Потерянный король придуманного королевства

      Атмосфера в их спальне стала менее тревожной.       Не спокойной — нет. Просто… не такой оголённой.       Андромеда с Нарциссой наконец начали разговаривать, и воздух перестал трещать, как провод с нарушенной изоляцией.       Словно кто-то убрал руку с выключателя, и напряжение в комнате сбилось хотя бы до уровня фонового гула.       Они говорили — осторожно, обрывочно, как будто проверяя, где током не ударит.       Фразы рвались на полуслове, перебивались молчанием, утыкались в многозначительные взгляды — но звучали.       И это уже было чем-то.       Потому что до этого были только тишина и зубы, стиснутые так, будто они старались не выплеснуть лишнее — не разбрызгать зло друг на друга.       Теперь — просто напряжение. Привычное. Родное. Как дыхание в темноте.       Белла лежала на кровати, уставившись в серые складки балдахина.       Она вела по ним взглядом, как по карте: изгибы, тени, пересечения. И ни одной дороги, которая бы вела к концу. Только круги. Петли.       Почему-то это её успокаивало.       В мире, где всё сыпалось, где неясность стала привычной, — в этих складках была закономерность. Тупик, но честный.       Она прикрыла глаза.       Я никуда не денусь…       Та ночь в Запретной секции…       Что-то в ней было другим. И в нём — тоже. Не мягче, не ближе. Просто… словно он с чем-то смирился. Принял. И она тоже — хоть на миг — перестала быть сильной, боясь показаться ему слабой.       Опалия тогда сказала, что она для него не лицо в толпе. И Белле хотелось в это верить. До дрожи в пальцах. До щемящей глупости. Изо всех сил. Потому что если не в это — то во что тогда?       Я никуда не денусь…       Не шепотом. Не в манипуляции. Не отстранённо.       Белла сжала пальцы на покрывале.       Насколько это было правдой?       Не для него — для неё. Может, он сказал это просто потому, что она рыдала. Потому что смотрела на него так, будто больше не за что держаться. Реддл не был из тех людей, которые утешают. Он просто этого не умел. Не мямли - это про него. Все будет хорошо - не его стиль.       И она, как последняя дурочка, до сих пор прокручивала это в голове.       Снова и снова.       Как будто если повторить достаточно раз — оно станет настоящим.       — Представляете, — лениво протянула Нарцисса, сидя по-турецки на кровати и расчёсывая волосы с той механической ритмичностью, будто это был не вечерний ритуал, а способ сохранить рассудок. — Сегодня в классе обсуждали, что родители массово шлют письма Дамблдору. Гневные. Булстроуды вообще прислали громовещатель. Спрашивают, почему это чудовище всё еще бродит по школе.       Белла тихо фыркнула — и не сдержавшись засмеялась.       — Ты чего? — протянула Нарцисса, точно подняв брови.       Она всегда так делала когда чего-то не понимала.       — Просто прозвучало так, будто они не про чудовище спрашивают, а про своего сына.       Нарцисса на миг зависла — и тут же выдала тихий смешок.       — А ведь он действительно тот ещё монстр, — фыркнула она, пожав плечами с таким видом, будто собиралась пожалеть, но передумала.       — До сих пор немного жалею, что тогда не врезала ему, — протянула Белла. — Хотя бы ради профилактики.       — Что было, то было, — вяло вставила Андромеда, не отрываясь от книги.       У неё это получалось с пугающей точностью: участвовать в разговоре и при этом читать, будто они у неё просто фоном.       — Но скажем честно, — продолжила Белла, — проклятье, которым он тебя тогда наградил, было впечатляющее. Гадкое. Но впечатляющее.       — Да… зеркальный голос, — вздохнула Андромеда, поморщившись так, будто снова его слышала. — Как вспомню — до сих пор вздрагиваю.       Три дня её голос звучал, как голос влюблённой идиотки.       Нежный, приторный, с мерзкой интонацией, от которой хотелось выдрать уши.       Что бы она ни сказала — голос тут же искажал фразу до бреда.       — Надеюсь, четырнадцатого февраля он не выкинет что-нибудь подобное, — зевнула Нарцисса. — Он же всё ещё сохнет по тебе. Представь, опять закажет песню купидону.       — Не надо, — буркнула Андромеда, прикрыв лицо книгой. — Я от той ещё не оправилась.       Купидоны и без того поют фальшиво, но тогдашний текст… Это было хуже Круциатуса. Хуже, чем проклятье акне. Хуже, чем завалить экзамен Слизнорта.       Стих был будто выдран из валентинки, написанной пятилеткой под принуждением изъятия всех детских благ.       Нарцисса, будто мысленно вернувшись в тот злосчастный февраль, вдруг запела. Голос у неё был слишком красивым — почти обидно красивым — для того ужаса:       — О, Андромеда, ты как комета, Летишь в грудную клетку — прямо! Тебя хочу, сильнее, чем конфету, Слюной стекаю — та-а-а-ю!       Белла уткнулась лицом в подушку, чтобы не захлебнуться от смеха, вспоминая бедного купидона, который сбился уже на второй строчке. Запнулся, как будто сам понял, во что вляпался. Но — пел. До конца. Как герой. Как мученик. Только его голос так дрожал, будто он пел смертный приговор самому себе.       — Если ты сейчас споёшь «ты — как слизень в тумане весеннем», я выкину себя из окна. Честно, — прошипела Андромеда и метнула в Нарциссу подушку с такой точностью, что Мальсибер бы хлопал стоя.       Нарцисса хохотнула так звонко, что подушка едва не сбила расчёску с её руки.       Этот позор тогда пели все.       Все.       Вся школа, как один большой хор, на все этажи, на всех факультетах, на всех переменах, пела:       — Ты — как слизень… в тумане весеннем…       У Оливера даже был самодельный значок с этой фразой. Кривые буквы, нарисованный слизень, и дождик сверху. Он светился в темноте. Уродливо.       Даже преподаватели переглядывались слишком подозрительно, когда кто-то случайно произносил имя Булстроуда — с тем самым интонационным ударением, которое уже само по себе вызывало нервный смешок.       Песня жила своей жизнью ещё недели три. Её перерождали в балладу, в блюз, в речитатив. Один мальчик из Хаффлпаффа даже играл её на арфе. В вальсовом ритме. Медленно. С чувством.       А Булстроуд…       Булстроуд окончательно слетел с катушек. Когда понял, что стал посмешищем. Что его поэма живёт, но не как что-то величественное, не как романтические признание в любви — а как гимн слизням.       И проклятие стало его местью. Ответом на то, что Андромеда не оценила, как он сказал, трепетный дар чистого сердца.       — Клянусь, в тот день я впервые поняла, что у меня аллергия на поэзию. Настоящая. Как на пыльцу, — простонала Белла, успокаивая смех.       Нарцисса всё ещё подрагивая от остаточного хохота, вытирала глаза тыльной стороной ладони:        — А ведь он потом всерьёз сказал, что вдохновлялся творчеством Мерлина. Если это правда — бедный Мерлин наверняка крутился в гробу как флюгер в ураган.       — Ещё одно слово, — процедила Андромеда, сжав книгу так, что та жалобно хрустнула, — и я наложу на вас проклятие слуха.       — Ох… как подло, — Нарцисса театрально приложила руку к сердцу.       — Такое, чтобы вы до конца жизни это слышали, — она сделала паузу, переводя взгляд с Нарциссы на Беллу. — Каждый вечер. И с коррекцией тембра под оригинального купидона.       Нарцисса подняла руки в жесте капитуляции, всё ещё посмеиваясь:       — Прости. Просто… это невозможно забыть. Оно как проклятие само по себе.       Это было… нормальным.       Такой простой вечер, не вымученный, без фальши. Белла вдруг поймала себя на том, что скучала по этому — по обычному. Никаких ссор. Никаких напряжённых взглядов. Все претензии и недосказанности растворились где-то между дурацкими песнями, и смехом, таким искренним, что перехватывало дыхание.       Мир всё ещё был жестоким. И опасным. Но в этой комнате, прямо сейчас — было тихо. И от этой тишины не хотелось бежать.       Пауза.       Тишина вдруг стала чем-то осязаемым — как если бы кто-то вылил её между ними и оставил.       Не угрожающая. Просто настоящая.       Ровно до следующего вопроса.       — Так что вы думаете? — тихо, почти неуверенно спросила Нарцисса. — Нам и правда стоит опасаться? Этого… чудовища?       Андромеда выдохнула.       Не раздражённо — нет. Просто… выдох. Как будто из неё вынули воздух.       — Будто чистокровным есть чего бояться, — произнесла она, вновь глядя в страницы.       Голос был ровный. Как гладкая поверхность воды. Ни дрожи, ни всплеска. И слово чистокровные прозвучало так, словно она — уже по ту сторону. И не хочет обратно.       Белла слышала, как шуршат страницы в её руках. Слишком резко. Слишком быстро. Книга то и дело хрустела на сгибах, будто пытаясь выжить в её пальцах. Белле казалось — ещё чуть-чуть, и она услышит, как рвется бумага.       Так, как рвётся терпение.       Или нервы.       И она знала: так звучит её предел.       Спокойный. Бесшумный. Почти невидимый. Но предел.       Не от бессилия — от страха. От этого пронзительного, вязкого ужаса, когда не знаешь, что можешь сделать, и не знаешь, что будет.       Тонкс был в опасности.       Мальчишка с грязной кровью и чистыми чувствами к Андромеде.       И если догадки окажутся правдой Если эта тварь действительно предпочитает тех, в чьей крови нет ни капли чистокровных извращений, тех, кого не трогали поколения браков по контракту и семейных традиций…       Тех, кто слишком чист именно потому, что не чистокровен.       Белла сглотнула.       Она даже не хотела представлять, что будет с Андромедой, если… Если с ним что-то случится. И ей было её жаль. По-настоящему. Без былого раздражения, без уколов — просто жаль. Потому что это было страшно. Потому что терять — страшно, даже когда ещё никто не умер.       Наверное поэтому, она попросила Тома следить за ним более тщательнее, чем за кем-либо из других учеников.       Потому что если Хогвартс кого-то заберёт — это не должен быть он.       Но последние пять дней — тишина. Подозрительная. Неправильная.Та самая тишина, что не успокаивает, а только сильнее давит на виски. Возможно, дело было в том, что профессора теперь дежурили в коридорах и днём, и ночью. Что старосты не спали вовсе. Том по несколько раз обходил каждый уголок Хогвартса, чтобы точно нигде никого не осталось.       Хогвартс будто вымер. Ночью — окончательно. А днём — просто делал вид, что жив.       Все были на нервах.       Все затаились.       Шёпоты. Бегающие взгляды. Никто не говорил вслух, но каждый знал — тишина не значит безопасность. Это просто передышка. Перед тем, как снова что-то случится.       — Но это ведь только догадка, что оно убивает только… — Нарцисса замялась, всего на секунду, но этого хватило.— …маглорожденных. Никто официально об этом не заявлял.       Андромеда вскинула взгляд от книги. Медленно, но резко. Как будто этот вопрос ей физически надоел.       — Нарцисса, ты же сама слышала Реддла и Мальсибера. Или не веришь собственным ушам? — устало бросила она, опуская глаза обратно в строчки.       Нарцисса поёрзала на месте, поправляя плед, будто тот стал ей неудобен.       — Но не факт же что они знают больше чем директор. Это просто разговор двух учеников.       — Поверь, Реддл не станет просто так болтать языком. Особенно о таком. Думаю, ему можно верить, — тихо сказала Андромеда.       И это было… странно. Слышать такое от неё. От той, кто обычно закатывал глаза, едва Том появлялся на горизонте.       И Белла… приподнялась. Медленно, не до конца — просто оперлась на локти, уставилась на сестру. Как будто ожидала продолжения. Как будто усомнилась в реальности сказанного.       Андромеда почувствовала её взгляд — и просто пожала плечами. Словно говорить больше не собиралась.       Но всё же выдохнула:       — Ему Слизнорт сказал. Когда Миртл убили… той ночью, я не могла уснуть. Была в гостиной. И когда всё закончилось — после поднявшегося шума — они беседовали. Реддл и Слизнорт. Я слышала. Всё. Они говорили про какую-то… тайную комнату. И что её открыл наследник Слизерина.       Белла нахмурилась. Осенью об этом только ленивый не трепался. Реддл — наследник Слизерина. Разве… это не просто слух?       Разве…       — В любом случае, — буркнула Нарцисса, снова беря расчёску, — я не собираюсь выходить из комнаты, пока эту тварь не поймают.       Звук зубцов, скользящих по волосам, стал чуть громче. Почти нервным.       — Странно, что мама так и не отреагировала. Вряд ли она не в курсе, — добавила она, не глядя на сестёр. — Это ведь не какая-то школьная драка. Это… смерть.       И это было действительно странно.       Что же там происходило дома?       Белла уже несколько раз пыталась собраться и позвать Кэйси, разузнать обо всем через неё, но каждый раз ей не хватало уверенности в том, что она сможет вынести услышанное.       Она боялась узнать правду. Боялась, что отцу стало хуже,что мама распадается на части под тяжестью всего, что происходит.       Поэтому она надеялась, что мама сама вскоре напишет. Потому что письмо от мамы — это совсем другое. И даже если в нём будут страшные слова, они будут обернуты в те самые невообразимые завитушки, которые способны хоть чуть-чуть смягчить их реальность.       Белла облокотилась о изголовье кровати, чувствуя, как локти начинают затекать от однообразного давления.       — Кто-нибудь писал ей? — наконец осторожно спросила Андромеда, отпуская учебник из рук и мягко откладывая его на тумбочку, будто извинялась за то, что ранее так издевательски листала страницы.       И в ответ на её вопрос — вверх почти одновременно взлетели три руки. Будто каждая из них хваталась за последнюю надежду.       Белла подняла глаза. Она писала уже трижды. Трижды. Но ни на одно письмо так и не получила ответа.       — Почему она не отвечает?.. — прошептала Нарцисса. Голос дрожал. В нём было больше, чем просто обида — что-то от глухого, тянущегося изнутри. — Неужели с папой всё так плохо?       Белла пожала плечами.       И в этом движении была почти отчаянная попытка убедить не только сестёр, но и себя.       — Если бы всё было действительно плохо… — тихо сказала она, — мама бы точно написала.       Но внутри продолжало что-то ворочаться.       Густо, неприятно, словно под кожей.       Молчание иногда страшнее любого слова.       — Кстати… — протянула Нарцисса, и звук расчёски, коснувшейся тумбочки, прозвучал в комнате как мягкая запятая. Не точка. Не восклицание. Просто… пауза. — будто отлунье в разговоре, которому вдруг стало тесно в тишине. — У кого-нибудь сбылось сентябрьское предсказание?       Андромеда вздрогнула.       Не резко — чуть заметный отголосок внутри тела. Белла уловила это по еле заметному движению плеча. По тому, как на долю секунды споткнулось её дыхание.       Она и сама совсем забыла об этом раскладе. О той беззаботной ночи, когда её единственной проблемой было побыстрее сбежать из дома… а теперь это казалось жалким капризом на фоне всего, что случилось потом.       Ей тогда выпала Луна.       И, пожалуй, всё сбылось. Даже больше.       Помолвка с Родольфусом, которую ей вручили, как проклятие в оправе из фамильного золота.       Предательство Леонардо.       Смерть Грани — как вырванный кусок изнутри.       Папа, который не помнит, как её даже зовут.       Смерть Миртл.       Том.       И всё, что шло за ним — медленно, мучительно, словно кто-то сдирал с неё кожу. Не в порыве — по сантиметру.       Страх, который сел под рёбра и дышал вместе с ней. Тяжело. Ритмично. Неотделимо. А порой он дышал вместо неё.       И каждый раз, когда Белла думала, что дно достигнуто — становилось глубже. И холоднее.       Она даже не знала, что могло бы случиться ещё.       И знание это — не утешало.       — Думаю, Луна значила, что я выйду замуж за Родольфуса, — пожала плечами Белла.       Она выбрала самый безопасный смысл. Самый приземлённый. Самый… удобный.       Словно заранее отстраняясь от того, во что не хотела вглядываться глубже.       — А у тебя? — мягко спросила она, переводя взгляд на Нарциссу.       — У меня… — начала она, будто снова тянула карту из колоды, зацепив ногтем воображаемый край. — Пятёрка кубков. Семёрка мечей. И перевёрнутое Колесо Фортуны, — она говорила медленно, провела пальцами по колену, будто ощупывая его целостность. — Пока ничего особенного. Но, может, просто не поняла. Или ещё не дошло… Или это было про папу, — добавила она тише. — Тогда… да. Тогда оно сбылось.       Тон у неё был не грустный, а скорее… взрослый. Такой, каким становится голос, когда уже не ждёшь, что кто-то скажет: всё будет хорошо.       Будто она наконец-то повзрослела, за тот месяц что они избегали друг друга.       И от этого Белле стало грустно. Нарциссе было только пятнадцать. Беллатрисе сейчас казалось, что ей так рано взрослеть.       Она перевела взгляд на ночник, что стоял между кроватями Андромеды и Нарциссы.       Маленький, круглый, цвета сливок.              Он пах слегка нагретым деревом и старым воском.       Свет был тёплый, немного пыльный, будто старое солнце заперли под колпаком.       Он рисовал мягкие тени на простынях, на локонах, на корешках книг.       Лёгкие блики метались по кружеву покрывала и задерживались в ресницах.       Он делал эту комнату — настоящей.       Такой, в которой можно дышать.       И Белле вдруг хотелось — отчаянно — чтобы этот момент замер. Чтобы он остался, как колдо, забытое в книге. И чтобы ни одна из них не знала, что будет потом.       Она посмотрела на Андромеду. Та сидела прямо, почти слишком. Будто она держала в себе бурю, но не знала, как — или когда — её выпустить.       — Андромеда? — позвала Белла тише, чем собиралась.       — Императрица, — ответила та. Без выражения. Словно заранее отсекая любые попытки обсуждать.       Нарцисса вдруг приподнялась, откинув за плечо прядь.       — Это ведь… плодородие? — чуть неуверенно сказала она. — Или… что-то про материнство?       — Или творчество. Забота. Земная энергия, кажется… — медленно добавила Белла. — Я, честно, не помню точно. Она с короной из звёзд, да?       Нарцисса кивнула, уткнувшись взглядом в ногти. Пальцы — аккуратные, ухоженные, но уже с одной сорванной кожицей у основания большого пальца.       — Иногда её толкуют как… то, что нужно защищать, — сказала она. — Или как ту, кто будет защищать. Даже если не готова. Даже если боится.       Белла перевела взгляд на Андромеду. Она всё так же молчала. Но теперь это молчание что-то несло. Как будто внутри неё уже шёл процесс. Не озвученный. Не оформленный. Но настоящий.       Повисла тишина.       Не звенящая, не глухая — живая. Как в библиотеке. Как в храме. Как в тех местах, где не говорят вслух, но слышно всё. Та, в которой каждый мысленно возвращался к своей карте. Тянул её снова.       Будто именно сейчас — только сейчас — предсказания начинали обретать вес.       Белла смотрела на сестёр.       На ночник между ними.       На свет, который не дрожал.       На собственные пальцы, сжимающие одеяло.       И вдруг поняла — предсказания сбываются.       Хотя раньше она в это совсем не верила. Считала — совпадения, образность, игра воображения. Но теперь… теперь что-то менялось. Просто сбываются они не так, как ждёшь.       Иногда — слишком буквально.       Иногда — слишком рано.       Иногда — слишком больно.       И хуже всего, когда сбываются именно тогда, когда уже ничего нельзя изменить.       Андромеда чуть заметно шевельнула пальцами — будто хотела что-то сказать. И не сказала.       Свет ночника дрогнул.       Но не погас.

***

      Боже. Ну как?!       Как она могла забыть об этом чёртовом задании по ЗоТИ?!       Доклад по… чём там?.. Ага. По существам, чьё происхождение затуманено магической мутацией.       Звучит как что-то, что пишется за неделю, не за двадцать с чем-то минут до комендантского.       Торн специально подчеркнул. Затуманено, как будто сам что-то знает, а ты — нет, и теперь сиди, ройся в двадцатитомниках до рассвета.       Белла крепко сжала ремешок сумки, будто это могло удержать паническую волну внутри.       Она даже хотела рассмеяться. Не получилось.       До комендантского — двадцать семь минут.       Голова уже перебирала варианты отмазок. Она могла бы заболеть или сказать, что доклад кто-то съел. Ну и, в крайнем случае, она могла бы умереть. Ужасные отмазки.       Она ускорила шаг, почти вбежала в холл. Скользнула мимо портрета с ворчащим монахом.       В голове шумело. Не от страха. От раздражения.       Она свернула к библиотеке. Пахло пылью, чернилами и чем-то сладким — возможно, кто-то тайком принёс пирог, ещё она отчётливо почувствовала запах вины.       Своей собственной.       Густой, вязкий, прилипчивый, как патока.       Не сбавляя темпа, она толкнула дверь. Та скрипнула — противно, как будто издевается.       — Серьёзно? — прошипела она и, не дождавшись ответа, зашла внутрь.       Библиотека была полупустой — двое старшекурсников тихо переговаривались, один первокурсник ковырял что-то пером в углу, как будто так рождаются шедевры.       Тусклый свет факелов отбрасывал длинные тени на пол. Всё слегка колыхалось.       Белла уверенным движением выдернула с полки тяжёлый том «Теории магических мутаций: от случайностей к кошмарам» — толстый, с облезшим переплётом, и почему-то с засохшим пятном — то ли мёд, то ли кровь, кто знает.       Она не стала проверять.       И юркнула между стеллажей. В самый дальний из углов, где всегда слегка сквозило. И было тихо. Такая правильная тишина — чтобы ругаться в уме и делать вид, что всё под контролем.       Она опустилась на стул. Скинула сумку. Развернула пергамент. Вытащила перо. Разложилась, как будто собирается не просто писать, а спасать мир строчкой за строчкой.       И начала.       Перо скользило, но рука дрожала.       Слова сливались.       «Существа с неустановленным… ха… статусом происхождения… классифицируются…»       Классифицируются. Зашибись.       — Ой, прости…       Чёрнильное пятно поползло по пергаменту, как зараза. Она медленно подняла глаза, морально готовясь кого-нибудь убить.       Перед ней стоял долговязый парень с вихрами и немного глуповатым выражением лица. Полувеликан с Гриффиндора. Он чуть сгорбился, как будто его уже наругали, а теперь он заранее извиняется за всё на свете. Виноватый до неприличия.       Но у него были добрые глаза.       — Не знал, что тут кто-то есть. Обычно я один в этом углу сижу.       Беллатриса чуть приподняла бровь и пару секунд просто смотрела.       Он не врал. Не строил из себя. Просто был. Весь — честный, открытый, слегка нелепый.       Она вздохнула. Указала подбородком на стул напротив.       — Садись, раз обычно.       — Серьёзно? — он аж просиял. — Спасибо!       И с какой-то искренней радостью уселся. Он начал доставать вещи. Аккуратно. Потом неаккуратно. Потом снова пытался быть аккуратным, но чернильница всё равно скатилась и он еле её поймал, издавая весь спектр звуков, которые можно издать молча.       Белла бросила взгляд на часы. Через девять минут Том, как всегда, сделает круг. Если найдёт — начнёт задавать вопросы. Если увидит её — вопросов не будет. Будет взгляд.       Он хуже.       А у неё — один абзац. И жирное пятно. И сомнительная компания.       Она помнила, как Том реагировал на этого мальчишку.       Хреново.       И не потому, что тот что-то сделал. А потому что… просто был. Слишком большой. Слишком громоздкий. Великан. А великаны всегда были не к месту. Их не понимали. А всё, что не укладывается в привычную форму — пугает. И если пугает — лучше оттолкнуть.       — Ты, это… — парень кашлянул. — Тоже домашку не сделала?       — Да, забыла, — коротко бросила Белла, не поднимая глаз.       — Я Рубеус Хагрид, — сказал он и, кажется, подумал, что сейчас будет рукопожатие.       Но не было.       Белла только глянула на него:       — Беллатриса.       — Красивое. Имя, в смысле.       Она не ответила. Только чуть сжала перо пальцами. Оно скользило по пергаменту.       Строчка. Ещё одна.       Буквы аккуратные, каллиграфические. Ровные, как будто у неё всё под контролем.       Но внутри — нет.       Внутри — тиканье.       Нарастающее.       Как будто вместо сердца — часовой механизм, заведённый на панике.       Тик.       Восемь минут.       Тик.       Четыре с половиной.       Пальцы стали ледяными. Воздух в библиотеке вроде бы тёплый, но ей холодно. Ровно настолько, чтобы хотелось обмотать руки шарфом и в то же время — сбросить всё с себя и бежать.       Мозг не думал. Мозг варился.       И вдруг…       Щёлк.       Факелы вспыхнули чуть ярче и погасли.       Белла вздрогнула — снова. Рука дёрнулась. Ещё одно пятно.       Великолепно.       — Не пугайся, — быстро сказал Хагрид. — Тут всегда так. Типа, сигнал — пора выметаться. Я тоже в первый раз обделался, если честно.       — Как мило. — Она достала палочку. — Тихо.       Она знала. Не из-за света. Не из-за проклятой сигнализации, которую библиотека включает каждый вечер. Не из-за шума. А из-за тишины. Потому что больше не было слышно пересудов старшекурсников сидевших через несколько стеллажей с книгами от них.       Паника пришла раньше. До того, как щёлкнул факел. Потому что она уже слышала его. Телом. Кожей. Позвоночником.       Как будто воздух стал тяжелее. Словно кто-то вылил в помещение ртуть. И дышать стало труднее, но ты не имеешь права показать это.       Как будто в комнате изменилось давление. Не громко. Просто — щёлк, и мир уже не тот. Он наклонился. Он замер.       Как будто время пошло не так, как должно. Секунды вытянулись. Или наоборот — сжались. Ты теряешь ощущение настоящего. Потому что он рядом.       Как будто у времени появились шаги. Медленные. Уверенные. Идут по тебе. Не спешат. Потому что знают — ты уже слышишь. И в этот момент всё замирает.       Ты — как книга, которую открыли не на той странице.       И осталось только одно — не дышать.       Она подняла палочку — быстро, уверенно, будто делала это сто раз.       — Знаешь, я… — начал Хагрид.       — Чшш!       Дезиллюзионные чары легли сразу. Без вспышек, без свиста. Просто — как лезвие под кожу. Холодной волной прошлись по позвоночнику, будто капли дождя пролились прямо под ворот рубашки. Ткань потемнела, исчезли контуры.       Хагрид ойкнул, но тут же зажал рот рукой.       Хорошо хоть сообразительный.       Пространство дрогнуло. Словно кто-то натянул между ними и остальным миром тонкую, едва уловимую плёнку. Мир стал глухим. Пустым. И затаился.       Белла даже не посмотрела на него — на мальчишку. Он, кажется, перестал дышать. А её дыхание сбилось.       Из-за книжного шкафа появился Реддл. Высокий, в идеально сидящей чёрной мантии, с серебряным значком. Он шёл неторопливо, как будто просто делал круг. Но в его взгляде — скука, натянутая поверх чего-то острого.       Он мазнул глазами по ряду. И остановился.       Он не смотрел прямо. Но Белла знала — он знал. Он всегда знал. Будто что-то уловил. Может — взгляд. Может — запах. А может — просто её.       Белла прижалась к спинке стула, не дышала. Рука сжимала палочку так, что затекли пальцы. Мозг кричал: просто сиди, просто не дёргайся, просто будь воздухом.       И в этот момент — он едва заметно потянул уголок губ вверх.       Почти неулыбка.       Почти насмешка.       Почти: Я тебя вижу.       А потом пошёл дальше.       Медленно.       Точно зная, что за его спиной всё ещё смотрят.       Дверь в дальнем конце библиотеки хлопнула. Очень тихо. Но всё равно — как выстрел.       Белла выдохнула. Не громко. Не сразу. Так, будто возвращалась из-под воды, где держалась дольше, чем могла.       — Офигеть, — прошептал Хагрид. — Это ж ты сама наложила? Или это типа родовая штука?       Она опустила палочку, чары растворились, как дым. Мир снова стал обычным. И тишина — теперь настоящая.       — Это типа «я не хочу, чтобы нас поймали», — коротко бросила она, снова уткнувшись в пергамент, будто ничего и не произошло.       Только пальцы всё ещё дрожали.              Наверное, он убьёт её. Позже. Не сразу. Потому что тогда, когда он сказал, чтобы она не ходила после отбоя — это был не совет. Это был приказ. Мягкий. Спокойный. Но всё равно — приказ.       — Ну ты даёшь, — сказал Хагрид, восхищённо. — Я бы обделался.       — Спасибо за подробности, — пробормотала она, даже не глядя.       Перо снова коснулось бумаги. Но в груди всё ещё щелкало — как затвор.       — А ты не боишься? — спросил он тише. Уже без попыток шутить. Как будто теперь можно говорить по-настоящему. — Ну… вот этого всего. Чудовища. Того, что происходит.       Она на секунду зависла. Перо замерло на полуслове.       — Нет, — сказала Белла. — Я больше боюсь не сдать работу.       И она не шутила.       Но всё равно — машинально — глянула на браслет на запястье. Усыпанный серебряными розами. Протеевы чары на нём слегка пульсировали. Как сердце. Как напоминание.       — А ты? — спросила она. Внезапно. Без причины. Просто… вырвалось.       — Боюсь… — честно сказал он. — Но профессора Слизнорта боюсь сильнее.       Она слабо улыбнулась. Впервые за весь вечер.       — У тебя странные приоритеты, Рубеус.       И снова склонилась над пергаментом. Словно всё вернулось на круги своя. Но воздух изменился. Теплее стал.       Он начал шуршать своими листами. Что-то чертил, что-то писал. Белла не смотрела — но чувствовала: он теперь сидел тише. Не дёргался. Как будто боялся испортить эту… штуку. Их молчание.       — Ты не такая, как все говорят, — пробормотал он вдруг. — Говорят, ты злая.       — Я просто не разговариваю без повода, — ответила она, по-прежнему не поднимая глаз.       — А сейчас?       — У нас повод, — она кивнула на пергамент, где чернильное пятно съело полстроки. — Совместная трагедия. Потеряли целый абзац.       Хагрид захихикал. Тихо. Смешно. Как ребёнок, которому впервые разрешили с кем-то сесть за один стол.       — Спасибо, — сказал он вдруг.       — За что?       — Что не выгнала. Ну… ты же могла. Обычно гонят.       Она не оторвала взгляда от текста. Но в голосе было что-то мягкое.       — Не за что. Просто… — сядь уже нормально. Ты весь стол трясёшь.       Он заулыбался — осторожно, будто боялся, что улыбка всё испортит, и сдвинулся, поправил локти, поджал ногу. Теперь стол не трясся.       Белла продолжала писать. Но где-то на краю сознания уже крутилось:       Ты не такая, как все говорят.       Да, конечно. Она всегда не такая, как все говорят. Только говорят — громче. Всегда громче.       Говорят, что злая. Что высокомерная. Что с ней лучше не связываться. Она привыкла. И, наверное, так было правильно.       Так и должно было быть.       Пусть боятся. Боятся — значит, держат дистанцию. А дистанция — это уже почти покой.       Белла вывела на пергаменте слово «амфисбена» — слишком красивое название для существа, у которого две головы и ни одной цели.       — Я правда не думаю, что ты злая, — вдруг сказал Хагрид, будто прочитал её. — Ты… просто как будто не любишь всех заранее.       Она подняла глаза. Улыбки не было, но и злости тоже. Только тень на губах и усталость в зрачках.       — Может, я просто не трачу время на людей, которые не стоят его.       — А я стою?       — Не знаю. Пока не мешаешь.       Он снова заулыбался. Такой весь… тёплый. Неосторожный. Белла посмотрела на него чуть дольше, чем нужно. Впервые — по-настоящему.       — Ты слишком добрый для этой школы, Рубеус.       Он замер. А потом пожал плечами:       — Может, и так. Но кто-то же должен.       — Знаешь, — медленно сказала она, вернувшись к письму, — в каком-то смысле, тебя больше надо бояться, чем меня.       — Почему?       — Потому что ты всё равно идёшь к людям, даже когда страшно. И таким, как ты, чаще всего и ломают сердце.       Он притих.       А Белла… Белла снова писала. Но уже легче. Паника ушла. Остался просто — вечер. И целая ночь, чтобы дописать про мутации.       Видимо, Белла тоже мутировала.       Незаметно для себя.       Она снова посмотрела на Хагрида. Он что-то усердно выводил в пергаменте. Брови нахмурены. Кончик языка прижат к верхнему небу.       Они были из таких разных миров. Настолько, что между ними не должно было быть ничего общего.       Но сейчас — они сидели за одним столом, в одном пространстве.       И этого было достаточно.       — Всё? — спросил он спустя какое-то время, неуверенно глянув на её пергамент.       — Почти, — ответила она. — Осталось соврать про выводы и оформить сноски.       Он кивнул, будто понял. Хотя, конечно, не понял. Но очень хотел понять — и в этом было что-то… тёплое.       Часы на стене издали негромкий щелчок — ровно в полночь. Они оба вздрогнули, как будто звук ударил в позвоночник.       Белла свернула пергамент. Аккуратно. Пальцы всё ещё чуть дрожали — остаточно. То ли от письма. То ли от того, что она знала: в гостиной её ждёт Реддл.       Она встала первой. Медленно. Сдержанно. Словно не хотела нарушить эту странную, хрупкую тишину между ними.       Хагрид тоже поднялся, задел локтем край стола. Чернила качнулись.       Он извинился шепотом.       — Не переживай, — сказала Белла. — Эта ночь уже испорчена. Сложно добить.       Они вышли вместе. Прошли вдоль стеллажей. Мимо кресел. Библиотека была слишком пустующей. Слишком тихой. Непривычной.       — До завтра, — сказал он.       — Может быть, — ответила она.       Он чуть задержался, прежде чем уйти в сторону башни. А она осталась. Ещё на мгновение.       Посмотрела на витраж — в темноте он был чёрно-серым, как пепел после фейерверка. Потом подняла взгляд вверх, будто что-то пыталась рассмотреть сквозь потолок, и выдохнула.       Очень тихо.       Как будто возвращалась из чего-то.       И теперь снова была собой.       Она ушла.       Шла по коридорам, стараясь дышать тише, будто сама становилась частью этих стен. Каждый шаг отзывался гулкой пустотой, точно сам замок затаил дыхание. Ни души. Ни звука. Только отблески тусклых факелов, чадили, как умирающие звезды. Свет цеплялся за стены, словно не хотел умирать — но всё равно сдавался. И за его пределами тьма казалась не просто тенью — она была живой. Настороженной. Голодной. Готовой сомкнуться над ней, как пасть.       Она пожалела, что Том её не поймал, там в библиотеке. Что не потащил за собой. Сейчас она бы не сопротивлялась. Сейчас ей было страшно.       Позади, где-то за углом, раздались шаги.       Чёткие. Размеренные. Как приговор.       Сердце дёрнулось.       — Слизнорт… — выдохнула она почти беззвучно. — Чёрт…       Он патрулировал именно здесь. И Том предупреждал. Не раз. Сколько раз она только отмахивалась.       Идиотка.       Не дожидаясь, пока её поймают, она ускорила шаг, свернула за угол и почти вслепую нащупала дверь. Рывком втолкнула себя внутрь, закрыла — тихо, как могла.       Щелчок.       Тьма.       Полная. Абсолютная.       Свет исчез моментально, будто его и не было. Воздух внутри был другим — застоявшимся, влажным, словно всё вымерло. Она прижалась ухом к двери. Прислушалась. Шагов не было. Тишина. Будто кто-то наложил силенцио.       Но из глубины…       Послышалось.       Сначала почти неразличимо: шорох. Потом скрежет. Царапанье. Будто что-то с множеством лап ползло по камню.       Белла застыла. Страх подполз под кожу, холодный, как лезвие. Сердце колотилось в горле.       И тогда она увидела это.       Фигура. Из мрака. Огромная, сливалась с тьмой, будто сама была частью её.       Глаза — множество глаз — вспыхивали тусклым светом, двигались, множились, как будто стена зашевелилась. И все они смотрели на неё.       У неё пересохло во рту.       Это оно.       Оно. То самое. Убийца Миртл.       Рука сама нашла браслет на запястье — змея из тёмного серебра, спрятавшаяся в розах. Лёд металла резанул кожу. Инстинкт. Остаточный. Почти неосознанный.       Монстр приближался.       Белла дёрнула за ручку.       Заперто.       — Нет… — выдох сорвался почти всхлипом.       Она дёрнула снова. И снова.       Без толку.       Пальцы дрожали. Пот стекал по вискам. Сердце стучало так громко, что, казалось, чудовище услышит. Давление. Пространство сжалось. Страх заполнил всё.       ХРУСТ.       Что-то сорвалось с потолка. Ещё ближе.       ХВАТИТ.       Она изо всей силы рванула дверь — и вдруг та поддалась. Белла вылетела в коридор, падая. Камни разорвали кожу на коленях. Но боль была далёкой, глухой — как через ватную вуаль.       Она всхлипнула, не замечая этого. Слёзы сами полились. Она попыталась подняться — и снова упала.              Снова.       И снова.       Пока не нащупала внутри хоть какую-то опору. Побежала. Не разбирая дороги. Просто прочь.       Шорох — всё ещё жил в ушах. Она хотела вырваться даже из собственного тела.       И вдруг — столкновение. Резкое, твёрдое. Кто-то поймал её.       — Белла?!Белла!       Голос. Сорвался. Сломался посередине. Ни одной лишней интонации — только ужас. Настоящий. Такой, от которого внутри всё выламывается.       Пальцы сомкнулись на её плечах. Крепко. Точно. По-его.       — Белла, чёрт возьми… — Том.       Он стоял перед ней, его взгляд черный, затянутый адом, но в глазах было нечто… настоящее. Страх, который он, чёрт побери, даже не пытается скрыть.        — Что случилось? — прошептал он. — Это тот уебок сделал? Он?       Она вскинула глаза. Том. Её Том.       Она покачала головой. Слова будто исчезали из неё и было только дыхание, сбитое, рваное. И ей потребовалась минута, чтобы…       — Я… — хрип. — Там… в комнате… Оно… Глаза… Все эти глаза… Оно смотрело… Это оно, Том… Оно убило Миртл… Это оно…       Он не ответил. Просто обнял.До хруста. До боли. Словно хотел впаять её обратно в себя. Пальцы зарылись в её волосы, ладонь легла на затылок.       — Тсс… Тсс… — он притянул её так близко, будто боялся, что она растворится, не замечая, как дрожит сам. — Всё. Ты здесь. Я с тобой, детка. Ты в порядке. Всё кончено. Всё…       Нет, не кончено. Это только начинается… — думала она, прячась в его груди. Всё внутри неё всё ещё тряслось, всё ещё бежало прочь.        — Оно было рядом… — шёпот сорвался с губ. — Оно почти… Я не могла открыть дверь. Я думала…       — Заткнись, — прошипел он. Не от злости — от шока, от бессилия, от того, что не знал, как заглушить в ней этот страх, кроме как этим. — Просто… заткнись. Не говори больше.       Он прижался лбом к её виску, горячее дыхание обожгло кожу. И это было… странно. Успокаивающе.       Как будто сама его близость вытягивала весь ужас из её костей.       Потому что безопасность… Для неё она всегда была чем-то эфемерным. Иллюзией. Обманкой. Недосягаемой для неё штукой. Словом без тела. Но рядом с ним — у этого слова появлялась форма. Чёткая. Живая. Настоящая. Безопасность жила в его детка, в его руках, в голосе, которым он звал её, даже когда злился.       Она была в нём.       Может, именно поэтому до него она никогда по-настоящему и не чувствовала себя в безопасности.       Может, он с самого начала упрятал всю её защищённость в себе, держал под кожей — и теперь отдавал по капле, когда она больше не могла вывезти реальность.       Он держал её крепко, как удерживают что-то на грани — жизнь, пульс, важнейшее.       — Ты дрожишь… — прошептала Белла.       — А у тебя кровь. Твою мать…       Он резко опустился рядом. Пальцы едва коснулись её ноги — осторожно, как будто боялся сделать больнее. Разорванный эластик. Кожа разодрана в мясо.       — Это пустяки… — прошептала она, и голос был такой слабый, такой детский. Ей было страшно. Всё ещё страшно.       Он вытащил палочку. И когда магия проникла под кожу, пульсируя в самой чашечке, тёплая, вязкая, заживляющая, Белла застыла, ловя это чувство… Если бы только… Если бы магия могла затянуть не только ссадины. Если бы она могла зашить трещины в груди.       И пока Реддл стоял перед ней на коленях. Молча. Осторожно. Как будто боялся сделать больнее. Она верила в то, что всё это более чем возможно.       — Нет, не пустяки, — он выдохнул сквозь зубы. — Блядь… — зло, вполголоса, не на неё — на себя. — Так и знал. Надо было разогнать вас к чёртовой матери, а не играть в уступки, — он поднял на неё глаза. — Надо было тебя держать рядом. Не отпускать. Ни на шаг.       И это должен не звучало, как притяжение. Оно звучало, как клятва.              Как то, чего он никому и никогда не говорил.       Он снова опустил глаза. Руки его по-прежнему дрожали — так слабо, что, может, никто и не заметил бы. Но она заметила. И это было страшнее всего. Потому что если Реддл дрожит, значит, всё было по-настоящему близко.       — Том. Я же сама… — ей хотелось его успокоить, сказать что она сама виновата… Но это был Реддл, поэтому…       — Ты — моя.       Он сказал это, будто вырвал из себя нож. Грубое признание. Без защиты. Без фильтра. Без обычной его холодной, идеальной маски.       Белла застыла.       Потому что он не шутил.       Потому что впервые он сказал это вслух.       — Я почти опоздал, — выдохнул он, одними губами.       В первый раз в его голосе не было ничего, кроме живой боли.       Той, которая бьёт под рёбра.              — Но ты пришёл, — и звучало это как молитва, старая, забытая, которую могли помнить только самые отчаявшиеся.       — Я всегда приду, — сказал он. — Если ты зовёшь — я иду.       И она знала — он не обещает. Он просто говорит, как есть.