Потерянный король придуманного королевства

Большой зал с утра был какой-то взъерошенный, нервный и хаотичный. Студенты перешёптывались, испуганно осматриваясь по сторонам, словно где-то тут бродил тот сумасшедший, о котором писали все газеты в начале января, — убивший семью из трёх человек, свихнувшись. Честно говоря, она сейчас сама была близка к тому, чтобы кого-то убить…Прекрасный, бодрящий старт дня. Беллатриса села, как всегда, на своё место, отвоеванное ещё на первом курсе, и налила кофе. Глубоко вдохнула его горьковатый, спасительный пар. И, как бы мимоходом, бросила взгляд на противоположный угол стола. Туда, где его не было. Словно не доверяла своим глазам, хотя ещё в дверях она прекрасно видела, что его здесь нет. Пусто. И почему-то именно в такие моменты воображение услужливо подсовывало самые ненужные, самые беспощадные образы — те, от которых пульс вместо ровного «тук-тук» переходил на тревожное «всё плохо, всё плохо». Реддл никогда не страдал от недостатка внимания. Скорее уж — от его переизбытка. Хотя нет, она знала: Том наслаждался этим. Любил быть в центре, любил, когда на него смотрят, когда тянутся. Жизнь – это бесконечная премьера с ним в главной роли. В прошлом году она не раз замечала его с разными девушками. А ведь тогда он, вроде бы, был с Грейс. И вряд ли за две недели каникул у него произошла смена парадигмы. Скорее, просто она — надоела. Быстро. Как все остальные. Белла посмотрела на часы, висящие за преподавательским столом. Обычно к этому времени Реддл уже давно пил свой второй кофе и демонстрировал окружающим, что он проснулся не зря. Дерьмо. Его не было. Даже намека на его едкое присутствие. Что-то было не так, и это «не так» начинало бесить, потому что рушило её тщательно выстроенное утреннее равновесие. Её взгляд остановился на встревоженном лице директора, который обсуждал что-то со Слизнортом. Они явно были крайне недовольны — либо разговором, либо друг другом. Белла не могла разобрать слов, но беспокойство витало вокруг них таким жирным слоем, что его можно было нарезать ломтями и подавать на завтрак. Белла огляделась. Напряжение не ограничивалось столом преподавателей — оно растекалось по всему залу, как утечка газа. Не видно, но ощущалось кожей. Улыбки были приклеены Эпоксимис, разговоры — обрубки фраз. Кто-то говорил слишком громко, кто-то молчал с пугающей сосредоточенностью. Она уловила этот перелом почти физически — как момент, когда в комнате внезапно заканчивается воздух. Осталось только поджечь спичку и посмотреть на фейерверк. Ложки гремели о тарелки слишком громко. Кто-то чихнул — вздрогнули сразу трое. Девочка с рыжими волосами опрокинула стакан, и сок разлился по столу алой лужей, как кровь. Первокурсница, сидевшая рядом с Беллатрисой, уставилась на пятно, будто ждала, что из него вот-вот вылезет труп. Нарцисса и Андромеда смотрели в тарелки с такой сосредоточенностью, будто там отражалось их трагическое будущее. Взгляд, приклеенный к металлу был напряжённым. Белла уже почти открыла рот, чтобы выдать что-то вроде: Можете не пялиться так долго в тарелки, девочки. Ваше будущее всё равно несъедобно. Но сдержалась. Хотя, по её мнению, Нарциссе и Андромеде эта порция утренней иронии явно бы не повредила. Потому что весь этот фарс с обидами уже порядком надоел. Белла уткнулась подбородком в ладонь, задумчиво глядя в чашку. Она ждала его до трёх ночи. Сидела на краю кровати, босыми ногами касаясь холодного пола, вслушиваясь в каждый шорох за дверью. Он не пришёл. Только когда стрелка перевалила за три, в конце концов, она сдалась. Поднялась, поправила волосы перед зеркалом — зачем-то, и вышла. Она бы заплакала. Была готова. Веки жгло, в горле стоял ком, ресницы предательски дрожали. Но дьявольская тушь была не водостойкой, а она не хотела оставлять следов своего пребывания в его комнате, а отпечаток черной краски на подушке — слишком очевидный, слишком жалкий след расстройства. Да пошёл он! Она совсем с ума сошла. Дурочка. Решила, что он — её. Что он может быть чьим-то. Боже, Белла! Она закатила глаза, приговорив себя, и сделала еще один глоток горячего кофе. Ревновать Реддла – всё равно что ревновать общественную сову. Таких не держат в клетках, не сажают на жёрдочку. Они летают, куда хотят, гадят, где хотят, и возвращаются, только если им это очень удобно. А чаще – не возвращаются вовсе. И это не значит, что она расстроена. Это значит, что ей нужна новая, желательно водостойкая тушь. И, возможно, научиться не ждать. Когда Белле было лет пять, мама принесла сову — временно, на прокат. Их собственная болела, и нужна была замена. Белла, конечно, тут же влюбилась в концепт обладания. Белоснежная, молчаливая, гордая тварь. Она кормила её с руки, шептала ей по вечерам, сидела с ней у окна, надеясь, что та привыкнет. Что выберет её. Такой она ж была красивой. Сова сидела, высоко задрав клюв, смотрела искоса и молчала. Никаких чувств — только равнодушие в янтарных глазах. Ни одно лакомство, ни одно хорошая не зацепило её. Она просто была… не приручаема. Ничья. И когда через три дня окно оказалось приоткрытым — улетела. А Белла тогда стояла у того окна с протянутой рукой и дохлым мышонком в ладони. Глупая, с распухшими глазами. Всё ждала, что вернётся. Не вернулась. Почему-то вспомнилось сейчас. Реддл — он такой же. Только злее. И когти поострее. А в руке — уже не лакомство, а душа. И ведь, кажется, она знала это с самого начала. Белла тяжело вздохнула, когда рядом с ней уселась Опалия — с характерным утренним недовольством после вчерашнего и страдальческим видом. Та сразу потянулась к чайничку с кофе, дрожащей рукой. Белла увидела в отражении начищенного металла своё уставшее лицо — и пожалела, что не нанесла макияж. Выглядела она, мягко говоря, как человек, которого только что бросила общественная сова. Чёрт! — Я больше не пью, — пробормотала Опалия, уткнувшись в ладонь. — Белла, прошу… прокляни меня в тот же миг, как только я возьму в руки просекко. Серьёзно. Без суда и следствия. Просто — Ав… Она бы с удовольствием сейчас и вправду кого-нибудь прокляла — например, того, кто только что вошёл в Большой зал. Слишком потрёпанный. Слишком самодовольный. Слишком он. Волосы слегка взъерошены, на рубашке — неуловимая складка, будто он спал в ней. Но улыбка на лице была абсолютно трезвая. Холодная. Сдержанная. До жути раздражающая — потому что предназначалась не ей, а кому-то, кого Белла не видела. Она посмотрела в ту сторону, куда смотрел Реддл, но не увидела никого примечательного, кроме спящего, как бревно, Руквуда. — Ты не представляешь, какую вечеринку пропустила, — продолжала Опалия, не заметив, что Белла перестала ее слушать. — Мальсибер и Реддл нажрались так, что мы их едва узнали. — Она щёлкнула пальцами, как будто прогоняя особо дерзкий флешбэк. — К сожалению, обошлось без публичного позора. Я так надеялась, что Том, хотя бы, пустится в пляс нагишом. Но нет — максимум, начал часто улыбаться. И, ужас, шутить. Причем, представляешь… шутки были действительно смешные, — она закатила глаза, как будто это было личным оскорблением признать подобное. — А Оливер поссорился с Вивьен. Бедняжка. Так плакала. Надо же. Значит, он вчера напился. Белла не удивилась — скорее, отметила это как нечто необычное, но вполне логичное в контексте последних двух недель. Ему точно просто это всё надоело. — Интересно, — протянула Гринграсс,задумчиво, — что послужило поводом? Реддл ведь не из тех, кто теряет контроль без причины. И точно не из тех, кто ищет утешения в роксе. Белла пожала плечами. Искать причину в Реддле — занятие для наивных. У него их всегда двести. Хотя, он не из тех. Это правда. Если только… он не хотел забыться. А забыться — значит, было что забывать. Её к примеру. — Во сколько закончилась вечеринка? — спросила Белла, не сводя глаз с дальнего конца зала. — Я ушла почти самой последней… где-то около половины третьего, — Опалия дернула плечом и откинула несколько локонов с лица.— Дольше меня остались только Реддл с Регулусом и Мальсибером. Ну, думаю, к трём уже все спали в своих комнатах, — она фыркнула. — Удивительно, кстати, что никто не подрался. Только Оливер чуть не разрыдался, но это уже по традиции. Белла мельком взглянула на Реддла. Он уже занял своё место, склонившись к Джону и тихо с ним переговариваясь. Их взгляды встретились на секунду. Он кивнул. Почти незаметно. Но этого хватило. Внутри у неё всё сжалось. Белла уже была готова встать и уйти. Потому что по холоду в его глазах, по чуть вздёрнутому уголку губ, она поняла — он всё знает. Что она ждала вчера. И что никаких объяснений не будет. Просто он не захотел прийти. Просто нет — и точка. Белла почувствовала себя глупо. Как будто сама себя обманывала, веря в какую-то чушь, которую он не обещал. Отлично. Ещё одно лакомство для общественной совы. Пальцы легли на край столешницы. Кожа липла к прохладному дереву, ладонь вспотела, будто от жара, которого вокруг не было. Она уже дернулась, собираясь встать и сделать какой-нибудь абсурдно-резкий жест, демонстрирующий полное безразличие... Но в этот момент поднялся директор. Большой зал охватила тишина — жёсткая, обволакивающая, как ледяная вода. Дамблдор заговорил: — Я понимаю, что сейчас многим из вас страшно… — тихо, но уверенно. Слова будто проникали под кожу. — Прошедшая ночь оставила след. Он обвёл взглядом зал и казалось, будто видел каждого. — Я прошу вас — будьте осторожны. Не ходите в одиночку. Не покидайте гостиную после девяти. Пауза. — Избегайте теней Запретного леса — не потому, что там только опасность, но потому, что там… неизвестность. Учёба продолжается. И жизнь — тоже. Всё, что будет, мы встретим вместе. Он задержал взгляд на Белле. У неё пересохло во рту. Сердце стукнуло резко, будто развернулось в груди и ударило в рёбра изнутри. — Моё сердце с теми, кто знал Миртл. Она была… странной, да. Но именно в этой странности жило что-то по-настоящему светлое. Белла сидела неподвижно, словно застывшая. Воздух вокруг словно сгущался, становился плотнее, тяжелее. Ей казалось, что всё вокруг — звуки, движения, даже свет — замедлились, словно время растянулось до невыносимой длины. Она не могла понять, зачем Дамблдор сказал всё это именно сейчас. — И что случилось с Миртл?.. — вырвалось у неё само собой. Голос был чужим — сухим, обветренным, будто кто-то другой произнёс эти слова за неё. — О, ты ещё не знаешь? — с ленцой отозвалась Опалия, не отрывая взгляда от того же зеркальца с мерцающими звёздами фазаолуса. Она подкрашивала губы почти равнодушно, будто это была не её трагедия. — Её ночью нашли мертвой в уборной на первом этаже. Опалия пожала плечами. А Белле казалось, что голос доносится из глубины воды — глухо, искажённо, с задержкой, как будто слова плывут и растворяются, прежде чем достигнут сознания. Мир покачнулся — не резко, а как при толчке аппарации. В животе холодная пустота, будто дыра, как после падения. Мёртвая. Это слово застряло в висках. Звенело. Распирало изнутри. Вспышка. Плитка на стене. Холодный пол. Капля, стекающая по сливу. И глаза — расширенные, тёмные, будто из стекла. Белла моргнула. Тошнота подступила к горлу, заставляя судорожно глотать воздух. Она даже не была уверена, дышит ли. — Гойл наткнулся на неё. Захотел покурить — ну гениально, правда? — и попёрся в туалет для девочек по пути в подземелья, — Опалия фыркнула.— Говорят, он завизжал, как девчонка. Слизнорт аж в подземельях слышал его отчаянный вопль. У Беллы задрожали пальцы. Её рука всё ещё лежала на краю столешницы, но теперь будто больше не принадлежала ей — онемела. Она не могла пошевелиться. Она посмотрела на свои пальцы, словно хотела убедиться, что они на месте. Она ведь только вчера… Мирт улыбалась, когда Беллатриса уходила. Мёртвая. Слово ударило снова. Глухо, с гулом — как эхо, что пульсирует где-то глубоко внутри грудной клетки. Она чувствовала, как кто-то говорит — шепчется, двигается вокруг. Как кто-то зевает, как ложки вновь стучат по мискам. Всё продолжалось. А у неё — нет. Что-то разрывалось. Незаметно, без крика. Как ткань где-то внутри, по шву, по живому. Белла медленно убрала руку со стола. Под пальцами остался влажный, некрасивый след. Она чуть пошевелилась — но внутри будто что-то хрустнуло. Нечто едва уловимое. Как трещина по стеклу — тонкая, почти невидимая, но с каждым мгновением она ширилась. Белла сосредоточила взгляд на одной точке. На чёрной тени от кувшина. Маслянистая, размытая. Будто тень была глубже, чем сама поверхность стола. Тень будто жила собственной жизнью — дрожала и колыхалась, как зыбкое отражение боли и пустоты, охвативших её сердце. Она подняла взгляд выше. Реддл. Он выглядел так, будто вот-вот сорвётся с места. Скулы напряжены. Пальцы сжаты в кулак, и это был не просто кулак — это был способ не разнести тут всё к чертям. Глаза — адские, жёсткие. В них было раздражение, граничащее со злостью. Интересно, что его так разозлило? Смерть Миртл? Вряд ли. Скорее, то, что об этом говорят так громко и портят ему утро. — Андромеда, — прошипел он, не поднимая голоса. Бросил взгляд мимо Джона — вскользь, будто случайно. Сначала на Андромеду. Потом на Нарциссу. Больше ни слова. Но в его голосе было что-то такое, от чего мороз пробежал по коже. Холодное. Стальное. Очень личное. Андромеда моргнула — будто очнулась от внезапного осознания. На долю секунды её лицо исказило лёгкое замешательство — словно она поняла больше, чем хотела. — Белла, Белла, — чья то рука сжала её пальцы. Судя по короткому квадратному опилу в нюдовом оттенке, это была Андромеда. — Ты не дышишь, — прошептала она, наклонившись ближе. — Белла. Сделай вдох. Пожалуйста. Белла моргнула. Раз. Вдохнула. И только тогда поняла, как ноет грудь — будто тело кто-то выключил и резко включил обратно. Мир будто вернулся резким контуром. Звук. Свет. Шёпот. Она подняла глаза и встретилась с испуганными лицами сестёр. Нарцисса выглядела так, будто вот-вот расплачется. Белла перевела взгляд на Андромеду. Именно в этот момент та мельком, на долю секунды, посмотрела в сторону Реддла. И этого было достаточно, чтобы всё внутри снова сжалось. Но по-другому. Опалия справа цокала графином с водой о край кубка, словно это было самой трудной задачей в её жизни - налить воды. В конце концов она справилась с этим непосильным делом. — Возьми. Выпей, — скомандовала она, всучив кубок Белле в руки. Белла сделала глоток. Но там явно была не вода. Тыквенный сок — с явной горечью огневиски. Обжигающей, дымной, как зелье, приготовленное наспех. Слишком в стиле Гринграсс. Сообщить о смерти, подкрашивая губы.Вместо воды — протянуть огневиски. И ведь не скажешь, что не заботится. По-своему — даже слишком. Белла перевела взгляд на её лицо. Опалия крепко сжимала в руках серебристую фляжку, не отрывая от неё глаз. — Это же… не вода, — выдохнула Белла. Горечь уже растеклась по телу. — Что? — Опалия пожала плечами, даже не попыталась притвориться. — Аааа, ну, просто вода тут не поможет, — она медленно выдохнула. — С твоим оттенком лица ты бы сейчас грохнулась под стол. Так что — не благодари. Белла хотела возразить. Но не смогла. Потому что да — она действительно была на грани. Опалия села ближе, её юбка зашуршала о скамью. Мягко провела ладонью по волосам Беллы. Движение — неожиданно бережное. Не свойственное резкой натуре Гринграсс. — Что случилось? Ты из-за Миртл так расстроилась? — спросила Опалия тихо. Без подкола. Без фирменного насмешливого прищура. Белла кивнула. Шея будто задеревенела, но она заставила себя. — Я вчера видела её, — голос сорвался, но она продолжила: — Именно в той уборной. На первом этаже. Я возвращалась из лаборатории… — Она прикусила губу. — Видимо, это случилось после того, как я ушла. — Пауза. — Кто же мог такое сделать? Наступила тишина. Такая, в которой слышен шелест мыслей. Нарцисса сидела напротив, крепко сжав ладошки в кулаки. Потом наклонилась ближе, завела за ухо непослушную прядку. Её голос прозвучал глухо, почти шепотом: — Я… слышала утром разговор. Реддла и Мальсибера. Случайно, — она покраснела. — Я проснулась очень рано, а эти двое, видимо, до сих пор не знают о чарах уединения. Я застала их в гостиной. Они думали, что там никого. Нарцисса понизила голос ещё сильнее, зрачки расширились: — Они говорили, что в Хогвартсе живёт… что-то. Какое-то существо. Огромное. Белла напряглась. Особенно когда Джон растянул губы в слишком уж довольную, почти издевательскую улыбку и подмигнул ей. Где-то, очень глубоко в его зрачках, было что-то отдаленно похожее на извинение. Белла только сейчас поняла, что Регулуса за столом не было. — Вообще-то мы знаем о чарах уединения, — протянул Мальсибер. — Просто это не то, ради чего стоило заморачиваться. Подслушивать — плохо, Нарцисса. Нарцисса прикрыла глаза, будто молилась всем подряд. Такой алой была её кожа. — Да ладно, — вмешался Малфой. — Вся школа об этом треплется. Что тут такого, она просто услышала. Нарцисса виновато посмотрела на Мальсибера. — Простите, я правда не хотела подслушивать. Просто так вышло, я… — Ой, да ладно, Нарцисса, — перебила Опалия, как будто отмахнулась. — Все мы иногда грешим излишним любопытством. Так что — что было дальше? Нарцисса сглотнула, но продолжила. Их учили держать лицо даже тогда, когда хочется исчезнуть. — Оно охотится. Убивает… но только грязнокровок, — и ещё тише.— И если Дамблдор не решит это до конца недели — школу могут закрыть. Белла вздрогнула, услышав, как Том тяжело выдохнул. Это не к добру. Хорошо хоть, что большинство слизеринцев уже разошлись по лекциям — за столом остались только свои. Идея закрытия школы? Вот что его злит. Сворачивание планов. — Нарцисса, надо же, какая ты всё-таки чуткая, — тихо, почти лениво, но с ядом в голосе сказал Том. — Ещё утром подслушивала каждый шорох, будто от этого зависела чья-то жизнь. А теперь, когда рядом буквально задыхается твоя сестра — ты даже не заметила. Прекрасно расставленные приоритеты. Малфой дёрнулся. Он почти был готов возразить — заступиться. И Белле это даже понравилось. Впервые — хотел. Но Том бросил на него взгляд, и тот тут же стух, только недовольно поджал губы. Белла бросила на него взгляд. Покачала головой. — Том, — устало. — Не надо. — Ну да, конечно, — холодно, ещё колючее. — Они привыкли, что ты их защищаешь. А как доходит до тебя — они вдруг оказываются слишком заняты собой. Андромеда и Нарцисса напряглись. Белла заметила, как это их кольнуло. У Андромеды — резкий отблеск боли в серой радужке. У Нарциссы — побелели пальцы. Им было стыдно. По-настоящему. Опалия молча смотрела на Тома. Без усмешки. С вниманием, которого раньше в ней не было. И в ее взгляде мелькнуло что-то… похожее на одобрение. С Реддлом у них были странные отношения: они друг друга на дух не переносили, но уважали за одинаково дерьмовый характер. Белла это заметила. Не удивилась. Опалия всегда так считала. Не раз говорила: хватит, хватит тянуть их за собой. Что близость — не всегда оправдана. Что привязанность — не равна взаимности. Так говорили многие. Ну и что? Но Белла — не могла иначе. Опалия наконец цокнула языком. Медленно повернулась, облокотилась на стол, лениво выдохнула: — Школу не закроют. Не тратьте нервы. Дамблдор не идиот. Он уже наверняка понял, кто за этим стоит — и как с ним разобраться. Так что расслабьтесь. Больше никто не сдохнет. Ну, разве что по недосмотру, — добавила она, вставая и поправляя манжет белоснежной рубашки. — Ты идёшь, Белла? У нас сейчас ЗоТИ. Не хочу опоздать. Не хочу опоздать к Касу, — её губы растянулись в самой пошленькой из улыбок. — Да, идём, — кивнула Белла. Они шли по коридору медленно, будто таща за собой остатки разговора из Большого зала. Это было нечто, что не так легко сбросить, как надоедливую нитку, прицепившуюся к серой ткани плиссированной юбки, которую Белла только что сорвала. Казалось, каждое её движение давалось с усилием, будто внутри вместо тела была керамика с трещиной — достаточно сделать резкий поворот, и она разлетится на куски. Опалия первой нарушила тишину. — Почему он тебя защитил? — спросила она вдруг. Голос был ровный, спокойный. Без сарказма, без нажима. Почти… по-дружески. И Белла впервые словила себя на мысли, что они и вправду могли бы с Гринграсс стать ближе. По крайней мере потому, что та не раздражала её и не была из тех, кто тайно ненавидит и при первой же удобной возможности подсыпает в бокал проносное, блевательное или что-нибудь, что вызывает прыщи. Сегодня она в этом убедилась. Белла слегка повернула голову, но всё равно ощутила, как хрустнули позвонки — или, может, это был страх. Потому что это был опасный разговор. — Что? — Том. Почему он это сказал? Почему так вспыхнул, когда дело дошло до тебя? Белла замедлила шаг. Взгляд скользнул по холодной каменной стене, по магической табличке с расписанием — просто чтобы хоть как-то собраться с мыслями. Она не знала, как ответить. Или не хотела знать. В голове сейчас был такой катарсис, что сносное и убедительное увиливание просто не формировалось в коре. — Наверное, у него похмелье, — выдохнула она наконец, голос стал ниже обычного, усталым и тяжёлым. — Или просто хотел сорваться. Он умеет подбирать моменты, чтобы сделать больно сразу всем. Опалия фыркнула, сдерживая улыбку, которая точно говорила, что с ней это не пройдёт. — Ну да. Конечно. Всё просто. Помолчала. — Только вот не похоже это было на вспышку ради себя. Это было… слишком остро. Слишком в точку. Я даже не ожидала. А ты? Белла остановилась. Холод проникал в грудь и цеплялся за каждую мысль, не позволяя ей слететь на привычное, циничное «он просто мудак, Опалия». — Я… не знаю, — выдохнула она, чувствуя, как этот ответ делает ее на удивление голой. Она посмотрела на Опалию. Та, к удивлению, не смотрела на нее — разглядывала витиеватый узор на чугунных перилах лестницы. От этого Гринграсс казалась какой-то другой. Менее театральной. Более... настоящей, что было тревожным. — Ты ведь думаешь, я пустышка, да? — вдруг сказала Опалия, не оборачиваясь. — Болтаю, фыркаю, падаю на дурочку, всё превращаю в шутку. Особенно то, что касается меня. Белла думала именно так. Они почти не общались вне классных комнат — наедине, без игры и притворства. Обычно Гринграсс играла роль глупенькой блондинки. Белла догадывалась, что ей это просто нравится. Что это не настоящая она, а лишь образ, придуманный для общественности. Потому что у каждого из чистокровных был такой образ, за которым пряталось совсем другое естество. Так было проще и правильнее — так их учили лучшие гувернантки, которые брали двести галеонов в час. — Ну, — Белла пожала плечами, чувствуя, как напряжение в плечах немного спадает. — Иногда. Опалия усмехнулась. Но без привычного презрения. — А ты думала, я не вижу, как вы смотрите друг на друга? Белла застыла. Это было хуже, чем если бы ее прокляли Круциатусом. Будто кто-то сорвал с нее мантию-невидимку, которую она считала идеальной. Будто холодным лезвием разрезали тонкую ткань ее уверенности — и теперь всё наружу. Видно всё, что не должно было бы. А она этого не хотела. Она никогда особо не задумывалась, как их с Томом видят другие. Казалось, они достаточно хорошо скрывались — хотя бы потому, что оба были слишком отдалены от социальной жизни и имели слишком ограниченный круг общения, в котором и так все всё знали, даже если молчали. С этим она могла справиться, ведь ни Регулус ни Андромеда, ни Нарцисса даже если что-то и понимали, они бы никогда никому не сказали. Ей казалось, что другие — кто-то вроде Опалии — просто не замечают того, что между ними происходит, но Опалия смотрела на неё так, будто давно всё поняла. Не с утра. Не со вчера. А гораздо раньше. У Беллы пересохло во рту. Неужели она ошибалась? Неужели, несмотря на всё, кто-то всё-таки видел? Видел больше, чем следовало. Больше, чем позволено. Потому что Опалия, стоящая напротив, была явным доказательством того, что Белла ошибалась. Самое страшное — она не знала, что Гринграсс сделает с этой правдой. Промолчит ли. Скажет ли. Выждет удобный момент и подольёт в бокал что-то куда опаснее, чем зелье для прыщей. Потому что эти знания могли ранить. Сильно. Могли обрушить всё, что ещё держалось, на их молчании. — Я не слепая, Белла, — тихо продолжила Опалия. — И не глупая. Он не из тех, кто делает что-то просто так. И если он тебя защищает — значит, ты для него не просто лицо в толпе. Белла почувствовала, как напряглись плечи. Не потому, что это была ложь. А потому, что это звучало слишком… точно. Слишком близко. — Почему ты вообще мне это говоришь? — спросила она осторожно, инстинктивно ища подвох. — Потому что… ты мне нравишься, Белла. Опалия наконец повернулась. Улыбнулась чуть-чуть. Она тоже выглядела уставшей — будто, в конце концов, эта её маска дурочки, как и презрительная маска Беллатрисы, стоила слишком дорого. Не в галлеонах. В ошибках. В срывах. В том, как искажается суть, когда слишком долго играешь чужую роль. — Даже несмотря на твой характер, — добавила Гринграсс, делая это небрежно, но без осуждения. — А еще потому что ты сейчас выглядишь так, будто вот-вот рассыплешься. А я не люблю, когда люди рассыпаются. Это… некрасиво. Белла опустила взгляд, рассматривая затянутые шнурки на сапогах. Да, конечно. Всё дело в эстетике. Может, зря она так плохо о ней думала. Но разве это удивительно? Белла слишком хорошо знала: люди редко бывают теми, кем кажутся. Доверять — почти подвиг. Почти безумие. А безумия в её жизни и так хватало. Жизнь словно специально подкидывала ей такие уроки — один за другим. Миртл была одним из них. Больным. Неожиданным. Горьким. И теперь Опалия. Ещё один тест на вшивость, проверка, которую она боялась провалить. Но в глубине души Белла отчаянно хотела верить — хотела поверить, что это будет другой урок. Что ей можно доверять. Потому что так сильно хотелось иметь хоть кого-то, кому можно рассказать всё. Хотя бы чуть-чуть. Потому что с Регулусом всё было иначе. Она боялась говорить правду — не из страха осуждения, а из страха за него. Его тревога, его беспокойство — это была тяжесть, которую ей было слишком сложно нести. Реддл не был хорошим человеком. Он ломал её. Извращенно. Профессионально. Навсегда. А Регулус слишком часто видел её разбитой именно из-за Тома.Белла думала: однажды Регулус сорвётся. А с Томом никто не справится. Никто. — Ты удивляешь, — тихо констатировала Белла. И не потому, что хотела показаться мягче, а потому что по-другому не выходило. Слова словно застревали где-то в горле — непривычные, неловкие. Почти признание. Опалия чуть наклонила голову. На её лице снова появилась эта странная, неиграющая улыбка. Без шипов. Без привычной ухмылки. И Белла почти что привыкла к ней такой. Другой. Той, которая не стоит двести галлеонов в час. — Всегда рада. Лучше, чем разочаровывать, верно? Белла чуть замешкалась. Медленно повела плечами, будто сбрасывая с них остатки напряжения. Пальцы дрожали совсем чуть-чуть — почти незаметно. — С тобой… сложнее, чем я думала, — наконец сказала Белла. Слова прозвучали честно. Даже слишком. И она тут же пожалела, что не припрятала это признание для другого случая. Более безопасного. Меньше уязвимого. — О, я обожаю, когда это про меня говорят, — и звучало это так будто Белла только что ненароком поставила ей высшую оценку. — Лестно. И — справедливо. Белла вздохнула. Мельком взглянула на девушку рядом. Даже если это очередной урок. Пусть будет. В конце концов ошибаться тоже надо уметь. Они двинулись дальше. Коридоры становились всё тише — почти все ученики уже были в кабинетах. Воздух пах влажным камнем, чем-то терпким, горьким. Белла поймала себя на том, что впервые за последние часы ей стало легче дышать. Опалия бросила на неё взгляд сбоку. — Белла? — М? — Если он тебя обидит — скажи. Я врежу ему под дых. Ментально. Или нет — просто сварю зелье, от которого у него два дня будут чесаться уши. Улыбка сорвалась сама — короткая, будто случайная. Как и вчера у Миртл. Воспоминание слишком свежее, она ведь говорила что-то подобное Миртл. А сегодня Миртл мертва. И шутка, произнесенная Опалией, показалась Белле жутко черной и до отвращения жизненной. Потому что это был единственный способ говорить об опасности, не опускаясь до дрожащего шёпота Нарциссы. — Договорились, — тихо сказала Белла. Лишь бы не умереть этой ночью.

***

Он перепроверил каждый угол библиотеки дважды, убеждаясь, что она действительно пустая. После вчерашнего Реддл сам себе перестал доверять. В голове жгло от вчерашнего — убийство Миртл, этот дерьмовый шум, который поднялся по всей школе, и блядь, новость, что хотят закрыть Хогвартс. Сука, кто придумал это дерьмо? Осталось еще проверить запретную секцию, чтобы точно избежать сюрпризов. Свернул — направо, мимо стеллажов заставленных томами по трансфигурации, туда, где тускло горит факел, обозначая проход в Запретную секцию. Шаги отдавались глухо. Пустая библиотека, казалась вымершей, не из-за тишины, а из-за липкого, неправильного ощущения, потому что еще пару дней назад, Том со стопроцентной уверенностью мог сказать, что тут будет как минимум парочка студентов желающих уединения. После убийства Миртл в замке объявили усиленный контроль, и в этот раз, в отличие от других, это было не просто формальностью. Он видел лица преподавателей, слышал, как шепчутся. Понимал: если появится хоть намёк на ещё одну смерть — Хогвартс точно закроют. И вот это бесило. Потому что до окончания оставалось каких-то пару месяцев. И ему не хотелось проблем. В Запретной секции пахло пылью, старой кожей и магией, к которой давным-давно не стоило прикасаться. Вчера он был взъебан. Вытрахан этой ситуацией морально. Насквозь. Проклятая девчонка. Проклятая смерть, которая произошла не вовремя. Проклятая слабость. После того подслушанного разговора в уборной, он чувствовал, что именно к нему она захочет вернуться. Он тоже собирался вернуться к ней, пока девчонка не умерла. Но в этот момент, ебать, ему в голову пришла дикая мысль — сделать крестраж. Словно какая-то тёмная, скользкая тень обвила его целиком, задушила. Он понимал, что не может показаться ей таким — с этим черным дерьмом внутри, пожирающим его. Поэтому он не вернулся. Потому что всё пошло по пизде. А Белла не заслуживала дерьма с чужого стола. Том не мог позволить, чтобы она была рядом с… этим. С тем, чем он был в тот момент. С этим удушающим, холодным, обволакивающим… злом, которое было от него неотделимо, но которое он не хотел пачкать о нее. Поэтому пошёл на вечеринку. Просто, чтобы заткнуть себя. Отвлечься. И лучшим вариантом показалось напиться. Он не помнил, как именно, просто… требовалось слишком много огневиски и сил, чтобы не свернуть с пути. Не пойти к ней. Не рассказать всё. Не сорваться. А утром… Чёрт. Утром он увидел её. Разбитую. Такую, какой не хотел её видеть. Она должна была быть яростной, а не сломленной. Он почувствовал вину. Отвратительное, нелогичное чувство. А потом — ярость. Когда увидел, как она ломается, а рядом сидят её сёстры — красивые, воспитанные,но такие пустые. Нарцисса деликатно моргает, Андромеда делает вид, что ничего не происходит. Да она задыхалась, чёрт возьми! И когда она снова схватила эту паническую атаку — он почти сорвался. Он знал, что Андромеда умеет их распознавать.Они уже сталкивались с этим в декабре, перед Рождеством. Тогда ему захотелось схватить столовый нож и перерезать ей горло прямо на глазах у всех. Медленно. С наслаждением. Он не сдержался. Сказал вслух то, что подумал. И плевать, что это было на публике. Ему было всё равно. Потому что Белле было плохо. А она — единственная, чьё состояние вообще что-то значило. Он резко остановился. На секунду показалось — галлюцинация. Побочный эффект чёрной магии и литра огневиски, влитого в него вчера. Но нет. Она была настоящей. В самой дальней части запретной секции. Среди пыльных книг, до которых даже библиотекарша не добиралась. Белла сидела на полу, опершись головой о стеллаж. Свеча догорала рядом, тень от пламени подёргивала её ресницы. Дышала так, будто воздух рвался внутри на клочки. Он подошёл. Осторожно. Слишком хорошо знал, в каком хрупком сейчас она состоянии. — Здравствуй, Беллатриса, — на выдохе, слишком тихо, она даже не шелохнулась. — Привет, — шепнула она. Он присел рядом. Медленно. Так, будто боялся, что если пошевелится не так — она исчезнет. Между ними лежала книга, раскрытая на странице с заголовком «Патронус: вызов внутреннего света». Символично. Почти издевательски. — Не боишься? — Нет. Это чудовище вроде как только на грязнокровок охотится. Значит, мне нечего бояться, — голос тихий, почти потертый, как пергамент. В нем прозвучало фирменное «иди к черту со своим беспокойством». — Что случилось? — хрипло спросил он. Почти не узнал собственный голос, ставший на тон ниже, чем ему хотелось бы. — Просто устала. — Это из-за той девчонки? — Её звали Миртл. Он не ответил. Просто провел большим пальцем по ее щеке, убирая мокрую дорожку слезы. Жест был неожиданно ровным, без той хищной жадности, которую он обычно вкладывал в прикосновения. Белла молчала. Плечи всё еще подрагивали — не то от беззвучного плача, не то от усталости. От того, что внутри всё было стерто, как обложка старого, зачитанного учебника. Том видел: она будто старается держаться, но трещина уже пошла. Глубоко. И сейчас — еще немного — и всё развалится. Он не отрывал взгляда. Просто ждал. И в этот раз не торопил. Это давалось проще, чем с остальными. Он не любил медлительность. Но, видимо, еще не придумали такого, чего бы он ей не позволил. — Мне страшно, — выдохнула она. Словно из нее вырвали этот кусок гнилого нутра. Он не отреагировал резко. Только чуть заметно кивнул. Потому что да. Ей страшно. И это не слабость. Это когда всё рушится, а ты ещё стоишь, даже если не понимаешь, зачем. — Я… видела её вечером. Миртл. Перед этим. Она была такой… живой. Влюбленной. А теперь… — Белла зажала рот ладонью, подавляя всхлип. — Теперь она просто мёртвая. Как будто её и не было. Словно Хогвартс стал серее. Как будто какой-то цвет исчез. Навсегда. Том молчал, как будто удерживал то, что умел отбирать силой. Её покой, как минимум. И потому что да, стал, и потому что он знал, кто отнял этот цвет. И это была его вина. И он не мог сказать этого. Не мог сейчас. Да и никогда не сможет. — Смерть, — начал он, — не делает тебя ничтожнее, он немного отодвинул учебник. — Она просто вырезает тебя из мира, как страницу из книги. И если кто-то помнит, что там было написано — значит, ты остался. Хватит устраивать из этого драму. Белла смотрела в пол. Потом на него. Медленно. Словно боялась встретить осуждение. — Я боюсь, что сойду с ума. Что однажды проснусь — и вообще ничего не будет. Ни Регулуса, ни сестёр, ни родителей, ни тебя. Он вздохнул. Глубоко. Почти с болью. Она пугала его тем, что была его зеркалом. — Я никуда не денусь, — пообещал он. Это была самая большая, самая уродливая ложь из всех, что он ей говорил. И самая искренняя. — Но ведь ты всегда уходишь, — она посмотрела на него. Прямо. И там не было гнева. Только пустота. — Каждый раз, когда мне хуже всего — тебя нет. Я не могу больше так. Он кивнул. Один раз. Медленно. Потому что это правда. И потому что он никогда не умел по-настоящему быть рядом. А может, и не заслуживал. — А ещё… — она отвела взгляд. Голос стал тише, почти бескровным. Казалось, она на секунду забыла, где они и кто они. Словно треснула внутри, и вот сейчас — просто говорит, пока хватает сил. Как будто иначе сдохнет. Том уловил это. Тон, в котором было слишком много. Слишком честно. И впервые за всё их время он понял — она пускает его ближе. По-настоящему. — Я не знаю… можно ли доверять Опалии. Том молчал. Несколько долгих секунд просто смотрел на нее. Как на что-то редкое, чужое. Уязвимое. Он чувствовал, как его захватывает желание починить ее, и это было отвратительно. И только потом, почти лениво, фыркнул, не отходя от того что было слишком глубоко вросшим в него. — Она не дура. По-моему, Гринграсс искренна. Так что можешь. Он не добавил, что если та предаст, то он все решит. Ему хотелось, чтобы у Беллы был хоть кто-то еще на кого можно было бы положить. Не эфемерный, а живой и реальный. Помимо его самого. Помимо Регулуса, который все чаще был опорой для Джона. Не для неё. Проговорив это, он подумал, что сам не ожидал от себя такого. Обычно ему было похуй — кому и что Белла говорит. Кто рядом с ней. Но сейчас? Он был слишком близко. И слишком хорошо видел, как она сжимает пальцы, как подрагивают ресницы. Гринграсс. Он никогда не считал её идиоткой. Наоборот. Она слишком хорошо понимала, как устроен мир. И при этом — не играла по грязным правилам. Не была подлой, как Вивьен. Не была мстительной, как Грейс. Те воняют подлостью за милю. Гринграсс не жила тем, чтобы вывернуть чужое нутро наизнанку — просто ради зрелища. Она слушала. Смотрела. Никогда не лезла в стаю. Не поддерживала сплетни. Не визжала, когда кто-то ломался. Была холодной, чёткой, рассудительной. И, самое важное — не пыталась казаться лучше, чем есть. Он уважал это. Уважал, потому что это было эффективно. А эффективность, даже в дружбе, всегда ценилась им выше, чем эмоции. Том знал: если Белле и можно на кого-то опереться, то на Гринграсс. Не на Андромеду с её вечными колебаниями. Не на Нарциссу с её маниакальным стремлением выглядеть идеальной, пока всё рушится. Опалия хотя бы честна. Пусть и по-своему. — Если выбирать из всех этих глянцевых лиц — она единственная, кто не захлебнётся, если ты покажешь, какая ты на самом деле, — он скользнул по ней взглядом. — На неё можно поставить. Намного надёжнее, чем твои сестрички, которые даже не заметили бы, если б ты рухнула рядом. Он не хотел, чтобы это прозвучало как резкая правда. Это был не лучший момент. И всё же прозвучало. И она это поняла. Он бросил на Беллу взгляд. Она сидела молча. В глазах что-то дрожало. Что-то, чему не было названия. Усталость, наверное. Или страх. Или надежда, которую она себе не разрешала. — Знаешь, — добавил он уже тише. — Мне похуй, кто там кому что говорит. Но если ты решишь ей довериться — я не буду против. Она тебя не предаст. Белла не ответила сразу. Только сжала колени ближе к груди и чуть-чуть кивнула. А он всё ещё смотрел на неё. И почему-то в этот момент хотел убить вообще весь мир — лишь бы она не чувствовала больше то, что чувствует сейчас. — Мне просто… хочется, чтобы кто-то, хоть кто-то, не предал. Хотя бы однажды. Эти слова вошли в него, как нож. Глубоко. Без шанса вытащить. Он хотел сказать: у тебя есть я. Хотел пообещать, что будет рядом — даже если она выйдет замуж за этого выродка Лестрейнджа. Даже если уйдёт. Даже если всё разлетится. Она посмотрела на него. Прямо. Без прикрас. Без намёков. И в этот момент он понял — она отдала ему самое уязвимое, что у неё есть. А значит, он должен был либо беречь… Либо уйти. Но он не ушёл. Никогда бы не смог. — Ты умеешь вызывать патронус? Он знал, что не сможет его вызвать. Для этого нужна слишком чистая магия, слишком чистая эмоция, воспоминание. В нем не было такого, по крайней мере раньше не было. А учитывая отсутствие двух кусков души… Нет, он точно не умеет. — Никогда не пробовал. Слишком много возни ради света. — А я вот научилась. — Не удивлён, — отозвался он, глядя в её лицо. Иногда ему казалось, что Белла вообще не имеет права быть настолько сильной. Потому что это значило — ей придётся выживать. Без него. Без всякого вместе. Она была чертовски талантлива. Почти… почти как он. Совсем чуть-чуть не дотягивала. И то, не потому что не могла, а потому что Том не хотел этого. Потому что в ней ещё было что-то, что не изгрызла тьма. Что-то светлое, почти болезненное. И он… Он не хотел, чтобы она касаласьж этого другого. Не потому что считал её слабой. А потому что не хотел, чтобы ей приходилось. Иногда ему казалось, что Белла идёт за ним по той же тропе, только пока ещё не знает, куда она ведёт. И он молился, чтобы она не дошла. Молился себе. Чтобы у неё был выбор. Ведь для этого был он. Идеальная, отравленная альтернатива. И пусть так останется. Хотя бы ради этого мгновения. Ради таких пауз между разломами. — Покажи, — сказал он тихо. Не как приказ. Как просьба. Почти тронутая страхом, что, если она сейчас исчезнет, ему не останется ни света, ни шанса, ни причины держать себя в руках. Том внимательно следил, как она дрожащими пальцами тянется за палочкой из ореха. Взмах. Незаконченный круг. Из света вырвался силуэт — резкий, слепящий. Конь. Абраксанский. Массивный, как из её воспоминаний. И слишком живой для этой чёртовой мёртвой ночи. На секунду всё замерло. Даже воздух. В Запретной секции, где царила только грязь и древняя тьма, этот свет был самым большим нарушением правил. — Красивый. Похож на Грани, — сказал он тихо. — Да. Очень похож. Ты запомнил, как его зовут? Он промолчал. Он запоминал всё, что касалось её. Каждую деталь. Каждый взгляд. Даже мелочь, которую не должен был запоминать — тем более он. Но запоминал. Потому что память — единственное, чем он не умел управлять, когда речь шла о ней. Наверное, даже самый сильный обливиэйт не смог бы это вычеркнуть. Даже если бы он сам этого захотел. Даже если бы он сам прижал палочку к своему виску. И он всё ещё чувствовал тьму внутри себя. То самое. Тяжёлое. Но рядом с ней — оно становилось тише. Хоть на миг. Он всё ещё хотел её. И одновременно хотел спрятать от всего, чем сам стал. Он был чудовищем. Но ей этого не стоило знать полностью. Пока что. Он наклонился. Медленно. Уверенно. И поцеловал её, будто рвался сквозь неё к себе самому. Словно только через неё мог вспомнить, кто он на самом деле. Не нежно. Не мягко. А как будто в этом — всё. Гнев. Страсть. Вина. За всё, что между ними. Она ответила на поцелуй — резко, будто спасалась, будто шла ко дну. Патронус, освещавший их, исчез, не выдержав этой грязи. Пальцы вцепились в его рубашку. Он прижал её к себе, чувствуя, как всё внутри рушится к чёртовой матери, и это было лучшее чувство после разрыва души. Никаких обещаний. Никаких красивых слов. Только тела. Только то, что могло заткнуть боль хоть на мгновение. С другой стороны шкафа с грохотом посыпались книги — он задел край плечом, слишком резко, слишком жадно, будто даже стеллажи мешали быть ближе. И если бы не был так сосредоточен на том, чтобы оставить метки на её шее, наверное, почувствовал бы, как саднит треснувшая кожа на плече. Мелочи. Воздух был пропитан ею. Запахом. Теплом.Чистотой. Тихими рывками её дыхания. Ткань рубашки под его пальцами — тонкая, чуть мятая, горячая от её тела — раздражала до невозможности. Поэтому он потянулся к её палочке, почти машинально, разрезая шёлк, чтобы быстрее. Он всегда предпочитал портить, а не расстегивать. Быстрее. Чище. Необходимее. Её кожа на вкус — терпко-сладкая, как недоваренное зелье, как злость, как страх, как осознание того, что утро снова станет серым. Станет чужим. Без неё — даже если она рядом. Но сейчас — был только этот момент. Один. Долбаный. Миг. И в нём — они. — Том… — она прошептала его имя — впервые так, будто этим звуком пыталась удержать. Словно боялась, что стоит отпустить — и он исчезнет, как дымка. Том медленно вел ладонью по её ноге, обтянутой эластиком колготок, нащупывая ебанную резинку, резким движением стягивая её вниз. Она, почти в беспамятстве, ледяными пальцами, касаясь его торса и чиркая остриём ногтя по коже, расстегнула ремень, пуговицу и молнию. Смотрела так, будто умоляла, и Том мог поклясться, что её взгляд мог соединить в нём несоединимое. Том поддел край белья у ластовицы, провёл пальцем по голой коже — подразнил, толкнул, но не проник внутрь. Он никогда не делал так с другими. Он привык брать, а не отдавать — но сегодня всё было иначе. Казалось, он хотел извиниться — через прикосновения — за третий курс, за тот момент в начале года с Лестрейнджем, за ее отца, за Миртл. За то, что он существует. Это была извращенная, физическая компенсация. Он наклонился, провёл языком по краю её белья, пропитывая ткань слюной, делая трение скользким. — Да-да-да… — бессвязно прошептала Белла. Его любимый звук. Признание в поражении. Её пальцы скользнули по его плечу — там, где кожа саднила, и она вцепилась ногтями ещё крепче, заставляя его чувствовать всё на пределе возможного. Белла резко выдохнула, когда он вдруг отодвинул край красного кружевного белья и аккуратно, почти осторожно, ввёл палец внутрь, слегка согнув его. Этого было достаточно, чтобы она невольно приподняла бедра, поддавшись ему — как всегда. Ему казалось, что если бы он сейчас рассказал ей обо всём, что натворил, она бы даже не осудила и в её взгляде точно не было бы того, что он так ненавидел. Том медленно скользил языком вниз, к входу, потом возвращался обратно — горячо, влажно водил круги по клиторy. Она тяжело дышала, издавая больше сбивчивых звуков, чем слов, но в этих стонах точно было его имя. — Хорошо? — тихо прошептал он, едва разжимая губы. Пальцем медленно двигал внутри, наполняя комнату влажными звуками, от которых по коже бегали мурашки. Она кивнула отрывисто, будто никогда не имела контроля над собой. Том сплюнул на кожу сверху, и Белла дернулась от ощущения стекающей вниз капли. Он затолкнул палец внутрь, медленно, с нажимом — и мокрые звуки стали ещё громче, будто подчеркивали то, что между ними происходило не впервые, но будто впервые по-настоящему. Он смотрел на неё, будто запоминал — не глазами, а чем-то под кожей. И в этот момент ему почти стало страшно. Почти. Потому что ему пиздецки не хотелось чтобы это прекращалось. Ему пиздецки не хотелось чтобы когда-то вместо него самого над ней нависал так кто-то другой. И тогда он вошёл в неё быстро, слишком — как будто не мог иначе. Её ногти вонзились в спину одновременно со стоном, который был на грани всхлипа — острый, неразборчивый. Он хотел, чтобы она чувствовала — его, себя, момент. Хотел, чтобы она помнила, что жива, даже если это чувствуется как боль. И тогда он вжал бёдра до конца, хрипло выдохнув ей в шею. Не как утешение — как признание. Немое. Без слов. Только дыхание, кожа, биение вен. В тишине, между ударами сердца и её прерывистым вздохом, ему показалось, что этот миг — настоящий. Единственный. Их. И это всё было почти невыносимым. — Ещё, — прошептала она, тихо, почти на вдохе. Между поцелуями. Еле успела. Потому что он уже вжимался в неё сильнее — как будто услышал раньше, чем она сказала. Толкнул язык ей в губы, с жадностью, почти злостью, потому что ему в этот раз хотелось иначе. И начал двигаться быстрее. Глубже. Резче. Он повёлся. Конечно. Потому что только с ней он был таким — послушным. Послушным своей одержимости. Только она могла его так ломать — и он хотел этого. Том подхватил её под бедро, чтобы ещё глубже. Белла издала сиплый звук, и он коснулся губами её горла, где постепенно расплывалось розовое пятно — его метка, проникшая в кожу. Каждая фрикция — как гнев. Как попытка забрать себе хоть кусок её боли. Каждое её ещё — как удар. Он не знал, как это остановить. И не хотел. Белла громко хныкнула, когда он прижал её к холодной кладке камня, зафиксировав. Он не хотел делать ей больно, но, видимо, она сама хотела это почувствовать. И стал вбивать член меж согнутых ног с липким звуком. Поцеловал её рвано, ощущая, как внутри неё пульсировал его член, вводящий липкую жидкость внутрь с последними толчками. И это заставило его дрожать. Он выдохнул ей в шею, глухо, тяжело. Касаясь губами точки за ухом. Почти случайно. Почти намеренно. И не сдержался. — Ты ошиблась, — сорвалось. Шёпотом. Как проклятие. — Я не тот, кто любит только себя. Я дорожу совсем другим… просто ты этого не видишь. Он не посмотрел на неё. Не дышал даже. Потому что сказал это не ей — себе. Потому что если бы она сейчас поняла — всё бы рухнуло. А она не поняла. Была слишком безумна. Слишком потеряна в нём. И, наверное, слава богу. Он сглотнул комок в горле и чуть сильнее прижал её к себе, как будто так мог удержать это мгновение, чтобы оно не разбежалось по чертовому миру. И на секунду показалось, что он себя сдал. Почти. Почти вслух. Вдребезги. Как будто из него вырвало не фразу — часть души, которую он еще не успел разделить. Дыхание сбилось. Ему хотелось, чтобы она знала — сейчас, в этом запахе воска, в этих тающих тенях Запретной секции, он был её. Полностью и без остатка. Но завтра, с рассветом, всё может измениться. Всё может рухнуть. Он ненавидел эту мысль — ненавидел возможность потерять её. Он провёл рукой по её волосам медленно, будто боялся разбудить. Её глаза были прикрыты, дыхание становилось ровнее. И подумал: может, впервые в жизни этот секс — не просто про желание. Это было что-то большее. Что-то настоящее. Это было единственное место, где его тьма и её еще не потерянный свет могли существовать вместе. Что-то, что отдаёт вечностью.