Потерянный король придуманного королевства

      Дни тянулись мучительно медленно. Наверное, потому что теперь они с сестрами старались избегать даже самых случайных встреч, словно боялись дышать одним воздухом. Отравленным их секретами.       Белла всё чаще замечала, как они сидят в Большом зале, потерянные, уставшие, словно дети, которых оставили без ответов.        Их взгляды цеплялись за каждую сову, пролетающую над головой, ища хоть маленькую надежду. И сама она ловила себя на этом — не могла отвести глаз, затаив дыхание, надеясь, что вот-вот придёт письмо от матери. Письмо, которое могло бы прервать этот холодный застой, разрушить невидимую стену между ними. Но письма не было. И каждый день эта тишина между ними становилась всё тяжелее — как груз, который давил изнутри, не давая вздохнуть.       Ведь мать всегда умела мирить их в детстве — тёплым чаем, тихими разговорами, какими-то наивными, глупыми мирилками, которые, тем не менее, возвращали уют в их разбитый мир. Жаль, что теперь это уже не работало. Теперь всё было куда хуже — не просто детская ссора из-за игрушки, а глубокая трещина, которую не залечить парой слов и улыбок.       Но мать не писала. И значит, проверить, насколько этот идиотский вариант был единственным выходом, не было никакой возможности. Как будто она оставила их наедине с тишиной, которая тяготила сильнее любого крика.       А Белла так и не запомнила те глупые стишки из детства:       Я мирюсь, мирюсь, мирюсь… — и дальше всё растворялось в тумане забытья, словно стертое с памяти.       Всё, с чем она так или иначе соприкасалась, казалось, разваливалось на куски. И она сама давно бы развалилась, если бы не руки Реддла, крепко сжимающие её талию — те самые руки, которые она сейчас отчётливо ощущала. Теплые.       Ещё несколько минут. Ей нужно всего несколько минут, прежде чем уйти. Потому что если она выйдет из его спальни хотя бы на полчаса позже, коридоры уже начнут оживать, это станет слишком очевидной проблемой — и для неё, и для него, и для всех, кто только и ждёт случая прошептать что-то ядовитое за спиной.       Она лежала, вслушиваясь в его ровное, спокойное дыхание. Оно проникало в неё как успокоительное, вытесняя тревогу, смягчая страх.       Она пыталась дышать в такт — запомнить этот ритм, будто он мог защитить её в будущем. На случай, если когда-нибудь ей придётся дышать без него.       Вдох — четыре секунды.       Выдох — шесть.       Шесть дыхательных циклов в минуту.       Она повторяла.       Повторяла.       Повторяла.       Сейчас было около пяти утра. Сон так и не пришёл. Она боялась. Боялась уснуть и упустить хоть секунду.       Её пальцы скользили по его волосам, по линии скулы, по коже груди, замирая там, где билось сердце.       Она слушала.       Словно это был прощальный ритм.       Словно она уже знала — это конец. Почти. Почти прощание. И это чувство обжигало сильнее, чем всё, что она пережила раньше.       Странно, конечно. Ей всего семнадцать, ему — восемнадцать. Казалось бы, всё впереди — бесконечность, выборы, дороги, ошибки, чудеса. Столько мгновений, которые ещё не случились. Но внутри неё уже тлела тревожная мысль о конце. Не в будущем — сейчас. Будто ей оставалось жить всего несколько дней. Словно всё это: его дыхание рядом, его тепло, запах кожи, дрожание ресниц — вот-вот исчезнет. Растворится. И она останется одна. На сквозняке. В мире, где всё слишком реальное.       Она осторожно убрала его руку, мягко ускользая из объятий, будто из ловушки, которую сама же не хотела покидать. Но нужно. Так нужно. И тогда —       Его голос, полуночный, хриплый, до странности мягкий для него. Почти невозможный.       — Ложись… ещё рано.       Она замерла. Его голос был пределом её мечтаний. Не потому что он был особенно красивым, а он был — а потому что он был его. И в нём была нежность. Та самая, что почти никогда не прорывалась наружу. Та, которую он прятал ото всех, даже от неё.       Особенно от неё.       Нежность — редкий гость в его мире.       И она — она не умела с ней обращаться. Не привыкла. Наверное, никогда и не сможет.       Ей постоянно приходилось шептать себе: это временно. Как заклинание. Как защита от самой себя. Чтобы не раствориться в этом. Не привыкнуть. К теплу его рук. К ровному биению его сердца рядом. К мягкости его голоса, который становился её тихим спасением. Но страх был слишком живой. Не мысль, не ощущение — а что-то большее.       Тихое, цепкое, как тень. Оно сидело внутри и дышало ей в затылок, каждый раз, когда она пыталась выдохнуть.       А если всё исчезнет?       Иногда страх звучал, как её собственный голос. Иногда — как чей-то чужой.       Она начинала бояться тени в углу. Звука шагов за дверью. Своего отражения. Сама себя — пугала больше всего.       Но Белла боялась не потери. Не того, что всё закончится. А того, что останется потом. Пустота. Холодная. Вязкая. Молчащая. Без него. Без его темноты. Без этой странной, невозможной надежды. Без ощущения, что он рядом. Что она — не одна. Потому что с ним она была сильнее. Не лучше. Не правильнее. Просто сильнее. И только это имело значение.       Его пальцы сомкнулись на её запястье — крепко, но не больно. Просто так, чтобы она знала: он здесь.       Серебряные лепестки браслета впились в кожу, оставляя едва ощутимый след — холодный, почти символичный. Как клеймо. Знак, который останется даже тогда, когда он исчезнет.       А он уйдёт.       Конечно уйдёт.       — Мне пора, Том, — её голос дрожал слишком тихо. Словно извинение, за то, что вот так уходит. Словно она предаёт. Но она не хотела. Если бы всё зависело только от неё — осталась бы здесь навсегда. В этой тишине. В этих тенях. В этом его дыхании. В этом мире, где всё переставало болеть. Где можно было просто сидеть рядом и не бояться, что кто-то всё это отнимет.       — Не уходи, — сказал он.       Тихо. Без угроз. Без надменности. Просто просьба. Та, от которой становится тяжелее дышать.       Она слабо усмехнулась, не поднимая взгляда — знала: если встретится с его глазами, всё пропало. Всё забудется. Растворится здравый смысл, распадётся воля, и она останется. Останется, как всегда. Вернется к нему, в его объятия, потому что там слишком безопасно. Слишком хорошо.       — Уже пять… — голос был твёрже, чем сердце. Потому что сердце уже давно капитулировало. — Ещё немного, и по коридорам начнут бродить преподаватели. Я не хочу потом объяснять, почему выхожу из твоей комнаты. Особенно если это будет Слизнорт.       — О, Слизнорт с нетерпением ждёт твоей свадьбы, конечно же… — отозвался он, привычно насмешливо. Словно это всё просто игра. Просто шутка. — Забавно… Забавно…       Но в его глазах всё ещё пряталась та самая нежность, которую он не умел озвучивать. Она видела её. И это было хуже всего.       — Я не хочу об этом думать, Том, — выдохнула Белла, глядя в резко помутневшее окно. — Погода сегодня паршивая.       Слова о свадьбе отзывались тупой, вязкой болью, как будто невидимая рука тянула за внутренний нерв, который нельзя было вырвать.       Во рту будто появился привкус крови — терпкий, металлический. Может, она снова прикусила щеку. Слишком сильно. Слишком привычно. Чтобы чувствовать — нужно боль понятную. Прямую. Ту, что можно принять. Вот эту — можно. Эта — своя. Не такая страшная, как всё остальное.       Каждое упоминание о будущем, которое выбрали за неё, — напоминало, что этот момент заканчивается. И что ничто не вечно. Даже он.       Том потянул её к себе. Не грубо. Не властно. А так, будто и сам не знал, как остановить неизбежное. Как удержать её здесь ещё хоть немного. Его губы коснулись её. Тихо. Медленно. Словно он запоминал этот вкус. Словно тоже ощущал нависшую над ними безысходность, прощался, не называя это прощанием.       Его пальцы скользнули вниз по спине, мягко касаясь самого стойкого шрама — единственного, оставшегося от отцовского кнута. Он всегда находил его вслепую, как метку. И касался так, будто хотел переписать всё, что было до. Стереть чужое. Оставить только своё. И Белла бы поклялась своей жизнью, что ему это удавалось.       Он всё ещё продолжал накладывать на него чары. Ночь за ночью. Словно не просто заживлял кожу — а изгонял память. Пытался исцелить то, что уже не лечилось мазью Феникса.       Белла неохотно отстранилась. Медленно. Не потому что хотела. А потому что должна. Каждое движение было как предательство — не его, даже не своё, а этого момента. Тепла, дыхания, тяжёлой тишины, что сплелась между ними, словно невидимая паутина.       — Мне правда пора, — сказала она, почти извиняясь, голосом, в котором слились вина и усталость. И слабость — которую она больше всего в себе ненавидела.       — Знаю, — тихо, будто сквозь сон.       Он прикрыл глаза и провёл ладонью по лицу, как будто пытался стереть остатки себя настоящего.       Или, может, чувства.       Он не удержал.       Не настоял.       Просто отпустил.       Как всегда.       Как будто и не было в нём той самой нужды, которая гложет её каждый раз.       Потому что если бы он попросил еще раз…       Белла почти насильно собрала себя по частям — плечи, грудную клетку, дыхание, чувства — всё уложить в привычный порядок, всё упаковать внутрь, чтобы встать с этой кровати.       Это было тяжело.       Каждый раз.       Каждое утро, что она уходила. А уходила она теперь часто. За последние две недели они почти не просыпались по отдельности. И каждый раз, Белла боялась спать, чтобы успеть подольше понаблюдать за ним таким. Пока еще её.       Он потянулся к тумбочке — медленно, молча, как будто знал, что говорить сейчас не нужно. Поднял с неё какой-то лист — и левитацией подвёл к ней. Бумага мягко легла в её ладонь.       — Это билет. На турнир. Конец апреля. Надеюсь, ты будешь.       Белла опустила взгляд — плотная, почти шершавая бумага. С едва заметным розовым тиснением. Лёгкая, почти невесомая. Но почему-то от этого — особенно щемящая.       — Я приду, конечно, — кивнула она почти незаметно.       Достать билет на турнир было невозможно. Регулус уже месяц пытался заполучить один — для неё. Все раскупили ещё в октябре. Никто не хотел перепродавать, сколько бы она ни предлагала. А она предлагала щедро. Ей нужно было быть там. Ей хотелось его поддержать.       Она закусила губу.       Он хотел, чтобы она пришла. Он думал об этом. Он позаботился.       Это было… важно.       Слишком важно, чтобы говорить вслух. Но всё же…       — Как ты его достал?       Том слишком внимательно смотрел, как она сжимает билет. Как будто держит что-то действительно ценное. А это и было ценно. Для неё.       — Мне пришлось постараться, — просто ответил он.       Белла кивнула. Она не была уверена, что хочет знать, как именно Реддл получил этот билет. Её интуиция подсказывала — способ был точно хреновым.       — Ты как? — спросила она тише, чем собиралась, не поднимая глаз. — Готов?       Он пожал плечами. Легко, почти рассеянно.       — Не знаю. Думаю, что да. А там… хуй его знает, что они в этом году придумают. Слизнорт говорил, что в последний момент заменили организатора. И теперь все держат в тайне. Прошлый идиот выдал все задания преподавателю из Махотокоро. Типа какие будут твари. И теперь они вроде готовят что-то совсем иное.       Ей не хотелось, чтобы он знал, как сильно она переживает и жалеет, что толкнула его на это. Как бы там ни было, и каким бы ни был Том сильным волшебником — это всё равно было опасно.       Но Белла промолчала. Потому что знала и другое: скажи она хоть слово — он только сильнее упрётся. Он не терпел жалости. А тем более — страха за него. Он считал это слабостью.       Особенно если страх шёл от неё.       Она просто стояла, глядя на билет в своей руке. Сжимая его так, будто он мог что-то изменить. Хотя он ничего не менял. Просто давал возможность быть рядом. Смотреть. Следить. Если вдруг… что-то пойдёт не так.       Но она не позволяла себе думать об этом. Не сейчас.       — Ты справишься, — сказала она просто. Без пафоса. Без попытки утешить. Просто как факт. — Ты слишком много знаешь, чтобы не справиться.       Она хотела добавить а если не справишься — я буду рядом, но опять не сказала. Потому что это уже звучало бы как обещание.       А обещаний она теперь боялась.       Как и привязанностей.       Как и будущего.       Она просто посмотрела на него — быстро, мимолётно.       И спрятала этот взгляд глубже, туда, где хранила всё то, что нельзя было вслух.       Том усмехнулся — коротко, без настоящей радости, но с каким-то странным теплом.       — В этот раз не знания решат. Там будет чистая импровизация. А я, как ты знаешь, терпеть не могу, когда правила меняют в процессе.       Он замолчал, глядя куда-то мимо неё, будто на секунду выпал из настоящего.       — Но справлюсь, да, — добавил он. — Я себе уже всё разрешил. Даже проиграть. Просто чтобы не зависеть от этого.       Пауза.       — Хотя, конечно, никто не собирается проигрывать.       Белла посмотрела на него — этот момент напоминал ей, почему она вообще когда-то в него влюбилась. Он не был просто хорош. Он был опасно хорош. Слишком умный, слишком хладнокровный, слишком упрямый, чтобы сдаться.       И в этом был своеобразный наркотик.       — Если что — я тебя прикрою, — бросила она, легко, почти как шутку, чтобы не звучало слишком искренне.       — Прямо посреди международного турнира?       — Ага. Я поднимусь, прокричу Авaда и разбросаю всех их японских единорогов.       — Было бы эффектно, — усмехнулся он. — Особенно если учесть, что ты не знаешь Аваду.       — Ещё, — уточнила она.       И вдруг — почти одновременно — они оба чуть улыбнулись. Без злобы. Без яда. Просто… по-человечески. Такое с ними случалось редко. Но случалось.       Он хмыкнул, растягивая губы в пошлой, ленивой ухмылке — той самой, от которой у неё всегда сбивалось дыхание.       — Мне нравится слушать это от тебя, — сказал он, всё ещё лёжа на подушке, глядя на неё с прищуром.       — Ещё бы, — фыркнула Белла, с трудом удержавшись от усмешки.       Наверное, если бы она не стояла сейчас перед ним абсолютно голая, то, возможно, даже бы покраснела.       Но сейчас… сейчас между ними не было ничего, что требовало стеснения. Слишком много всего уже было.       Она отошла к креслу, где валялась её рубашка — выброшенная накануне, торопливо, в полутёмной комнате. Схватила её и начала неспешно застёгивать пуговицы. Каждое движение — как способ отвлечься.       — Ты придёшь вечером? На вечеринку, — бросил Том, не глядя. Его голос был рассеянным, как будто он знал ответ заранее. Или делал вид, что ему всё равно.       — Мне нужно приготовить зелье, — коротко отозвалась Белла. — Я и так опаздываю со сроками. Слизнорт влепит мне тролля, если не сдам вовремя.       Она натянула колготки — вяло, почти не глядя, как будто этот жест был автоматическим. Потянулась за юбкой, которая валялась у кровати. Молния в тишине прозвучала слишком громко. Резко. Почти обидно. Она сунула билет в карман, после чего разгладила складки на юбке, будто это могло её успокоить. Не могло…       — Как знаешь, — лениво сказал Том. В его голосе не было упрёка, только тихое напоминание, что он-то будет. Он щелкнул пальцами, и в воздухе появился портсигар. Достал одну, прикурил. Вдохнул. Задержал дым. Выпустил.       Белла застыла на секунду, глядя на него сбоку. Он сидел, откинувшись, будто ничто в этом мире не могло сдвинуть его с места.       — Если что — я помогу, — добавил он так просто, как будто говорил: чайник на плите.       Никакого давления. Только факт. Он поможет. Если она захочет.       — Спасибо.       Она не смотрела на него, когда говорила это. Потому что внутри что-то снова сжималось — от того, как просто он это сказал. Как будто всегда так и было.       Как будто между ними — это тоже навсегда. И буквально на секунду, на одно тик часовой стрелки, на один неосторожный вдох, она представила, как это могло бы быть в будущем, если бы было возможно…       Просыпаться вместе в доме с высокими окнами. Он — варит чёрный кофе, молча, как всегда. Она — листает газету, босыми ногами на холодном полу. Иногда они спорят. Иногда — читают одно и то же, вслух, по очереди. Он уходит в кабинет, она — в свою лабораторию, к своим зельям, к книгам. А вечером они снова рядом. Без обязательств. Без масок. Просто рядом. Иногда он прикасается к ней так, будто всё ещё боится быть нежным. Иногда она смеётся — не слишком громко, чтобы не спугнуть тишину.       Так.       И она тут же захлопнула эту дверь.       Жёстко.       Чтобы не разбиться о невозможность.       — Я пойду, — почти шепотом, чтобы не выдать себя голосом. Потому что не хотела. Потому что каждое утро, когда она уходила, было как микросмерть.       — Давай, — отозвался он. Без пафоса. Без удерживания.       Но Белла знала — он будет смотреть, как она уйдёт. Всегда смотрит.       И она будет чувствовать этот взгляд между лопаток — даже когда закроется дверь. Даже в коридоре. Даже у себя в комнате.

***

      Вечеринка проходила в заброшенном кабинете на третьем этаже. Какой-то парень из Райвенкло — Белла даже не запомнила имени — организовал всё только для своих. Не то чтобы это было чем-то редким: у таких вечеров всегда находился свой повод и свой инициатор. Люди тянулись к ощущениям, к запретному, к шансам побыть вне правил, пусть даже на несколько часов.       Том перехватил её между уроками — мимоходом, будто совершенно случайно, но Белла знала: случайностей у него не бывает. Он сказал пароль тихо, почти на бегу, будто бы просто делился чем-то незначительным.       — Если вдруг надумаешь — просто скажи его и заходи прямо в закрытую дверь, — и ушёл, даже не оглянувшись.       Никаких уговоров. Ни одной лишней фразы. Ни намёка на то, что он ждёт.       И почему-то именно это бесило её сильнее всего.       Она не знала, пойдет ли. Сомнение сидело внутри, как заноза, которую невозможно вытащить, не поранив кожу. С одной стороны — усталость, почти физическая, вязкая, цепляющаяся за ноги. С другой — привычка быть рядом, знать, где он, с кем он, чем дышит.       Наверное, Том останется там до конца. Проследит, чтобы всё прошло без проблем, кто с кем уходит, чтобы не было пьяных ссор или глупостей. Он всегда так делал — незаметно, спокойно, без лишнего шума. Держал всё под контролем, даже если выглядел так, будто ему всё равно. И, скорее всего, этой ночью они впервые будут спать не рядом.Мысль об этом почему-то щёлкнула внутри. Не громко, но ощутимо.       Если я не пойду — он обидится?       Если приду к нему в спальню без договоренности — это странно?       Она не знала. Не уверена была даже в том, чего хочет. Только ощущала, как эти мысли мешают идти прямо, как сбивают шаг, ломают дыхание.       Остановившись, Белла машинально помассировала виски. Голова гудела — не от боли, а от какого-то тяжёлого, свинцового напряжения, которое скапливалось весь день. Она пыталась вспомнить, что её так вымотало, и не могла. Вроде бы всё было как обычно. Но внутри — пусто.       И только когда вернулась в себя, заметила, что стоит у двери уборной на первом этаже.       Изнутри доносился тихий, дрожащий плач.       Миртл.       Белла закусила губу. Первой мыслью было — развернуться. Просто уйти, спуститься в подземелья, закрыться в спальне, зарыться в одеяло и сделать вид, что всё это не с ней. Может, взять книгу. Сделать вид, что будет читать. Она всё равно не прочтёт ни строчки.       Но нога не сдвинулась с места.       А рука почему-то сама потянулась к двери.       Толкнула.       Внутри было полутемно. Запотевшее зеркало. Капли на кафеле. Слабый запах сырости и очищающих заклинаний отдающих хлором. И она наверное сходила с ума, потому что слишком отдаленно, чувствовала аромат корицы.       Миртл сидела на полу, сгорбившись, прижав лоб к холодной стене. Тонкие плечи вздрагивали, и даже её обычно аккуратно заплетённые косички были распущены, слиплись и прилипли к щекам.       Такой разбитой Белла её ещё не видела. И от этого зрелища стало слишком плохо, потому что никто не должен быть один в таком состоянии.              — Привет, — негромко сказала она, стараясь не испугать. Осторожно присела рядом. Колени сразу же коснулись ледяной плитки. Влажный холод прострелил ноги, но Белла не шелохнулась.       Миртл не ответила. Только тихо всхлипнула. Лицо спрятано. Голова опущена. Руки — крепко сжаты в кулаки, ногти впились в кожу. Так, что на пальцах побелели костяшки.       — Что случилось, Миртл? — мягко, почти шёпотом.       Белла медленно дотронулась до её ладони. Осторожно сжала тонкие пальцы.       — Кто тебя обидел?       — Н-ни-ни… никто, — выдавила та. Голос дрожал. Как сломанная музыкальная шкатулка, у которого осталась последняя нота.       Белла мягко провела ладонью по её спутанным волосам, аккуратно приглаживая пряди, прилипшие к вискам. Пальцы зацепились за узел, и она осторожно его распутала.       — Хорошо. Тогда я просто побуду рядом. Можно?       — Можно… — почти беззвучно.       Они замолчали.       Где-то вдали раздался свист. Короткий, резкий — будто труба. Или кто-то спустил воду этажом выше. А может, просто послышалось. Белла чуть вздрогнула, подняла голову, обернулась — пусто. Уборная была той же, что и всегда: зеркала с разводами, серые плитки, неровный свет. Никаких теней. Только они вдвоём.       — Ты здесь одна? — всё же переспросила она.       — Одна, — повторила Миртл, снова всхлипывая.       — Ясно… — Белла кивнула, словно больше себе. — Мне просто показалось. Всё в порядке.       Она снова посмотрела на Миртл. Та сидела так же — сгорбившись, как будто сама себя обнимала. Щёки были красные, не столько от слёз, сколько от усталости. От того, что плакала слишком долго. Или… слишком давно. Словно не прекращала.       Трудно было сказать, сколько прошло времени.       Минут двадцать? Тридцать?       Белле казалось, что весь остальной мир ушёл на паузу.       Только тусклый свет, дыхание Миртл — прерывистое, но уже не срывающееся. И ледяной пол, к которому давно привыкли колени. Она не пыталась больше говорить.       И не ушла.       Просто осталась. Рядом.       — Просто… я всегда одна, — наконец тихо прошептала Миртл, глядя в одну точку на стене. — Все говорят, что я странная. Что я уродина. Я слышала, как они говорили за спиной. Даже сегодня. Я просто шла по коридору. Просто шла. Я ничего не сделала.       Белла кивнула.       — Люди бывают жестокими. Особенно, когда чувствуют себя слабыми. Или когда сами боятся, что будут непоняты. Это не ты странная. Это они — трусы.       Миртл ничего не ответила. Но она чуть придвинулась ближе. Чуть-чуть. Почти незаметно.       Белла сидела, слушала её дыхание. И впервые за весь день ощущала, что не убегает. Что делает что-то важное. Пусть даже маленькое.       — Белла, — тихо позвала Миртл, положив голову ей на плечо. Голос её дрожал, в нём было что-то болезненно-детское, словно она пыталась ухватиться хоть за кого-то, кто не исчезнет.       — Ммм? — откликнулась Белла, не двигаясь, позволяя ей остаться рядом. Она не смотрела на Миртл, просто слушала — так было проще.       — Ты когда-то любила кого-то?       Белла чуть напряглась. Вопрос прозвучал неожиданно — слишком прямолинейно, слишком честно для этой убитой временем и слезами туалетной комнаты.       — Конечно. — ответ был сдержанный, почти осторожный.       — Кого?       — Свою семью, — уклонилась она, не давая конкретики. Надеялась, что Миртл примет такой ответ.       — Нет… Я о парне. — уточнила та, и Белла почувствовала, как внутри что-то сжалось.       Она не знала, что ответить. Наверное, было бы неправильно признаться ей. Белла и себе-то не так давно смогла признаться в этом, да и то — не вслух, а где-то внутри, в тех пространствах, где правда была не так опасна.       А с Миртл… они были не друзьями. Скорее — соседками по одиночеству. Разделяли одни и те же холодные стены, одну и ту же тишину, прятались в этой уборной, когда мир казался особенно жестоким. Вряд ли это давало право на исповедь.       Поэтому Белла сделала то, что умела лучше всего — перехватила инициативу:       — А ты влюбилась? — спросила она, будто между делом. Плавно, мягко. Переводя внимание. Отвлекая от себя.       — Что это вообще? Влюбиться… Я не до конца понимаю, если честно. Белла улыбнулась краем губ.       — Это когда ты рядом с ним можешь быть свободной, собой. Когда тебе не страшно показывать свои слабости, глупости, страхи. Когда ты не боишься, что он осудит, оттолкнёт или посмеётся.       — Наверное…— задумалась она, хмыкнув, — я не боюсь, но я еще это не проверяла.       — Тогда и влюбилась, — спокойно заключила Белла, скользнув взглядом по трещине в плитке. — И кто он?       — Он… гриффиндорец, — ответ прозвучал будто с усилием. Словно Миртл боялась, что это уже само по себе преступление.       — Ожидаемо, — фыркнула Белла. — Храбрец, который вечно встревает в неприятности. Они такие.       — Нет, он другой. Он очень ответственный. Спокойный. Совсем не такой, как они, — Миртл говорила быстро, как будто защищала его от невидимого обвинения.       Белла задумалась.       Гриффиндорцы были, по её мнению, сборищем хаоса, шума и дурных идей. Чего стоил один Сириус — воплощённая катастрофа. Спокойный точно не про них.       — Не знаю таких, — честно призналась она.       — Это Римус Люпин. Староста.       — Ааа… Люпин. Да. Он хороший, —Белла кивнула. — Такой… правильный. И вежливый. Я его пару раз встречала в библиотеке — тихий, даже не дышит громко. Как будто боится нарушить воздух вокруг.       Миртл слабо улыбнулась. Почти благодарно.       — И что же ты плачешь? — спросила Белла чуть мягче, чем хотела. Без насмешки — скорее, с осторожностью. Как будто спрашивала: это сильно больно?       Хотя Белла и так знала: любить — это невыносимо больно.       Но, может, это только с Реддлом так.       Миртл, будто собравшись с силами, выдохнула:       — Потому что я не знаю, нужна ли я ему. Замечает ли он меня вообще. Или я просто… фон. Я не знаю, как быть… Такая глупость…       Белла чуть наклонила голову, прислонившись щекой к её волосам.       — Это не глупо, Миртл. Это просто… по-настоящему, — она говорила тихо, почти шепотом, как с испуганным ребёнком. — Ты не знаешь, как быть, потому что тебе это важно и ты боишься всё испортить.       — Угу, — кивнула Миртл, снова сдерживая подступившие слёзы. — Так ты… любишь кого-то?       Белла закатила глаза и с усмешкой буркнула:       — Тебе всё нужно знать, да?       — Ну да, — хихикнула Миртл, — хорошо знать, что кому-то ещё хуже, помнишь?       — Помню, — кивнула Белла и на мгновение замолчала. Она глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. Миртл не станет сплетничать, ей ведь просто важно услышать что-то живое, настоящее. — Да. Я люблю одного человека.       — Лестрейнджа? — глаза Миртл блеснули интересом.       Белла покачала головой.       — Нет. Не его.       — Но… вы же должны с ним пожениться. Вы красивая пара. И он тебя точно любит. Я это давно заметила.       — Такое бывает, — сказала Белла, чуть пожав плечами. — Наши чувства не всегда взаимны.       — А тот другой? Он любит тебя?       — Нет, — спокойно ответила Белла, глядя на трещину в кафеле. — Он никого не любит. Кроме себя самого.       — И зачем он тебе тогда?       — Потому что я люблю его. — Белла чуть склонила голову. — Вот и всё. Иногда причины нет. Или она есть, но не та, которую можно объяснить.       Миртл шумно выдохнула:              — Какая драма… Я так не хочу.       Белла засмеялась.       Это был настоящий смех — лёгкий, почти светлый, совсем неожиданный даже для самой себя.       Она не думала, что этот разговор сможет принести хоть каплю облегчения, но… почему-то принес. Возможно, потому что наконец смогла поделиться с кем-то тем, что давно носила внутри, не пряча и не прячась. Разделить с кем-то эту тайну.       Произнести вслух то, что до сих пор оставалось только в её мыслях: да, она любит Тома Реддла.       И в этот момент тяжесть немного спала.       Как будто сама правда вдруг стала чуть легче — не такой страшной, а просто настоящей.       — Да, драма — это моё, — усмехнулась Белла, слегка приподнимая уголки губ. — Но видишь, я не жалуюсь и не сижу, расплакавшись, в туалете, так что давай, прекращай.       Миртл надулась, но на её лице уже появилась тень улыбки — той самой, что появляется, когда боль становится чуть легче от понимания и поддержки.       — А он… этот безымянный, — задумчиво произнесла она, — он хотя бы знает, что ты его любишь?       Белла отвернулась, задержав взгляд на мерцающей воде в старой, облезлой раковине. Вода тихо капала, разрывая тишину лёгким эхом.       — Не знает. Я ему не говорила.       — Почему?       Белла пожала плечами, её голос стал чуть тише, почти безнадёжным.       — А смысл? — тихо сказала Белла, глядя в пустоту. — Это ничего не изменит. Он не тот, кто умеет любить. А я… я как ты знаешь обручена с Родольфусом. Так что, есть истории, которые попросту не могут иметь хороший конец. Моя — одна из таких.       И в этой уборной, пропитанной слезами, плесенью и чужими историями, на секунду повисло понимание. Две девочки. Две влюблённые, по-своему сломанные, но живые.       — А я бы на твоём месте сказала: вдруг он думает то же самое? Вдруг вы оба просто молчите и теряете время?       Белла усмехнулась — не язвительно, как это было бы раньше, например, в декабре, а с той усталой теплотой, что приходит, когда правда перестаёт колоть изнутри.       — Ни фига себе, какие у тебя мудрые советы, Миртл. Может, тебе стоит сменить плачевную карьеру на что-то полезное? Типа психомагии? — Белла встала, отряхивая складки юбки. — Подумай об этом. Ладно. Я пойду. Устала и хочу спать.       Миртл подняла на неё немного растерянный взгляд:       — А на вечеринку не пойдёшь?       — Не-а. Не хочу, — Белла пожала плечами, поправляя ворот рубашки.       Она уже стояла у двери, когда вдруг обернулась на долю секунды и сказала:       — И ты иди. Или спать, или в гостиную. Не стоит тебе одной тут находиться. А если кто-то, еще хоть раз, тебя обидит — найди меня. Я разберусь.       — Спокойной ночи… — чуть тише прошептала Миртл, и в этом голосе впервые за весь вечер не было слёз.       — Спокойной ночи, Миртл, — Белла едва заметно улыбнулась и тихо прикрыла за собой дверь.       Она двинулась вверх по лестницам, этаж за этажом, не торопясь. Решила: будет ждать Тома в башне старост, даже если это глупо. Даже если он не придёт.

***

      Том сбросил чары невидимости, как только убедился, что Миртл действительно ушла. Звук её шагов затих за дверью, и комната вновь погрузилась в безмолвие. Он выждал. Несколько секунд — не из осторожности. Из необходимости.       Вдох.       Выдох.       Перестань чувствовать.             Но приказы, даже самые чёткие, редко работали, когда он отдавал их самому себе. Особенно если дело касалось Беллатрисы.       Особенно теперь.       Теперь, когда он знал.       Он вздрогнул. Не от холода. От чего-то другого. Вязкого, раздражающего, липкого. Внутри. Что-то, что он не контролировал. И это злило.       Он сидел в полумраке, напряжённый, будто заминированный изнутри. Спина прямая, пальцы сжаты.       Слушал.       До самого конца.       Каждое её слово той девчонке. Каждый оттенок голоса. Каждую паузу. Как она говорила о нём. Он услышал это.       Чётко.       Она любит его.       Он выпрямился так резко, что спина хрустнула. Целый час просидел в одной позе.       Пиздец.       Он боялся даже пошевелиться, пока Беллатриса была в этой чёртовой уборной. Боялся себя. Не смел выдохнуть — чтобы не вмешаться. Чтобы не испортить. Потому что если бы он открыл рот — всё бы рассыпалось. Или вспыхнуло. Или взорвалось. А он не знал, что из этого хуже.       Она любит меня.       Он сжал зубы. Резко встал.       Она не должна.       Это… неправильно.       Глупо.              Необратимо.       Но разве не этого он так хотел?       Он прошёлся по комнате, как зверь запертый в клетке. Два шага — раз, два. Остановка. Поворот.       Лоб пульсировал. Сердце билось слишком быстро. Он ненавидел это. Ненавидел быть не в контроле.       Но Белла…       Она говорила о нём — так, как никто не смеет. Слишком мягко. Слишком по-настоящему. Как будто он не тьма. Как будто он — человек.       Он не человек.       Он никогда не был просто человеком. А она… она смотрит сквозь. Видит, чёрт бы её побрал. И если она правда любит… Он остановился у стены. Прислонился лбом к холодному камню.       Остыл.       На секунду.       Она любит меня.       Снова любит.       Он почти усмехнулся.       Тихо.       Без радости.       Без страха.       Просто усмехнулся.       Потому что теперь всё иначе.       Комната ещё хранила её запах — слабый, почти незаметный. Чистый, лёгкий, родной. Он чувствовал его кожей, впитывал в себя. Сейчас этот запах казался ему амортенцией в чистом виде — напоминанием. Как след её ногтей на его руках с прошлой ночи.       Он уставился в ту самую стену, у которой она сидела. И не знал, что делать.       Он резко выдохнул, будто сбрасывал напряжение. Он подумает об этом позже. Хотя бы после того, как отправит Василиска назад в подземелье.       Он прошептал. Под ногами с лёгким гулом открылась щель — люк в подземелье.       Василиск уже ощущал зов — его гладкое, покрытое холодной чешуёй тело лениво скользило из темноты, извиваясь по трубам, пока его голова не показалась в проходе.       Том осторожно поднял руку и коснулся холодных чешуек.       — Привет, дружок, — тихо прошептал он, почти ласково. — Привет.       И вдруг — скрип.       Слишком реальный. Слишком внезапный.       — Чёрт, забыла палочку, — раздался голос Миртл.       Том не успел ни подумать, ни отреагировать. Миртл вошла. И через долю секунды её тело рухнуло на пол — словно мешок, без единого звука. Пусто. Мёртво. Без шанса.       Она встретилась глазами… с тем, кого видеть не должна была.       Василиск.       Том застыл. Он даже не сразу понял, что происходит. Потом резко обернулся, глядя на неподвижное тело.       Пульс бешено колотился в висках, а в груди словно сжали железный тиски. Он стоял в оцепенении. Не от самой смерти. Он видел её. Не раз. Но от внезапности. От хаоса. От того, что не должно было произойти.       Он просчитал всё. Каждый шаг. Каждое движение. Каждую переменную.       Всё. Кроме этого.       Он даже остался здесь сидеть тихо, скрыв себя дезиллюминационным, потому что девчонка пришла как раз после того, как Том отпустил Василиска прогуляться. Он остался наблюдая за её рыданиями, чтобы Василиск её не сожрал, и из-за её забывчивости все пошло не по плану.       Глупая идиотка!       Впервые за долгое время — он чувствовал себя не богом, не творцом, не хозяином.       А просто… человеком.       Ошеломлённым, в шоке, с колотящимся сердцем.       И от этого было особенно тошно. Потому что он должен был контролировать всё. У него не могло быть права на ошибку. Точно не у него.       Том резко провёл рукой по волосам — слишком резко, бездумно, механически.       — Блять! Блять! Блять! — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы.       Посмотрел на тело. Небольшое. Жалкое. Очки слетели. Руки нелепо раскинулись, как у сломанной куклы. Он не шелохнулся.       Даже Василиск смотрел на него в ожидании, не понимая — продолжать или нет.       — Назад, — прошептал Том.       Чудовище поползло обратно в тоннель, послушное, смертоносное. Крышка люка с глухим стуком захлопнулась. Камень снова лег, как будто ничего не было.       Но было.       Он стоял над телом. И чувствовал, как внутри что-то растягивается. Не боль, нет. Не вина. Ему хотелось думать, что это было что-то другое. Более… древнее. Плотное. Как будто в его груди начинал жить кто-то ещё.       Он посмотрел на Миртл.       Её смерть…       Это была ошибка.       Видимо, эта жалкая девчонка действительно была чем-то важна для Беллатрисы. Он не мог в это поверить.       Том присел рядом, осторожно убрал волосы с её лица.       — Зачем же ты вернулась, глупая? Зачем? — прошептал он, голос дрожал, но слова звучали твёрдо.       Но…       Почему бы не использовать её? Сердце билось медленно, но в голове мысли шли одна за другой. Быстро, чётко. Как механизм.       Это… момент.       Смерть.       Намеренная или нет — неважно.       Он был рядом. Он стоял над телом. И он мог. Мог использовать это. Укрепить себя. Сделать шаг дальше.       Он вытащил дневник.       Пустой. Новый. Кожаный.       Обычный на вид.       Но в нём уже жил намёк на магию.              Он готовил его. Месяцами. Заранее. Долго.       Он открыл его.       Глубокий вдох.       Он уже знал, что делать.       Он начал заклятие. Голос был низким, глухим, но ясным.       Вокруг словно похолодало — воздух стал густым, почти осязаемым.       Комнату окутала тьма всех оттенков чёрного, плотная и вязкая, как живое существо.       Что-то внутри него откликнулось.              Душа… дёрнулась. Как мышца, которую рвут пополам.       Это было больно. Не физически. Иначе. Он застонал, почти упал, но продолжил. Он не мог остановиться.       И вот…       Готово.       Крестраж.       Он чувствовал это.       Дневник… задышал. Почти живой. Пульсирующий. Он закрыл его, медленно, бережно.       Он встал, отстранился от тела Миртл.       Повернулся ещё раз, чтобы просто взглянуть на неё в последний раз.       — Спасибо, — произнёс тихо. — И прости… Мне правда жаль, Миртл.       Он ушёл, чувствуя, как внутри что-то неотвратимо меняется — будто с каждым шагом он становился кем-то… другим.       Кем-то, кто уже, наверное, не тот, кого так безумно любила Беллатриса.       Но она оставалась прежней.              И, может быть, он тоже всё ещё… безумно.       Даже несмотря на разрыв души.