.       Она закрыла глаза, будто боялась, что любое движение разрушит этот момент. Он не спешил. Каждый её нерв словно был настроен на него. Вся её решимость, весь ледяной гнев, который она собирала внутри, исчезли, будто растаяли под его прикосновением.       Он провел пальцами по её щеке, задерживаясь у её линии челюсти, чуть сжал, заставляя её лицо подняться.       Это успокаивало.       Как греть замерзшие руки у камина. Если бы он мог коснуться её сердца.       Хотя уже. Давно.       Когда он склонился ближе, Белла почувствовала его дыхание на своих губах. Оно было чуть прохладным, будто ветер, но как всегда с привкусом терпкой корицы. Этот момент длился, казалось, бесконечно, но потом его губы коснулись её.       Нежно. Почти осторожно.       Ей хотелось остаться здесь навсегда — в этом странном коконе из холода и тепла, боли и утешения.       Его губы были спасением.       Мост между её хаосом и его хладнокровием.       Его рука, всё ещё удерживающая её за подбородок, скользнула ниже, к её шее, задержалась там, как будто проверяла, дышит ли она ещё.       Она и сама не знала.       Она чувствовала, как будто сейчас её душа раскалывается на тысячи осколков, и он — единственный, кто держит её, чтобы она не рассыпалась окончательно. Почему-то каждый поцелуй с ним заставлял её чувствовать именно это — хрупкость и одновременно спасение.       Он медленно отстранился, аккуратно взял сигарету из её пальцев и глубоко затянулся, оставляя за собой едва уловимый шлейф дыма.       — Ты никогда не задумывался, что в тебе есть что-то большее, чем просто холод? — прошептала она, почти неосознанно.       Том молчал. Он изучал её, как будто видел впервые.       — Есть. Беллатрисса.       А потом его губы снова коснулись её — теперь уже настойчивее, требовательнее, как будто он наконец-то тоже решил, что готов потерять часть себя.       Возможно даже в ней.