Потерянный король придуманного королевства

      Том выдохнул дым, и тот, этот бледный предатель в серебристой шкуре, лениво потянулся вверх к звёздам, словно последний нищий, который до сих пор, после всех предательств мира, верит, что небеса когда-нибудь сжалятся и кинут ему хотя бы медный грош. Конечно, не кинут, потому что небеса — это те ещё высокомерные суки, которые только и умеют, что обещать вечность, а сами стоят там, в своей холодной вышине, и скалятся, скалятся так ехидно, что хочется плюнуть им прямо в морду и спросить, ну что, довольны теперь? Он стоял на балконе и чувствовал, как внутри всё дрожит этой сладкой, почти неприличной дрожью, когда знаешь, что немного ниже, где воздух пропитан хлопком, мускусом, корицей и чем-то таким родным, что хочется выть от нежности, — спит она, раскидав свои чёрные кудри по белым простыням, будто сама вселенная, эта старая циничная шлюха, наконец-то решила подарить ему то, чего он никогда не осмеливался просить вслух, потому что просить — значит признать слабость, а слабость в его мире всегда заканчивалась ножом в спину. Он усмехнулся в темноту, саркастично, зло, потому что иначе нельзя — иначе всё это счастье раздавит его, как слишком сладкий сироп раздавливает горло. «Вместе», — сказала она когда-то зимой, сломанно улыбаясь, что они могли бы преподавать в Хогвартсе, варить зелья и ругаться на студентов из-за оценок, и он тогда подумал: «вместе» — это слово для слабаков, для тех наивных дурачков, которые ещё не поняли, как легко всё рвётся на куски, как эмоции сначала горят ярко, а потом приедаются, истончаются, превращаются в серую пыль на языке, которую даже не хочется сплёвывать. А теперь вот он здесь, и это чёртово «вместе» сидит у него в груди, как ржавая заноза, которую не хочется вытаскивать, потому что боль от неё — единственное доказательство, что он, мать его, всё ещё живой, даже с душой, разорванной дважды, даже с сердцем, которое давно должно было превратиться в иллюзию. Но любви, видимо, было абсолютно похуй на всю эту его философию разрушения. Том провёл пальцем по губам, вспоминая, как она отменила помолвку — сама, без его помощи, просто взяла и разорвала всё, что связывало её с прежней жизнью, словно это была не судьба, а дешёвая бумажка, которую можно скомкать и выбросить, а Том понимал насколько это непросто, учитывая что она всегда была привязана к семье сильнее чем показывала. И выбрала его. Его. Того самого циничного ублюдка, который всегда считал, что любовь — это развлечение для тех, кто не успел наиграться в сказки, для тех, кто ещё не видел, как звёзды падают и гаснут, не долетев до земли. А она выбрала. И теперь спит там, в его комнате, такая тёплая, такая невыносимо настоящая, что у него перехватывает дыхание от одной только мысли, что можно просто вернуться, лечь рядом, уткнуться носом в её шею и вдыхать этот запах, который, чёрт возьми, никогда не надоест, даже если проживёшь тысячу лет. Он затянулся глубже, дым обжёг лёгкие, и Том подумал, что, наверное, именно так и выглядит счастье для таких, как он — надломленных уебанов, которые влюбляются по-настоящему только раз, и то с таким надрывом, будто сердце решили вырвать голыми руками и вручить ей на ладони, ещё пульсирующее, ещё дерзкое. Падающая звезда прочертила небо, и он даже не стал загадывать желание — потому что всё, чего он когда-либо хотел, уже лежало в его постели, дышало тихо и ровно, и звала его в сорванных стонах по имени, что теперь вообще не раздражало. А может даже наоборот. Звучавшее так, оно даже начинало нравится ему больше чем он был готов себе признать это. Том улыбнулся криво, почти болезненно, потому что любовь — это всегда немного смешно, когда смотришь на себя со стороны: он столько дерьма сотворил за этот год, а стоит тут и дрожит от мысли, что можно просто вернуться и обнять её так, чтобы она даже во сне почувствовала — он здесь, он никуда не денется, он, мать его, выбрал тоже. И в этом выборе было столько силы, столько яда и мёда одновременно, что хотелось кричать в небо, но вместо этого он просто потушил сигарету о перила и решая вернуться к ней, к своему самому большому и самому опасному желанию, которое наконец-то перестало быть просто желанием.       Тишина позади качнулась.       Изменилась.       Шаги. Тихие, как падающие иглы сосны стоящей на окраине Запретного, но он узнал их сразу.       Он не оборачивался. Просто сказал:       — Добрый вечер, директор.       — Добрый вечер, Том, — голос был ровным, безоценочным, как вода в глубоком колодце.       Дамблдор подошёл ближе и встал рядом. Некоторое время они молчали. Ниже лес медленно шевелился, как будто что-то большое, невидимое проходило под его кожей.       — Любопытно, как высокие места помогают человеку вспомнить о вещах, что слишком тихи, чтобы быть услышанными внизу, — негромко произнёс Дамблдор. — Здесь легче разложить мысли, будто они — пергаменты, разложенные на полу. Сразу видно: какие из них пусты, а какие — важны.       — Это место… успокаивает, — сказал Том. Он чувствовал это всем телом — как будто башня пропускала сквозь него воздух, небо, время.       Как будто он становился частью какой-то древней, молчаливой конструкции, где всё знало своё место.       — Особенно в преддверии бурь, — с лёгкой улыбкой заметил Дамблдор. — А завтра, я полагаю, обещает быть днём… насыщенным событиями.       Он повернул к нему лицо, и в свете луны его глаза казались ещё светлее, почти прозрачными.       — Турнир по Зельям, — кивнул Том. — Я готов.       Ветер мягко качнул ночь между ними — как будто башня на мгновение вздохнула.       — Ты говоришь, что готов… — произнёс Дамблдор. Его голос не был медленным, но в нём чувствовалась пауза — как будто он сначала хотел сказать не это. Или сказать больше, чем позволено. — Но готов ли ты к тому, что победа… не всегда возвышает?       Дамблдор слегка повернулся.       — Иногда она разрушает.       Он смотрел прямо на него — не как директор на ученика, а как человек, знающий цену высоте.       — Особенно тех, кто слишком жаждет её.       Том не отвёл взгляда. Только пальцы сжались крепче на камне, будто он держал не край башни, а край самого себя.       — Те, кого разрушает победа, просто были недостойны её, — сказал он тихо, почти бесстрастно.Но это спокойствие было обманчивым. Оно пульсировало под кожей, чем-то темным, разрывающимся. — Я не стану одним из них.       Он чуть подался вперёд, и лунный свет скользнул по его лицу, выхватив линию скулы.       — Победа не разрушит меня. Я не получаю её. Я ею становлюсь.       Я ею становлюсь.       И в этой мысли — на миг — что-то дрогнуло. Он сам почти услышал в собственных словах нечто чужое, странное, будто пророчество, вырвавшееся прежде, чем он понял его суть.       Что бы там ни хотел сказать Дамблдор. Может, это и не было предупреждением. Может, это было зеркало.       Победа как огонь: она либо греет, либо сжигает. Но Том не отступил. Если сгорит — значит, только то, что не было настоящим. Он не боится расплавиться. Он будет кован заново. Быть победой — значит отказаться быть человеком.       А он уже давно к этому готов.       — Опасное заблуждение, — мягко сказал Дамблдор. — Верить, будто можно держать в руках силу и остаться неизменным.       — Заблуждение — думать, будто сила кого-то меняет, — парировал Том, холодно, почти лениво. — Она лишь вскрывает, кто ты есть на самом деле.       Он чувствовал, как под кожей чуть колыхнулся прилив — не раздражения, нет. Скорее, удовольствия. Дамблдор снова пытался подловить его, ткнуть в трещину, но Том не трескался. Он блестел.       Он всё ещё надеется. Всё ещё думает, что может внушить мне сомнение. Потрясающе.       Том чуть наклонил голову, будто с искренним интересом разглядывая лицо старика.       — Тогда тебе остаётся лишь надеяться, — мягко продолжал Дамблдор, — что тебе понравится тот, кем ты окажешься, когда однажды посмотришь в зеркало.       Том усмехнулся краешком губ.       — Я не ищу отражений, — сказал он.       На мгновение повисла тишина. Густая, почти живая.       Том вдруг подумал: Дамблдор вслушивается — ищет в его словах что-то. Предупреждение. Слабость. Но находит только… отражение самого себя. Стареющего. Осторожного.       Какой контраст.       Ведь Дамблдор и сам хотел когда-то того же. Он и Гриндевальд. Всё упирается в выбор. Или — в кого-то, кто делает этот выбор невозможным. Кого-то, кто встал между. Кто не позволил.       А Том бы не позволил встать между.       Том снова заговорил — медленно, с почти ленивым наслаждением от того, как хорошо слова ложатся в этот воздух:       — Вам никогда не казалось, директор… что большинство людей путают разрушение с поражением? — он повернул голову, слегка наклонившись к Дамблдору. — Может, их разрушает не победа. Может, они просто никогда не побеждали по-настоящему.       Дамблдор молчал. Его лицо оставалось спокойным, но глаза… в них что-то чуть дрогнуло.       Том ощутил это — как удар в тихой воде.       Он внутренне усмехнулся.       Потрескалась гладь.       — Ты напоминаешь мне… меня самого, — Дамблдор не смотрел на Тома — смотрел куда-то дальше, за лес, за ночь.— Я тоже когда-то думал, что держу силу. Что она — в моих руках, подчинённая, оформленная, безопасная, — он усмехнулся. Усталой, сухой улыбкой без света. — Думал, что разум и воля — щит. Что можно провести чёткую черту: вот добро, вот я, а вот — цель, ради которой всё можно объяснить.       Том не ответил сразу.       Он смотрел на него чуть прищурясь, с осторожным интересом, как на чью-то непрошеную исповедь. Как на слабость, которая вдруг показалась… почти человеческой.       — И что? — наконец произнёс он, с лёгкой насмешкой. — Ошиблись в расчётах?       — Нет, — ответил Дамблдор спокойно. — Я добился того, чего хотел. Почти, — он чуть наклонился вперёд, положив ладони на край парапета, точно так же, как стоял до этого Том. — Но один человек заплатил за это своей жизнью. Другой — душой, — он повернул голову, и теперь смотрел прямо на Тома. — А я — всеми годами, что последовали после.       Повисла тишина. Хрупкая. Холодная. Ветер стих, будто и правда почувствовал: теперь говорить должен только один.       Том хотел бросить колкое замечание. Оно уже сформировалось в мыслях. Но что-то… задержало. Не слова — не их смысл. А выражение лица. Эти глаза, прозрачные, как лунный свет, в которых не было игры.       — У всех есть слабые места, — всё же сказал Том. — Кто-то — теряет друзей. Кто-то — веру. Кто-то — просто контроль. Это не мой путь.       Дамблдор кивнул.       — Возможно. Возможно, ты сильнее. Или — просто ещё не потерял достаточно.       Том выпрямился, лицо его снова стало непроницаемым.       — Или я просто не привязываюсь к тому, что может быть отнято.       — Именно это и делает потери невыносимыми, Том, — тихо сказал Дамблдор. — Когда они происходят несмотря на всё, что ты сделал, чтобы их избежать.       Он отвёл взгляд — всего на секунду, словно давая Тому возможность отвернуться первым. Но тут же вернулся:       — Мисс Беллатриса расторгла помолвку. Я слышал.       Том вздохнул — неглубоко, почти невольно. Как будто на мгновение сбился с ритма дыхания. Он не смотрел на Дамблдора.       Пальцы вновь легли на край парапета — и сжались, будто от этого зависело равновесие.       — В Хогвартсе такие новости всегда распространяются слишком быстро. Особенно если в них есть нечто… от подлинной драмы, — добавил Дамблдор.       Пиф-паф, Том. Пиф-паф.       Конечно, он знал.       Конечно.       Том думал, что уже многие знают или хотя бы догадываются. Уже шепчутся в коридорах, строят догадки, ловят их взглядами.       Он сжал челюсть. Тонко, почти незаметно, но на виске вздулась жилка.       Вот и всё, да? Не через идеи, не через философию. Через неё.       И это было слишком правильной стратегией. Слишком точной. Где-то Том, конечно, проебался.       Том медленно выдохнул, но не обернулся. Луна висела прямо перед ним, белая и холодная, как кость.       — Я думал, вы выше сплетен, директор, — сказал он ровно, почти лениво. — Или это такой… особенный подход к мотивации?       Дамблдор не отвёл взгляда.       — Я выше равнодушия, — тихо произнёс он. — А это, знаете ли, требует иногда и… внимания к сплетням.       Он сделал шаг в сторону, словно уступая пространство, но голос звучал всё так же ясно:       — Просто заметил: даже те, кто считает себя недоступными для чувств, иногда ошибаются. Особенно когда эти чувства — любовь. Или то, что к ней близко.       Молчание между ними стало другим. Оно больше не дышало — оно звенело.       Том не шевельнулся. Внутри что-то качнулось — нет, не сломалось, но напряглось до звона. Он не дал этому выйти наружу. Он не давал себе срываться. Уже нет.       — Вы хотите сказать, что я… чувствую? — его голос был почти ласковым.       Почти играл.       Почти выигрывал.       — Я говорю, что вы человек, Том. Хотите вы того или нет.       На мгновение в нём что-то дрогнуло. Что-то живое, горячее, нетерпеливое.       Я не человек. Я больше. Я…       Он оборвал мысль. Нахрен её.       — Тогда у нас с вами серьёзное расхождение в терминологии, — тихо бросил он и резко развернулся обратно, лицом к ночи.       Он прикрыл глаза. И, конечно, увидел её. Потому что слишком еблански сейчас предавал то, что было между ними.       Белла расторгла помолвку. Потому что он сказал ей тогда больше, чем нужно было. И всё равно не мог понять, как она сумела в ту ночь довести его до точки. Он потерял контроль — впервые за много лет. Наверное, всё из-за той картинки, что до сих пор пульсировала в голове, вбитая туда с четвертого курса: Белла среди чёрных роз. Пустые глаза. Палочка, направленная себе в висок. Слишком мёртвая и слишком реальная одновременно.       Наверное поэтому он не хотел кинуть что-то едкое, ядовитое или сразу прогнать ее после того, как она рылась в его вещах. Ему не хотелось видеть её пустой.       Это не слабость. Это не потеря. Это выбор. Это правильно.       Он убедит себя в этом столько раз, сколько потребуется.       Но где-то в груди будто что-то царапнуло. Неглубоко. Почти ничто. Но ведь камень не сдвигается от одного шороха. Он сдвигается от повторяющихся шагов.       — Знаете, Том, — тихо произнёс Дамблдор. Его голос был почти прозрачным. — Я ведь тоже когда-то любил. Сильно. Болезненно. По-настоящему.       Он ненадолго замолчал, будто и сам не был готов это произнести.       — Боль причинить легко. Гораздо сложнее — потом это исправить.       А потом, почти шёпотом, как что-то, что не для чужих ушей:       — Но несмотря ни на что… любовь помогает сохранить душу. Даже если она была разломана.       Том почти дёрнулся. Почти.       Не может же он… знать?       Нет. Нет, блядство. Если бы знал — он бы уже сидел в Азкабане, а не Хагрид. И не Морфин.       Он говорит о приюте.       Как и Белла, которая почему-то верила, что он скучал. Что ждал своих родителей. Что надеялся.       Смешно.       Ему было похуй.       Трудно было только одно — поначалу. Когда магия только начинала проявляться, и он думал, что умирает. Что болен. Когда она расползалась по венам, как вирус, как радиация, как что-то чужое, враждебное. А потом… потом он понял. Что это он — враждебный. Что это он — чужой. И тогда стало легче. Потому что он увидел, как всё изменить.       Не любовь.       Сила.       Не страдание.       Контроль.       — Любовь — это слабость, — бросил он.       Слишком быстро. Слишком рефлекторно. Слишком знакомо.       Фраза, которую он повторял снова и снова, как заклинание.       Чтобы самому в неё поверить.       Блядь.       Кажется, он не верил в это уже с четвёртого курса.       Тот не ответил сразу. Ветер чуть качнул его мантию. Башня снова наполнилась ночью.       — Нет, Том, — наконец тихо сказал Дамблдор. — Любовь — это то, что делает человека сильнее, когда он теряет всё остальное.       Он замолчал. Словно знал: этого достаточно.       Том стоял, не двигаясь. Он был идеальной статуей на фоне луны.       Когда он теряет всё остальное…       Слова впились, как стёкла в ладонь. Не потому что были новыми. Потому что были слишком… точными. Он посмотрел на тонкий белесый шрам на руке. В лунном свете он почти исчезал. Но он был.       Потому что она выбрала тебя. Потому что ты сильнее. Потому что ты побеждаешь.       Побеждаешь.       Побеждаешь.       Побеждаешь.       И остаешься один.       Но если однажды он останется только с этим — с ней…       Он вдруг понял: это и будет концом. Не смертью. А худшим. Медленным. Липким. Человеческим. Таким концом, от которого не умирают — но перестают быть собой.       Он рассмеялся. Глухо. Хрипло. Смех без света, без смысла — смех, который только что заглянул в свою слабость и узнал её запах. Хлопок. Уд. Мускус. Она всегда пахла именно так.       — Тогда, директор, — сказал он, и голос у него дрожал от ледяной ясности, — я искренне надеюсь, что мне никогда не придётся становиться настолько… сильным.       Он повернулся. Медленно. В глазах полыхало — не гнев. Не обида. А нечто гораздо опаснее: ярость, выдрессированная до совершенства. Ярость, научившаяся улыбаться.       — Потому что если любовь — это всё, что остаётся… — он тяжело выдохнул, потому что вдруг воздуха перестало хватать, — тогда те, кто в неё верят, будут первыми, кого я уничтожу.       Он говорил это почти шёпотом — как проклятие, которое ещё не обрушилось на мир, но уже выбрало свою цель.       Дамблдор не ответил сразу. Он смотрел не на мальчика. А на душу, которая слишком рано решила: выжить — значит замёрзнуть.       — Я не боюсь быть первым, Том, — наконец сказал он. — И я не верю, что в тебе нет сердца. Я лишь боюсь, что однажды ты сам убьёшь его, чтобы доказать себе, что ты выше любви.       — Убить, чтобы выжить, — бросил он резко. — Это не слабость. Это выбор.       — Нет, — мягко сказал Дамблдор, поднимая взгляд к звёздам. Не в поиске оправданий. В поиске чуда. — Это отчаяние.       Он задержал взгляд на яркой звезде, которая едва мерцала в ночи. Беллатрикс.       В его молчании сквозила усталость. И сожаление. Словно он уже знал: всё, что можно было сказать — не будет услышано.       — Удачи тебе завтра, Том, — тихо произнёс он, голос оставался ровным, но под ним звучала тяжесть. — Турнир ждёт.       Том на миг задержал взгляд на лице Дамблдора. Что-то мелькнуло — крошечная судорога, едва заметное движение, которое он почти успел подавить.       Том развернулся и ушёл, не оглядываясь.       И когда он спустился с башни, ночь снова задышала.       Только в небе, над Запретным лесом, звезда, что ползла по стеклу ведомая чьим-то пальцем, всё ещё горела.       Медленно. Упрямо. Как-то… по-человечески.       Как будто знала: кто-то всё ещё смотрит.       И не готов отпускать.       Когда Том вошёл в комнату, было почти совсем темно. Тусклый свет от умирающего факела в коридоре скользнул по полу, по креслам, по краю книжной полки — и застыл на контуре её тела.       Белла спала, свернувшись полумесяцем. Волосы расплелись по подушке, как чернила, распущенные по пергаменту. Она дышала тихо. Ровно.       И всё же он знал — это не был глубокий сон. Скорее — ускользание. Привычная игра в хрупкость, когда рядом кто-то, кого нельзя пустить слишком близко. Даже если уже пустила. Особенно если уже пустила.       Он смотрел на неё — и всё внутри начинало дёргаться. Что-то в горле, будто застряла пыль, не прочищенная даже самыми сильными чарами.       Он мог бы подойти. Он мог бы накрыть её пледом, убрать этот локон, сделать что-то простое, человеческое. Но именно это и пугало его. До онемения.       Он любил её.       Проклятие.       Он знал это — так же, как знал, что дышит. Как знал, что его сердце не бьётся, как у других — но рядом с ней делает какой-то сбившийся, дерганый удар. Как у часов, которые сломались — но продолжают тикать.       И это — слабость.       Самая страшная. Потому что её нельзя было вытравить. Ни заклятиями. Ни приказами. Ни болью. Никак.       Он медленно опустился на край своей кровати, не сводя с неё глаз. В груди всё сжималось. Он мог бы остаться. Мог бы разбудить её.       Сказать: я люблю тебя.       Я тебя так сильно люблю, что во мне не осталось места для меня самого.       Но…       Слабость убивает.       Он сам это говорил. Себе. Ей. Всем. И теперь каждое слово возвращалось, как проклятие, пущенное в зеркале.       Если он сядет рядом, если скажет хоть что-то — всё, что он строил, рухнет. Он станет… человеком.       Он смотрел на неё — долго, беззащитно.       И если бы кто-то сейчас вошёл, увидел бы не не победителя, не Реддла.       А мальчика, который боялся сделать шаг вперёд. Потому что слишком хотел.       Потом он резко поднялся. Прошёл мимо. Остановился у двери. Он хотел уйти. Сбежать. Хоть куда-нибудь. Подальше от неё. От себя.       Он почти вышел. Почти.       Но не смог.       Застыл в дверях, сжал пальцы в кулак — и закрыл её обратно. Плавно. Бесшумно.       Механизм щёлкнул, как последнее нет себе самому.       Он снова посмотрел на неё.       Серебряный свет скользил по ней, будто хотел запомнить каждую линию. И Том даже ему завидовал, что он мог так её касаться. Нежно. Бесстрашно. Не причиняя боли.       Он сел на стул у окна. Не глядя уже — слушая. Он чувствовал её, как чувствуют тепло огня, даже сидя спиной.       Она сказала: Я люблю тебя.       И в этом люблю не было ни страха, ни просьбы.       Просто правда.       Оголённая.       Сильная.       Бесполезная.       Он хотел уничтожить это чувство сразу. Но оно, сука, не исчезло. Оно проросло в нём, как цикута, что прикидывается безвредной, но похожая на что-то живое и нужное.       Я люблю тебя.       Три слова, которые не имели смысла. И всё же — именно они не давали ему уйти. Именно они — звенели в голове, как старая колыбельная, которую никто не пел.       Он посмотрел на неё снова. И сказал вслух, почти шёпотом:       — Спи… пока можешь. Пока я ещё не сжёг всё, к чему прикасаюсь.       Он не знал, услышала ли она. И, наверное, не хотел знать. Он просто остался. Сидел в полутьме, как тень, которую она приручила.       И если бы кто-то зашёл — увидел бы тишину, натянутую до предела. И его — сломленного чем-то, что он не хотел признавать.       Любовь.       Он не понимал, как она ещё не сдохла в нём.       Но всё равно сидел рядом.       Может, эта слабость и есть единственное, что ещё делает его живым.

***

      — Поттер, есть. Пруэтт, есть. Блэк, есть. Крауч, есть. Гринграсс, нет. Где она? Кто-нибудь видел Опалию? Ах, вот, наконец-то… — Флитвик ходил с потрёпанным списком, взъерошенный, будто сам собирался участвовать в Турнире, а не только переправлять участников. Он нервно прищёлкивал пальцами, сверяясь с именами.       Белла проводила взглядом Опалию — та, запыхавшись, бежала по гравию, на ходу посылая ей воздушный поцелуй. Белла улыбнулась и лениво махнула в ответ.       — Так, не разбредайтесь! — вскрикнул Флитвик, вскакивая на носки, чтобы быть хоть немного выше их голов. — По пятеро, как распределены — шаг в сторону, и я зачарую вам башмаки! — в голосе его звучала одновременно строгость и отчаянная попытка перекричать наэлектризованную волну нетерпения.       Белла тяжело вздохнула. Это было бессмысленно — всё равно никто его не слушал, продолжая переговариваться меж собой.       — Через десять минут идёт первая группа. Потом — через пять — вторая. Ещё через пять — третья, и так далее. Всем понятно? — Флитвик поправил упавшую на лоб прядь волос, сделав еще хуже, потому что был ужасный ветер.       Ветер растрёпывал волосы, цеплялся за ворот — нагло, с мерзким азартом, будто получал от этого удовольствие. Белла передёрнула плечами и дёрнула рукав кожаной куртки, словно во всём этом — в ветре, сыром воздухе и тянущемся напряжении — была виновата именно итальянская кожа.       Тома не было с самого утра. И вечером она его так и не дождалась. Вымотанная до дрожи. Вчерашний день тянулся, как прорванный нерв. Всё внутри пульсировало тревогой — не за турнир, не за возможность победы или проигрыша, не за результат.       За него.       За себя.       За то, что это она — именно она — толкнула его в эту бездну.       Слова, сказанные на эмоциях, тогда осенью в Запретом, в слепом стремлении доказать… что?       Что он не боится? Что он — сильнее остальных? Что он не просто мальчик со шрамом внутри?       Она проснулась — и рядом была пустота.       Подушка холодная. Воздух — слишком тихий. В комнате — только её дыхание. И тишина, которую не разбавлял даже скрип ветра за окном. Словно его здесь и не было. Словно всё — только сон. Иллюзия, вызванная потребностью в близости.       Белла села, обхватив руками колени. Грудь будто сдавило. Она хотела повернуться — увидеть его силуэт в кресле, у окна, у двери. Услышать, как он скажет что-то холодное и язвительное, просто чтобы скрыть, что волновался тоже.       Но комнаты было слишком много. И её — слишком мало, чтобы заполнить собой это отсутствие.       На прикроватной тумбочке лежала записка. Его каллиграфический почерк, с характерным, болезненно правильным наклоном вправо:       Я буду ждать тебя.       Будто она могла не прийти.       Будто могла забыть.       Она прочла её в третий раз.       Потом в четвёртый.       И от этого — только хуже.       И всё, чего ей хотелось сейчас — до безумия, до рвущего под рёбрами желания — это чтобы он был. Просто был.       Чтобы она могла его увидеть.       Схватить за руку.       Почувствовать его дыхание.       Сказать, что она сходит с ума, потому что он — часть её. Потому что без него всё рушится.       Он не сказал, что уйдёт раньше. И она была уверена, что они переместятся вместе. Одновременно. Но он исчез в семь утра — как позже сообщил Мальсибер за завтраком. Это отозвалось внутри как сбой. Будто что-то в ней сместилось. Будто день тронулся по кривой оси.       Белла уставилась на золотые часы с изумрудной крошкой на запястье Мальсибера. Девять утра. Турнир начинался в десять.       Чёрт.       Её сейчас стошнит.       Она сунула руку в карман и сжала пальцы на холодном стекле флакончика — том самом, что он оставил рядом с письмом.       Будто заранее знал, что она доведёт себя до этого.       Что не сможет дышать. Что вцепится в край реальности, пока не поранит пальцы.       Умиротворяющее зелье.       Самый странный подарок, который ей когда-либо дарили. В стиле Реддла. Так в его стиле.       — Всё в порядке? — негромко спросил Мальсибер, не поворачивая головы, но бросив на неё быстрый, внимательный взгляд.       Она кивнула, не глядя.       И крепче сжала флакон.       Будто одно только прикосновение к тому, к чему прикасался Реддл, могло удержать её от того, чтобы распасться. От паники. От пустоты. От себя.       Белла перевела взгляд на стоявших в стороне Нарциссу и Малфоя. Малфой обнял Нарциссу за талию, она улыбалась и смотрела на него словно на весь мир. Белла закатила глаза — будто ей и без этого было недостаточно хреново.       — Не верится, что этот день наконец-то настал, — сказал Джон. Он был в тёмно-зелёном кардигане с золотыми пуговицами и что Беллу удивляло больше всего, без своего привычного язвительного настроения. — Уверен, Том победит. Он их всех обойдёт. Даже если среди заданий будет завалить оборотня с жаждой крови и собрать зелье из его внутренних органов.       Белла поморщилась. Она надеялась, что задания будут намного легче. Зелье из внутренностей оборотня, конечно, не приготовишь. Но вот завязать мешочек с ингредиентом зелья у него на талии — вполне могли бы.       Только кто, черт возьми, настолько глуп, чтобы ставить жизни студентов на кон? Она перебрала в голове все возможные причины — от безумной жестокости до полного отсутствия здравого смысла. Всё казалось одинаково ужасным.       Нет. Это глупость. Точно глупость.       — Разве у него есть выбор? — отозвался Регулус, даже не повернув головы. Он стоял, облокотившись на железную ограду, и рассеянно крутил волшебную палочку между пальцами. — Это же Реддл. Он либо победит, либо превратит весь Турнир в пепел. В буквальном смысле.       Он усмехнулся уголком рта.       — В любом случае — скучно точно не будет.       Белла молчала. Сердце стучало где-то в животе, глухо, настойчиво. Волнение не имело формы — только вкус. Вкус железа. Вкус дождя, которого ещё не было. Сырой магии. Сырого неба.       Он справится. Конечно. Это ведь он. Том не проигрывает.       Она поймала себя на том, что сканирует горизонт, будто могла нащупать, где он. Как он. Что чувствует.       — Вы оба болтаете, чтобы заглушить страх, — пробурчала Белла, не отрывая взгляда от горизонта. — Лучше бы помолчали. Ужасно раздражаете.       — Это мы раздражаем? — Джон вскинул брови. — Я, между прочим, пытаюсь снизить уровень общего психоза.       — Получилось наоборот.       Она дёрнула куртку — снова, резко, как будто что-то внутри хотелось сдвинуть с места. Сама не знала, чего хотела.       Ветер ударил сильнее. Где-то в кронах деревьев хрустнула сухая ветка.       — Не волнуйся, — тихо сказал Регулус. Он подошёл ближе, мягко коснулся её спины и поцеловал в волосы.       — Это так все говорят, — отозвалась она едва слышно. — До того, как всё становится плохо.       Регулус промолчал. Он знал: иногда молчание — это всё, что нужно. Всё, что можно. И всё, что не разрушит.       Джон закатил глаза и сделал шаг в сторону, срывая с ближайшего куста зеленый лист. Он начал разрывать его пополам, потом ещё, пока не осталась только крошка.       — Мы не можем быть на поле вместе с ним, куколка. Можем только ждать результата. А ждать — это, прости, худшее дерьмо из всех возможных.       Белла не ответила. Только кивнула. Её пальцы внутри кармана непроизвольно сжались в кулак — так сильно, что ногти врезались в ладонь.       Хотелось быть уверенной, как они. Уметь говорить всё будет хорошо и действительно в это верить. Но сегодня — нет. Сегодня казалось, что воздух напитан не просто влагой, а каким-то напряжением, как перед… разломом.       — Он гений, Белла, — тихо сказал Джон, уже без привычной бравады. И Белла видела он тоже волнуется. Просто умеет прятать это лучше, чем она.Он подошел ближе, понизил голос. — Ты это знаешь. Не просто сильный. Умный до безобразия. Чёртовски собранный. У него есть план. А у остальных — только страх.       Она усмехнулась краешком губ.       — У тебя бы язык отсох, если б ты сказал что-то менее романтичное.       — Надеюсь, ты расскажешь ему потом, с каким величием я о нем говорил, — сказал он, и это уже был какой-то более привычный Джон.       Белла не ответила — только вновь сжала флакон в кармане, как будто напоминая себе, чью руку она предпочитает держать, когда всё это закончится.       Он справится. Конечно, он справится.       Внезапно небо капнуло. Капля упала прямо на её лоб, медленно скатилась по виску.       — Пошёл дождь, — пробормотала она.       — Он справится, куколка, — сказал Регулус.       Будто прочитал её мысли. Или, может быть, они и правда были слишком явно написаны у неё на лице.       — Так, первая группа, приготовились. Всё здесь? — Флитвик снова уткнулся в список и прошёлся между студентами, заглядывая каждому в лицо. Потом опять в список. И так — пять раз подряд. — Идём.       — Нам поделиться на пары, профессор? — кто-то спросил, но Белла не успела разглядеть, кто именно. Наверное Руквуд.       Студенты тихо захихикали. Будто это было смешно, а не глупо.       — Если бы я считал это необходимым, мистер Руквуд, — не моргнув, ответил Флитвик, поправляя очки на переносице, — я бы разделил вас на пары сам. Но пока что вижу, что большинство из вас может ориентироваться в пространстве без моей помощи. Хотя, если кто-то захочет заблудиться — предупреждаю, отлавливать я вас не буду.       Белла проводила взглядом первую группу — они уже направлялись к опушке. Флитвик снова что-то сверился с пергаментом, чертыхнулся себе под нос и поспешил следом. Там, чуть дальше, в траве, дрожал в воздухе первый портключ — старая латунная чашка с потемневшей верёвкой.       — Белла!       Крик вырвал её из мыслей — сухой, как щелчок сухой ветки, пару мгновений назад. Белла обернулась, и одновременно краем глаза заметила, как вздрогнула Нарцисса.       — Белла, — снова позвала Андромеда.       В голосе что-то ломалось — и ломало.       Она побежала. Почти инстинктивно — куртка мешала, сапоги скользили по мокрому камню. За спиной — шорох, дыхание: Нарцисса сорвалась следом. Андромеда выглядела обычно, но ей было не свойственно кричать и бежать одновременно — зачастую она делала что-то одно. И не так отчаянно.       — Что случилось? — Белла резко остановилась, перехватывая протянутые руки сестры.       — Что, что, Андромеда? — воскликнула Нарцисса, голос сорвался вверх. В нём уже жил страх. — С папой что-то? С мамой?       Андромеда мотнула головой. Локоны прилипли к щеке, кожа под глазами блестела. Но она не плакала. А дождь был ещё не дождём — лишь редкими каплями, как будто небо всё ещё решалось.       В этом и была странность: она держалась слишком.       — Всё в порядке, — выдохнула она. Голос был срывающийся, но тихим. — Мне просто нужна Белла. Я… Я хотела спросить, могу ли взять твои старые конспекты. С прошлого года. Ну… чтобы подготовиться к экзаменам.       Это могло бы прозвучать правдиво. Почти. Если бы Белла ещё в марте не отдала ей всё до последнего пергамента.       Она молчала. Только смотрела. Долго. Тяжело. И что-то сжималось внутри.       — Андромеда, чёрт тебя дери… — Нарцисса провела пальцами по лбу. — Никогда больше так не делай. Я думала… Я уже подумала, что кто-то умер.       Сердце било в горле, и она прижала к нему ладонь, словно проверяя, живо ли ещё. Потом, будто вспомнив, что рядом Люциус, обернулась и махнула ему рукой. Он ждал в стороне, нарочито не приближаясь.       Его только тут не хватало.       — Ладно. Я пойду, — бросила она, скользнув по Белле быстрым, недосказанным взглядом. — Поторопись.       Белла кивнула.       И стояла — ни живая, ни мёртвая — под редкими каплями дождя, которые будто тоже не знали, стоит ли превращаться в ливень.       Андромеда молчала, хотя Нарцисса уже давно ушла на безопасное расстояние. Только её глаза бегали по лицу Беллы, будто искали что-то, за что можно было бы зацепиться, чтобы спастись.       Белла видела, как Андромеда медленно, почти мучительно моргнула — и будто этим движением поколебала воздух вокруг, как если бы одно слово, одно неверное движение могло разрезать ткань мира.       Она чуть склонила голову — мягко, без укора. Как та, кто помнит: растрёпанные кудри, липкие от сиропа пальцы, смех где-то в зарослях жасмина. Просто — как сестра.       Где-то глубоко внутри при этом сворачивалось в клубок молчаливое, колючее непонимание. Оно не жалило, не просило слов — просто было. Смотрело на неё изнутри: тихо, холодно и чуждо.       Ветер усиливался, гоня холодные капли дождя по мокрой траве и камням, превращая окружающий мир в расплывчатое пятно из серых мазков и шумящих капель. Дождь начал барабанить всё громче — словно сама природа отзывалась на страхи, что крепли внутри.       Андромеда медленно провела рукой по щеке, будто боялась, что кто-то увидит. Но слёзы всё равно пробивались сквозь её сопротивление. Белла узнала этот взгляд — открытый, детский, полный тихой, почти безмолвной просьбы.       — Белла, я… — голос дрожал, как последний вздох перед падением, — я… я…Белла       Она качнула головой, будто хотела стряхнуть с себя собственную вину, но стало только хуже.       Белла отшатнулась, отпуская её руки — как будто между ними срочно нужно было возвести спасительную дистанцию.       Потому что она боялась.       Потому что уже знала.       Потому что с того самого первого Белла, этим сорванным голосом, понимала, что последует дальше.       Внезапно стало тяжело дышать, будто воздух вокруг сгустился и сжал лёгкие — несмотря на то, что они стояли под открытым небом, в сыром апрельском дожде.       Сердце билось сбивчиво, с урезанным ритмом — будто что-то во внутреннем механизме замерло, готовясь сорваться с бешеной скоростью.       — Я… — Андромеда заикается, слова ломаются и тонут в холоде дождя, будто капли воды, что не могут пробиться сквозь плотную ледяную корку. — Я не знаю, как…       Белла смотрит на неё, а внутри всё сжимается — будто тонет в зыбучих песках, где каждая попытка сделать шаг — это бой с собой. В этот момент она чувствует себя просто девочкой, которая бессильно наблюдает, как мир вокруг рушится на части. И ничего не может сделать. Абсолютно ничего.       Белла сжала губы, и сердце стучало в висках, будто пыталось прорваться наружу, рвущаяся птица в клетке.       — Не-а, — выдохнула она тихо. Голос дрожал, и дрожь эта пряталась в глазах — глубоко, там, где всё уже начинало рушиться. — Не-а, Андромеда. Не смей. Не сейчас.       Она отступила, будто пытаясь нащупать границу между собой и этой растекающейся болью, между прошлым и тем, что вот-вот разрушится.       — Меня ждёт Том, — сказала она, и в её голосе дрожала та самая беззащитная надежда ребёнка, который ищет спасение в имени. — Скажешь потом. Позже. Просто чуть позже.       В голове Беллы снова и снова звучит эхо её обещаний, тех слов, что когда-то казались нерушимыми. Но сейчас всё это — лишь тонкая нить, что вот-вот оборвётся.       В этот момент сзади раздался резкий, настойчивый голос Регулуса:       — Белла, нам пора идти. Пять минут, и портключ активируется!       Белла сделала ещё шаг назад.              Андромеда рыдала, слёзы струились нескончаемым потоком, сливаясь с холодным дождём. Белла чувствует, как тонет в этом потоке чужой боли и собственной вины. Слишком, чтобы Белла могла это вынести. А Белле надо было это вынести, потому что её ждал Том.       ЕЁ. ЖДАЛ. ТОМ.       Но всё внутри рвётся на части. И вдруг — шёпот. Такой тихий, что его едва можно было различить под рокотом неба:       — Я беременна…       В груди Беллы что-то двинулось — быстро, слишком быстро, чтобы Белла успевала за этим уследить. Она смотрела на эту хрупкую, разбитую девочку, и чувствовала, как в ней рушится всё. Чувствовала, как этот самый механизм, в этот самый момент слетал с петлей.       Это был не просто конец.       Это было предательство — без имени, без оправдания, но с глазами, полными слёз, которые смотрели прямо на неё.       Нет. Нет. Нет. Нет.       Мир вокруг померк, исчез, оставив Беллу наедине с гулким эхом своего разбитого сердца.       Тело подрагивало — словно она стояла на краю пропасти, а каждый вдох был борьбой с бездной.       — Белла! — голос Регулуса — последний зов, что пытается вытащить её из глубин. — Пошли! Быстрее!       Андромеда протягивает руку — но этого уже недостаточно.       — Белла… что мне делать? — голос сестры — хрупкий и полный отчаяния, как будто она сама тонет в бездне.       Белла повернулась к друзьям, их лица были бледными, усталыми — мокрые капли дождя сливались с их тревогой. Флитвик что-то кричал, размахивая руками, но слова были как сквозь воду — глухие и отдалённые.       Она должна была идти.       Должна была.       Но внутри рвалось всё — не по швам, а по живому. Обещания. Любовь. Кровь. Верность. Предательство. Всё сплетено в жгут, стянутый в груди.       И этот жгут — душил.       — Я не могу… — вырвалось. Голос сорвался, осыпался на конце, как хрупкое стекло. — Идите без меня.       Она видит, как Джон смотрит на неё с негодованием и беспомощностью, как в Мальсибере впервые в её жизни появляется холод без намёка на прощение.       — Ты не можешь! — сорвалось с губ у Джона. — Он ждёт. Ты не можешь оставить его сегодня!       Белла слышит этот крик, но он как звук из далёкого мира — не её мира.       Она хотела плакать, кричать, ломаться от невозможности выбрать между двумя мирами.       Она возвращается взглядом к Андромеде. Та стоит, как потерянный ребёнок под проливным дождём — с растрёпанными волосами, заплаканными глазами, руками, опущенными вдоль тела, как у сломанной куклы. И всё, что Белла когда-то в ней любила — вот оно, на грани исчезновения.       Белла чувствует, как внутри всё сжимается. Сестра сломлена. Ждёт. Верит, что Белла выберет её.       А выбора-то нет.       Только боль. Только этот узкий проход, в который не помещаются обе жизни сразу — не пролезают вместе любовь и семья. Там всегда кто-то остаётся позади. Кто-то — умирает в тени другого выбора.       И тогда приходит страшное, разъедающее осознание: выбор — это всегда предательство.       Любовь или семья?       Том или Андромеда?       Клятва или кровь?       Верность или страх?       Надежда или вина?       Как ни выбери — всё равно кого-то предашь. А главное — потеряешь себя. Белла вдруг чувствует, как ненавидит себя. До дрожи. До тошноты. Боится — того, в кого превращается. И не знает, чьё лицо увидит, если осмелится посмотреться в зеркало.       Она чувствует, как дрожит — не от холода, а от этой запредельной усталости. Всё внутри стёрто, выжжено, как пергамент, по которому слишком много раз писали, а потом стирали, снова и снова, пока не осталось ни линий, ни смысла.       Она видит, как Андромеда делает шаг вперёд, открывает рот. И в этот момент что-то в Белле окончательно ломается. Что-то тонкое, последнее. Как шов, который держал внутренности в теле.       — Идите без меня, — вырывается из неё, голос трещит, как лезвие, что режет кожу — сначала ломается, рвётся на первом слове, но вдруг обретает жесткость и холод, словно нож, легко вонзающийся в самое сердце. — Слышите? Без меня.       Она видит, как Регулус в ярости оборачивается, глаза горят, а Мальсибер сжимает кулаки так крепко, что ногти врезаются в кожу. В их взглядах — обвинение, обида, как будто она предала их всех. И это правда.       Но Белла знает: никакая их ненависть не сравнится с её собственной. Она ненавидит себя глубже, тише, страшнее. И в этом — почти облегчение. Как будто боль, наконец, имеет форму.       Вихрь портключа закручивается, затягивая группу, как ураган, унося их прочь. И там, внутри, где всё еще теплятся надежды, Том ждёт её. Верит. Ждёт.       А она… Она предаёт. Да. Но это предательство — другое. Тёплое. Кровное. Бессловесное. Как если бы сердце вынимали не насильно — а по согласию. И всё равно болит.       Андромеда подходит ближе и просто обнимает её — без слов, без вопросов. И Белла слабеет. Колени подгибаются, силы уходят, будто из неё выжимают каждую каплю.       Она разворачивается, глаза заливаются слезами, и последний взгляд падает на исчезающий вихрь портключа. Там — Мальсибер, полный злобы, боли и тихого осознания: она снова не выбрала Тома. Опять.       — Идём, Андромеда, — говорит Белла, но не узнаёт свой голос. Он глухой. Безжизненный. Как будто вышел не из её горла — а из трещины в стене. — Тебе нельзя заболеть.       Они идут молча. Дождь лупит по спинам, по щекам, по векам — мир как будто хочет смыть их, стереть. Смыть этот день, этот выбор. Сделать вид, что ничего не было.       Но шаг — и вода хлюпает. Шаг — и откуда-то изнутри поднимается судорога. Тело слушается, а душа — нет. Душа где-то там, на краю, у вихря, рядом с Томом, которого она не выбрала.       Хлопает дверь замка. Звук глухой, как последняя нота. Словно школа закрывает за ними не дверь — мир. Белла действует на автомате. Жест — и Андромеда сухая. Жест — и сама становится сухой. Но внутри — всё мокро. Всё тонет.       Подземелья.       Коридоры.       Ступени.       Она не помнит, как они дошли до спальни. Только одно слово крутится в голове: предала.       Снова.       Тома. Себя. Тома. Себя. Тома. Себя.       Как мантра. Как приговор.       Они вошли в гостиную. Белла дернулась, когда с дивана резко встала Грейс. Белла ей кивнула, и они пошли в спальню.       Тепло. Темно. Тихо. Но Белле хочется выть. Выть — в подушку. В потолок. В ночь. В себя.       Она закрывает дверь и чувствует, как мир внутри неё опадает. Как если бы она таяла — не в огне, а в солёной воде. Медленно, тихо, полностью.       Андромеда села на край кровати. Медленно, будто силы вытекли вместе с дождём. Скинула ботинки, не глядя. Словно просто механически снимала с себя остатки прежней жизни. И застыла, уставившись в стену. Ничего не сказала.       И Белла знала — так и останется. Между ними. Навсегда. Как кровь на белой ткани. Как тень, что не уходит даже на солнце. Как то, что не прощается, даже если молчать годами.       Белла молча сунула руку в карман кожанки. Нащупала маленький пузырёк — стекло было холодное, гладкое, почти живое. В его глубине мягко светилась бирюза — как из другого мира. Того, где был Том. Сильный. Умный. Безумно красивый. И слишком… Слишком цельный, чтобы нуждаться. Особенно — в ней.       Может, он даже не заметит, что она не пришла.       Мысль вспыхнула — болезненно, как игла. И тут же погасла, оставив после себя только горечь. Внутри — пусто. Слишком пусто.       — Выпей, — сказала она, тихо, будто боясь разрушить эту тишину. Протянула зелье. — Это можно. Даже беременным.       Андромеда взяла флакон, не глядя. Кивнула — почти машинально. Сделала глоток. Медленно. Обречённо. Как будто пила не зелье, а память о том, как всё было до этого. Потом легла, спрятав лицо в подушку.       Белла стащила с себя куртку, бросила на кровать — тяжело, с глухим стуком. Воздух был сырой, как внутри старой каменной башни. Тело ныло. Руки дрожали. Голова звенела.       Она подошла и осторожно села рядом. Краем бедра касаясь простыни, чуть-чуть — не больше. Как будто ближе — нельзя. Но дальше — невыносимо.       — Ты сегодня узнала? — спросила, не глядя.       Слова шли с усилием — как через тряску, как по камням. Пальцы мёрзли. Мозг тоже.       — Да. — тихо. Почти шёпотом.       — Была у мадам Помфри?       Андромеда кивнула. Звук не вырвался — застрял где-то под языком. Белла слышала только дыхание. Прерывистое. Влажное.       — Она сказала, что… есть зелья… которые…       — Прерывают беременность. Да. Есть, — резко заканчивает Белла.       Это висело в воздухе, как проклятие. И тишина. Тяжёлая, как сырой мрамор. Та самая, что появляется, когда уже поздно что-то сказать. Когда уже всё сказано — только не словами. И теперь она оседает между людьми. Как промокшее покрывало. Под которым не дышится. Не греется. Не прощается.       Белла украдкой глянула на сестру. Та всё ещё лежала, уткнувшись в подушку. Молчала. Даже не пыталась оправдаться. Даже не договорила.       Если она не может даже сказать это…       Она не сделает этого. Белла чувствовала это кожей. Эта тишина — уже и есть ответ. Андромеда слишком сломана, чтобы убить. Даже ради будущего. Даже ради спасения.       Белла отвернулась. Не потому что злилась. А потому что боялась — почувствовать в себе слабость, похожую на эту.       Андромеда вздрогнула. Глаза её блестели, но слёз не было — только горькая тишина, которая давила сильнее дождя за окном.       — Ты умеешь их варить? — прошептала она, словно боясь, что даже собственные слова могут сломать что-то окончательно.       Белла вздрогнула. Не сильно. Почти незаметно. Но плечо дёрнулось — будто что-то кольнуло. Будто боль нашла лазейку.       — Думаю, смогу, — глухо. Голос шершавый, уставший. — Ты хочешь, чтобы я приготовила?       Пауза. Такая длинная, что становится страшно. Словно время остановилось. Словно комната замерла. Как будто сам вопрос дышит в темноте.       — А ты как думаешь? — наконец спросила Андромеда, голос тонкий и ломкий       Белла закрыла глаза. На секунду. Может, чтобы не видеть. Может, чтобы не чувствовать. Может, просто чтобы выжить.       — Я ничего не думаю, Андромеда. Ничего. — Слова — жгут. Сухие, выжженные, как после огня. — Это твоя жизнь. И только тебе решать. Я… я не имею права. Не могу.       Коротко. Просто. Без утешения. Без лжи.       Андромеда кивнула. Медленно. Как будто мир рухнул ей на плечи. И всё равно она приняла этот груз. Потому что другого выхода нет.       Белла наклонилась вперёд — едва заметно, будто тень склонилась над тенью. Голос её почти не касался воздуха, тонкий, как дыхание перед всхлипом:       — Тед знает?       Андромеда мотнула головой — быстро, резко, как будто от этого зависело что-то большее, чем слова.       — Нет… я не знаю, как ему сказать, — её голос дрогнул и треснул, будто хрупкий бокал в дрожащей руке. — Ты думаешь… родители меня убьют?       Но это был не вопрос. Это был зов — беспомощный, детский, вытянутый из самой глубины. В этих словах — не рассудок, не логика. В этих словах — застывшая в теле почти взрослая, но всё ещё маленькая девочка. Та, что жила где-то внутри — затерянная, ожидающая чуда. Та, что всё ещё надеялась услышать: Нет, ты в безопасности. Мы рядом. Мы любим тебя.       Та, что отчаянно боялась быть — не любимой.       У Беллы в груди что-то скрутилось — будто кто-то резко сжал узел из проволоки под самым сердцем. Ей хотелось взорваться — от боли, от бессилия, от нежности. Хотелось кричать, бить, царапать стены, растоптать это предательство судьбы. Хотелось сказать: Да, они убьют. Но сначала это сделаю я — потому что боль в её груди казалась чужой, а была её собственной.       Но она молчала.       Потому что иногда любовь — это именно то, что ломает. Не злость, не смерть, не война.       Любовь.       — Я папе сказала, что не выйду за Родольфуса, — наконец, выдохнула она. Слова вышли ровно, но с тихой горечью, как выстрел из пистолета с глушителем.       Андромеда вздрогнула. Не телом — глазами. Резко, будто её вытолкнули из полусна. Зрачки распахнулись, как окна в ураган.       — Папа… согласился, — продолжила Белла, словно вспоминая каждую деталь по капле. — А мама узнала про Реддла. Сказала, что я совершаю ошибку. Но знаешь… она всё равно остаётся моей матерью. Каким бы путём я ни пошла.       Она чуть отвернулась, взгляд упал вглубь пространства — туда, где могли бы быть ответы, но их не было.       — Так что… думаю, они примут тебя. И ребёнка. А вот по поводу Тонкса… — Белла чуть сжала губы, — …не знаю.       Андромеда кивнула — еле-еле. Веки её дрожали, как лепестки, пойманные в сонный дождь. Взгляд стеклянел, будто зелье уже размывало края реальности. Она закрыла глаза, глубоко, бессознательно. Грудь поднималась и опускалась в каком-то странном, водяном ритме — как будто волны уносили её всё дальше, прочь от Беллы.       Белла поднялась с кровати — нужно было что-то делать. Где сейчас портключ? Работает ли он ещё? Она прижала ладони к лицу, сжимая виски. Нет. Он не мог оставаться активным. Его мог найти кто угодно, и он точно должен был деактивироваться.       Подошла к окну, за которым ветер колыхал мокрую листву. Белла могла бы создать свой собственный ключ, если бы знала, где этот Таинственный сад. Но она не знала. Точно.       Дамблдор. Может, он поможет? Но ведь его не было на завтраке, он уехал на Кубок одновременно с Реддлом и Слизнортом. Чёрт.       Белла резким движением откинула прядь, которая нависла на глаза. Может, стоит попросить Кэйси. Точно. Кэйси.       В этот момент в дверь постучали. Белла вздрогнула. Сердце сжалось и сорвалось вниз. Она резко обернулась, взгляд — на Андромеду, спящую, едва заметно дышащую, с влажной прядью на щеке. Лицо сестры было бледным, почти прозрачным, будто её больше не было.       В глубине души она уже знала — кто это. Почти беззвучно, на цыпочках, она подошла. Пальцы сами легли на ручку, холодную, как железо на морозе. Дверь распахнулась.       — Привет… ещё раз, — тихо сказала Грейс, появляясь в дверном проёме, как неизбежность.       В полумраке её волосы казались почти серебряными. Она кивнула в сторону гостиной.       — Можем поговорить? — голос её не дрожал. Но в нём была трещина. Та, что всё равно разорвёт всё.       Белла кивнула. Механически. Будто в ней не осталось слов, ни мыслей. Лишь усталость, вязкая и тяжёлая, как мокрый бархат.       Грейс чуть отступила, пропуская её вперёд. Белла прошла мимо, не глядя. Внутри всё звенело, будто весь её организм напрягся, предчувствуя удар.       Они сели на диван. Тепло от камина обволокло их, как временное укрытие от шторма. Белла вдруг с удивлением поняла — она замёрзла. Не кожей. Костями. Душой. Как будто только сейчас допустила мысль, что вообще может быть тепло.       Грейс смотрела в огонь.       — Помнишь наш разговор в январе? — голос её был негромким, ровным, но срывался в самых неприметных местах. — Мы тогда так и не договорили.       — Помню, — выдохнула Белла. Она слышала треск дров, чувствовала, как горечь подступает к горлу, как голова гудит от всего, что произошло. Грейс обернулась. Глаза у неё будто потемнели — не от тени, от чего-то глубже.       — Я всё хотела подойти раньше. Но… Том всегда был рядом. Он… запретил. Сказал, что ты не должна знать. Но я… я не хочу быть похожей на неё.       Белла медленно обернулась. Лицо Розье было натянуто, как у того, кто долго молчал, чтобы выжить.       — На кого?       — На свою мать, — глухо сказала Грейс. — Я хочу… искупить. Поэтому скажу правду.       В горле Беллы всё пересохло. Губы будто онемели. Внутри — зияющая пустота, и только одно желание: пусть это будет не то, что она думает. Пусть хоть раз мир пощадит.       — Давай, — сказала она.       Этот день уже был выжжен дотла. Андромеда… всё, что с ней.       Что может быть хуже?       Грейс сглотнула. Её голос был почти спокойным. Почти.       — Том изменял тебе.       Белла не сразу поняла. Слова ударили, но будто в воду. Без всплеска. Потом догнало. И ударило сильнее, чем она ожидала.       — Что?       — Том изменял тебе на четвёртом курсе. Для тебя это был третий, а для нас — четвёртый.       Наверное, Розье сошла с ума. Свихнулась окончательно.       — Мы не были вместе, — Белла опустила взгляд, словно пыталась спрятаться в собственные тени. — Мы… просто дружили.       Её голос стал почти детским. Защитным. Тот, которым говорят себе:              Это не правда, если я не верю.       Грейс медленно покачала головой. Белые локоны скользнули по её щеке, будто и они не соглашались.       — Не совсем так, Белла. Просто ты… не помнишь.       Слова легли в воздух, как иней. Белла чуть подалась вперёд — будто надеясь расслышать лучше. Или, наоборот, не услышать вовсе.       — С чего ты взяла, что я не помню? — её голос стал глуше. Хриплее. — Может, этого вообще не было. Тебе просто нехрен делать, Грейс.       Грейс посмотрела прямо в глаза. В её взгляде не было ни обвинения, ни злорадства — только жалость. Спокойная, медленная. Как в похоронном зале, где даже свечи догорают в тишине.       И Белла вдруг поняла: это правда.       — Просто… я та девушка, с которой Том изменил тебе, — прошептала Грейс. — Это было второго мая. Мой первый секс. На подоконнике четвёртого этажа. Мне было всё равно, где. Главное — чтобы с Томом.       Воздух словно сгустился. Камин потрескивал где-то на фоне, но Белла уже не чувствовала тепла. Лишь леденящий ком под грудиной, тяжёлый, как проклятие.       — Я не сказала ему, что была девственницей. Он и не догадался. Ему, по правде, было всё равно. Ты была там тогда. Видела. Ты даже не успела скрыться за поворотом… как он отправил меня обратно в подземелья.       Грейс тихо хмыкнула — будто извиняясь. Или упрекая себя за глупую наивность.       — Не так я себе представляла первый раз с тем, кого любила… Не так.       — Мне жаль, Грейс, правда… — прошептала она. — Том всегда был таким. Любит только себя.       Грейс покачала головой. Смахнула с ресницы слезу — одну, прозрачную, упрямую. Она висела там, словно предостережение. Или прощание.       Тишина снова заполнила комнату. Камин треснул углём. Белла впервые за весь день почувствовала, как у неё болит сердце. Настоящая, тупая боль — не от предательства. От того, что всё это было зря. Вся преданность. Вся вера. Всё горение.       — Я тоже так думала, — тихо сказала Грейс, — думала, что он — нарцисс. Но теперь, когда я взрослее, вижу иначе. Он не любит себя. Он любит тебя. Каждый его поступок — отражение этой любви, хоть и извращённой.       — Не думаю… — голос Беллы был ровным, но в нём пряталась усталость и горечь.       Грейс пожала плечами, и её взгляд стал мягче — почти понимающим.       — Тогда почему он побежал за тобой? Думаю, он до сих пор жалеет, что стёр тебе память. После того дня он изменился. Стал… другим. Он всегда был жестоким, но тогда в нём что-то окончательно сломалось.       Белла нахмурилась. Сердце сжалось, как будто кто-то сжал его в железной хватке.       Разве он мог так поступить? Разве мог причинить ей такую боль?       Внутри что-то звякнуло — тонкая, но непреклонная трещина, которая медленно ползла по её душе.       Она не знала, что страшнее: если Грейс ошибалась…или если она была права.       Розье вздохнула. Плечи её едва заметно приподнялись, как будто с трудом справлялись с тем, что она сказала. Платье заскрипело, холодное, серое, как тень.       — Я пойду, — сказала она, медленно вставая с дивана. — Тебе и так есть над чем думать, Белла.       Она не ждала ответа. Не обернулась. И в тишине, которая осталась после неё, каждый несказанный вопрос звенел особенно громко.       Белла не пошевелилась.       Если бы она сказала хоть слово — признала бы, что услышала.       А если услышала — уже не сможет забыть.

***

      Том вытер пот со лба.       Трибуна ревела, скандируя его имя, будто эта победа что-то значила для него. Как бы не так. Он даже улыбнулся краем губ — рефлекторно. Взгляд прошёлся по лицам, по транспарантам, по суматохе — ни один из них его не интересовал. Он искал только её.       Задержался взглядом на Джоне и Регулусе.       Эти два дегенерата держали растянутую тряпку, где большими буквами было выведено:       Лорд Волдеморт вперёд!       — Серьёзно? — фыркнул Том, приподняв бровь.       Джон пожал плечами, сияя, как идиот. Пока он смотрел, буквы на баннере сменились на:       Лорд Волдеморт топ.       Он покачал головой. Такие ебланы.       Беллы не было.       Руквуд — вон, в углу, выглядел так, будто его сейчас стошнит прямо на ступени трибуны. Том поймал его взгляд, кивнул. Руквуд тут же отвёл глаза, будто испугался.       Дамблдор — как всегда, чуть в стороне, смотрел с таким выражением, будто в нём вдруг проснулась гордость. Наверное, так оно и было. Впервые.       Но Беллы всё ещё не было.       Он осознал, что сжимает кольцо в кармане — слишком сильно, слишком долго. Так, будто от этого зависело, появится она или нет. Пальцы нылы, но он не разжимал ладонь.       Зато была Нарцисса. Вся из себя, с Люциусом под боком.       Какого вообще хуя?       — То-ом! — раздался визг.       Слизнорт, разумеется. Уже летит обниматься, пахнет коньяком и лавандовым одеколоном.       — Ты победил, мой мальчик! Победил!       Том даже не вздрогнул. Просто протянул котёл — тяжёлый, золотой, почти абсурдно блестящий в его руках — и вложил его прямо в руки Слизнорту.       — Да, профессор. Это вам.       Слизнорт замер. Будто Том вручил ему не котёл, а вырезанный из груди кусок души. Лицо его сморщилось, глаза защипало.       — Что ты… я не могу, Том… Это же твой выигрыш…       — Это вам, — повторил Том.       Слизнорт сглотнул. Поднял на него глаза — круглые, как блюдца.       — Я так тронут… — пробормотал Слизнорт. — Вы мой лучший ученик. Это… Это честь. Настоящая честь.       Он всхлипнул, как старый пес, которому впервые дали поесть с хозяйского стола.       Том коротко кивнул, словно избавился от лишнего балласта.       — Когда мы домой?       — Через час. Но сначала — интервью, — Слизнорт встряхнулся и, даже сейчас, не удержался от самодовольной ухмылки. — Для «Пророка». Молодая журналистка… большое будущее. Хотя, конечно, не такое, как у вас, мой дорогой мальчик.       Конечно. Кто бы сомневался.       Рита ёбаная Скитер.       Том скривился так, будто попробовал тухлое зелье. Повернулся на голос ещё до того, как она подошла.       — Привет, Том, — пропела она голосом, в котором можно было утонуть, если не сдохнуть от удушья. — Пара слов для «Пророка»?       Он уже разворачивался. Хотелось покурить. А не страдать хуйнёй.       — Давай. Только быстро, — бросил он, не глядя.       Глаза всё ещё рыскали по трибунам. Искали её. Пусто.       — Как чувствует себя победитель? Уже началась звёздная болезнь? — Рита защёлкала пальцами, и заколдованное перо зависло рядом, сверкая лихорадочно-розовым светом.       Чё за хуйня, блять?       — Я чувствую себя уставшим, — ответил Том, глядя куда-то в бок. В лицо Скитер он так и не посмотрел. — И хочу лишь одного — отдохнуть.       И чтобы рядом была она.       Но «Пророк» явно не готов к такой откровенности.       — Дадада, — захлопала она ресницами. — А у вас есть вторая половинка?       Том медленно вдохнул. Медленно выдохнул.       Он уже собирался что-то отрезать, как за его спиной раздалось:       — Рита, — раздался ленивый, насмешливый голос. — Вторая половинка есть у жопы. Том — цельный.       Скитер дёрнулась, когда Мальсибер хлопнул её по спине чуть сильнее, чем стоило. Её качнуло вперёд, волосы чуть не попали в чернильный наконечник пера.       Том едва заметно приподнял уголок губ. Почти улыбка. Почти.       Перо зависло в воздухе, будто в сомнении — записывать такое или нет.       — Вали уже отсюда, Скитер, — добавил Мальсибер и потянулся лениво, как будто только сейчас проснулся. — Придумай что-нибудь сама. Ты же умеешь. Разве забыла, как сосала ему два месяца подряд в библиотеке в прошлом году?       Рита вспыхнула. До корней волос. Лицо стало одного цвета с платьем. И исчезла с такой скоростью, будто её гнал сам Гриндевальд.       Том отвернулся.       Интервью окончено.       Он прошёл сквозь гудящую толпу, мимо хлопающих студентов, мимо притворных улыбок, сквозь зевак, влюблённые взгляды, аплодисменты, поклонников.       Мимо Дамблдора, который стоял чуть в стороне и смотрел ему в спину. Словно хотел что-то сказать. Словно всё знал.       Том не остановился. Резко распахнул полог шатра и скрылся внутри. Тишина. Пусто. Он скинул мантию, бросил на кресло, сел и откинулся назад.       Ткань кресла прогнулась под ним, словно уступая силе, которую больше не надо было скрывать.       Щелчок. Портсигар. Он достал сигарету, закурил. Сделал глубокую затяжку.       И тогда раздались шаги.       Парни.       — Ну что, лорд Волдеморт, — протянул Джон, — чувство величия уже на месте? Или ещё покурим и подождём?       Том медленно выдохнул — длинную, плотную струю. Взгляд — всё ещё в пустоту, в чёрный купол шатра.       — Слушай, ну я в ахере, — начал Мальсибер, даже не успев сесть. Он горел, весь в адреналине, в словах, в возбуждённой памяти. — Ты так ловко разобрался с гиппогрифом! Японца он не хило потрепал. Говорят, у него теперь пол-лица в шрамах. Кровищи было.       — Ага, — кивнул Том, не шевелясь.       Он снова затянулся. Медленно. Жадно. Может, он и правда умрёт от рака лёгких. Забавно было бы. Хотя нет. У него два крестража. Магловские болезни вряд ли его берут. Но мысль — красивая. Почти поэтичная. Сигарета, как последнее дыхание смертного. А он уже давно не совсем человек.       — А потом ты так охуенно оглушил тролля. Секунда — и он лежит. Прям: пришёл, увидел, уебал.       — Ага, — отозвался Том снова. Глухо. Как будто повторяет за кем-то, не вдумываясь.       Он был здесь и одновременно — далеко. Где-то, где холодней, чем в шатре. Где её лицо не светится в толпе. Где нет аплодисментов, нет лязгающих челюстей.       Мальсибер осёкся. Скосил взгляд.        — Том, — голос Джона стал ниже, почти шёпот. — Ну серьёзно. Что с тобой?       Воздух в шатре будто задрожал. Сгустился. Сделался вязким и тяжёлым, как патока, в которую подмешали гарь. Казалось, ещё немного — и он потечёт по полу тёмной пеленой.       Том выдохнул сквозь зубы. Пальцы чуть дрогнули. Резко — почти с щелчком — взметнулась палочка. Движение было таким быстрым, что Регулус отпрянул — дёрнулся, как будто сейчас грянет взрыв. Лицо побледнело, пальцы вцепились в край дивана.       — Твою… — прошипел Мальсибер, напрягшись.       Но ничего не произошло. Не взрыв. Не проклятие. Просто — звук, как будто воздух вокруг замкнулся. Всего лишь чары недосягаемости. Купол тишины. Изоляция от всего.       Пиздец. Том был зол.       Настолько, что даже кожа на пальцах будто вспухла от жара. Словно гнев начал выгорать через поры.       Он сидел, будто статуя из чёрного камня. Глаза смотрели сквозь дым — туда, где ничего не было. Ни времени. Ни лиц. Ни оправданий.       Он затянулся. Дым потёк сквозь ноздри, обволакивая пространство, как яд. А потом — низко, глухо, вкрадчиво, почти угрожающе — он произнёс:       — Где Белла?       Регулус сглотнул. Медленно опустил глаза. Голос его звучал тихо, слабо, как у школьника, которого вызвали к директору за что-то, чего он не делал — но всё равно чувствует вину:       — Она осталась с Андромедой…       Тишина. Ни кивка, ни звука. Только лёгкий поворот головы. Дёрганый. Сухой. Как хлёст. Пауза. Длинная. Почти болезненная. Том смотрел перед собой, но не видел никого. Ни Мальсибера. Ни Регулуса. В этот момент он был где-то глубже. Под кожей.       Семья, мать её.              Всегда. Каждый раз — кто-то нуждается в Белле больше, чем он. Каждый раз — она идёт. Откликается. Тянется туда, где её больнее всего ждать.       Регулус, будто не дыша, продолжил:       — Мы уже почти вышли. До ворот дошли… И тут прибежала Андромеда. Она выглядела… ну, мягко говоря, не очень. Что-то, видимо, произошло…       Произошло?       Том не повёл и бровью. Ни одного движения. Ни одной лишней эмоции.В его голове это слово распалось на осколки — тупые, бессмысленные.       Пусть бы кто-то сдох. Честно. Пусть бы хоть кто-то, блядь, умер.       Вот тогда это бы звучало как причина. Как уважительный повод. А пока… ему было похуй. Чертовски.       Он затянулся — глубоко, зло. Сигарета едко зашипела, и дым потёк вверх, тяжёлый, как масло. Потом Том с усилием откинулся на спинку кресла, выгнул шею, закрыл глаза. Из-под ресниц выбилось раздражение — неострое, неяркое, но устойчивое, как внутренняя жара.       Он, блять, победил.       А её не было.       Это обесценивало всё.       И тут полог шатра дрогнул. Люциус с Нарциссой вошли без предупреждения. Как будто всё ещё играли в великосветский этикет. Слишком светлые. Слишком собранные. Слишком не в тему.       — Поздравляю, Том, — сказал Люциус, безупречно. Как банкир поздравляет с дивидендами. Как будто речь шла о сделке. А не о четырех чудовищах, которых ему пришлось победить, а потом сварить зелье. Ебанный Феликс Фелицис. Просто насмешка.       Том не пошевелился. Он даже не открыл глаз. Только чуть качнул головой. Как будто отмахнулся. Или кивнул себе — да, ты всё понял правильно.       Регулус, нервно обернувшись, глянул на кузину.       — Нарцисса. Что случилось у Андромеды? С отцом всё в порядке? — уточнил уже тише.       Нарцисса села на подлокотник — элегантно, плавно, как будто тренировалась. Спина прямая, пальцы сложены, подбородок чуть вздёрнут. Шатёр не шатёр — королевский тронный зал, как минимум.       — Да, — Нарцисса поправила юбку, чтобы так лежала красиво. — Андромеде понадобились конспекты, чтобы к экзаменам подготовится.       Том открыл глаза. Не просто открыл — разрезал пространство взглядом. Мир будто застыл на долю секунды.       Воздух в шатре сжался, натянулся, как кожа на барабане — готовый лопнуть от одного неправильного слова.       Конспекты?       Из-за конспектов?       Из-за обрывков пергамента, замаранных чернилами? Из-за ублюдочного свитка с заметками по Защите?       Она… Не пришла… Потому что Андромеде вдруг понадобилось зубрить?       Что-то внутри него сорвалось с цепи. Он медленно откинул голову назад — сухой стук черепа о спинку кресла, как финальный аккорд, как хруст костей. Лицо бледное, вытянутое, взгляд стеклянный, словно он смотрел сквозь шатёр, сквозь людей, сквозь самого себя — куда-то вглубь, где что-то рушилось и тлело.       Дым закручивался вокруг головы, как чёртов нимб, только выжженный, ядовитый.Он моргнул. Табак вдруг стал горьким, как зола. Горло пересохло. Том провёл языком по нёбу — будто пытаясь проглотить обиду, что встала комом.       Он хотел забыться.       Он хотел выпить. Много. До дрожи в пальцах, до провала в памяти.       До тишины.       — Серьёзно?.. — выдохнул он, хрипло, почти с надрывом.       Пауза.       Глаза опустились.       Уголок губ дёрнулся, как у человека, который впервые услышал абсурд и не знает — рассмеяться или убивать.       — …Конспекты.       Нарцисса отвела взгляд. Люциус — нет.       — Том, — осторожно начал Мальсибер. Он сел рядом, в соседнее кресло. Почти не двигался. Только чуть повернулся, чтобы тот услышал. — Ты выиграл Турнир.       — Спасибо, что напомнил, — отозвался Том, не глядя.       Голос у него был хриплый. Слишком спокойный, чтобы быть настоящим.       — Я к тому, что… — Мальсибер замялся, — это… пустяк.       — Конечно, — кивнул Том, с кривой усмешкой. — Просто пустяк.       Да. Пустяк. Всё — пустяк. Он вдруг ощутил, что как будто смотрит на себя со стороны. Как сидит в кресле. Как говорит. Как дышит.       Он знал. Слишком ясно знал, что происходит. Это был не выбор в пользу Андромеды. Это был выбор не в его сторону.       Снова.       Как всегда.       Опять не он. Не он был её выбором. И никогда не был. И он вдруг понял: не важно, что она говорила. Про любовь. Про то, что рядом. Про всегда. Это всё — ничего не значит. Слова — мусор, если выбор говорит обратное.       А ведь поверил.       Поверил, что на этот раз — не игра. Не обман. Не использование. Но всё оказалось так же, как всегда. Только на этот раз — больно. Не злость, нет. А что-то тупое, изнутри. Будто трещина пошла по всей конструкции, которая держала его на плаву. Будто всё это время он строил дом — из воды.       И в этот момент он понял: Это не любовь. Это слабость. И она больше не нужна.       Он смотрел на то, как ветер треплет ткань шатера. И впервые за долгое время — вспомнил, кто он есть.       Без неё.       Без них.       Без этих жалких привязанностей, за которые он цеплялся, как мальчишка.       Он — не мальчишка.       Он — Владыка. Лидер. Будущий бессмертный.       И это всё — не имеет значения.       Она — не имеет значения.       Он выпрямился. Улыбка на губах была такой же, как всегда. Только внутри — всё уже изменилось.       Теперь он знал точно.       Это был последний раз, когда он позволил себе поверить.

***

      Белла дёрнулась, когда дверь с глухим щелчком открылась. В проёме, пошатываясь, появилась Нарцисса — бледная, растрёпанная, с расфокусированным взглядом. Она держалась за руку Люциуса, как за последнюю устойчивую вещь в мире. Но на деле — это он держал её. Цепко. Как будто боялся, что она растворится.       Белла подскочила, кинув взгляд на Андромеду. Она проспала весь день и наверное проспит еще всю ночь. Часы показывали: 22:03.       — Нарцисса… — выдохнула Белла и подхватила сестру под талию, не дав ей завалиться. Тело у неё было почти невесомым, как будто в нём больше не осталось воли.— Что ты с ней сделал? — прошипела Белла, бросив короткий, острый взгляд на Малфоя.       Нарцисса открыла рот, будто хотела ответить, но из горла вырвался только жалкий звук — никакого смысла, только воздух и стыд.       — Она просто выпила, — сказал Люциус. Голос его был бархатным. Слишком спокойным, слишком вежливым, чтобы быть настоящим. — Ничего критичного, Беллатрисса.       Белла цокнула языком, словно плеть щёлкнула по воздуху.       — Думаешь? Она же на ногах не стоит. Или тебе так и надо было?       Они вдвоём уложили её в постель. Белла расправила подушку, аккуратно подложила руку под затылок сестры и помогла устроиться поудобнее.       Накрыла её пледом — мягким, серым, с вышитой каймой, который лежал в ногах. И в последний момент — провела пальцами по волосам Нарциссы, откидывая прядь со лба. На миг комната замерла. В воздухе повисла тишина. Лишь тикали часы. И казалось, будто каждый удар говорил:       Поздно. Поздно. Поздно.       Салазар.       Казалось, этот день просто решил её уничтожить. Всё, что было ей дорого, всё, ради чего она боролась, сжималось в ладонях и ускользало, как мокрый пепел.       — Люциус… — прохрипела Цисси, слабо шевеля губами, как будто хваталась за воздух. — Не уходи… не… ух…       — Не уйду, — почти машинально откликнулся он, присаживаясь на край кровати. — Я буду тут.       Белла стояла рядом, и её собственная тень дрожала на стене, как будто колебалась между тем, чтобы остаться и исчезнуть.       Она хотела прогнать его. Но вместо этого — только вздохнула. Ей нужно было идти. И нужно был кто-то, кто присмотрит за девочками.       Ей нужно было найти Тома.       — Вы давно вернулись? — спросила она. Голос был ровный. Слишком ровный.       Люциус посмотрел на неё так, будто тоже ненавидел за то, что она осталась здесь с Андромедой. Белла поджала губы, сдерживая на кончике языке грязь, которая хотела сорваться.       — Мы вернулись час назад, — сухо сказал Люциус, будто каждое слово было монетой, которую приходилось откусывать зубами. — Кто-то натупил с портключом. Дамблдору пришлось всё переделывать. Бардак.       — Люциус, ты тут? — вновь спросила Нарцисса, не размыкая глаз.       — Спи, — он мягко коснулся её волос. — Я тут. Спи.       — Где она так напилась?       — Вечеринка в Выручай-комнате. Все празднуют…       — Он выиграл? Том выиграл? — спросила Белла, и голос её чуть дрогнул.       Внутри, где-то под рёбрами, под кожей, всё зазвенело — будто кровь стала тонкой стеклянной крошкой. Она знала ответ, но ей нужно было услышать это. Вслух. Как удар.       — Да, он выиграл, Беллатриса, — отозвался Люциус. Спокойно, без эмоций. Будто это уже не имело значения. И правда — для него, наверное, не имело. Но для неё…       Всё.       Она выдохнула. Как после пощёчины. Медленно. В груди будто что-то треснуло — старое, тяжёлое, что всё ещё держалось только на привычке к боли.       — Какой пароль? — спросила она, глядя на него в упор.       Он задержал взгляд. Долго. Слишком долго.       — Я тебе не скажу, — произнёс наконец.       — Чего это? — с вызовом спросила Белла, складывая руки на груди.       — Он не в том настроении, чтобы тебя сейчас видеть, — сказал Люциус медленно. — Это для твоего же блага.       Белла дернулась. Как будто в неё плеснули чем-то ледяным.       — Ты… ты…       — Знаю, — перебил он. Коротко. Без издёвки. — Конечно знаю.       Белла вспомнила, как он когда-то спас её в библиотека от поцелуя с Рододьфусом. Конечно он знал.       — Скажи пароль, Люциус, — её голос был сдержан, но в нём звенела паника. — Просто скажи.       — Тебе жить надоело? — Его глаза сверкнули. Он впервые поднял на неё настоящий взгляд. Не пустой, не нейтральный. Острый. — Он зол. Он пиздецки зол. Что бы там ни случилось у Андромеды, ты не должна была бросать его. Не сегодня, Белла.       Эти слова ударили в грудь. Почти физически. Она пошатнулась.       — Ты не понимаешь…       — Понимаю, — перебил он. — Просто мне всё равно.       Он кивнул на кровать.       — Ложись. Спи. Может, к утру его попустит. Но тебе лучше… — он запнулся, потерев висок, — тебе лучше придумать что-то такое, за что он сможет тебя простить. Но, честно? Мне кажется, нет таких вещей. Что-что, а предательства он не прощает. Ты верна либо ему, либо… — Он посмотрел вниз — на тонкую бледную ладонь, что во сне сжала его пальцы. Нарцисса. — …либо — семье.       Белла отрицательно кивнула, направляясь к дверям. Он простит. Он всегда её прощает.       — Присмотри за Андромедой тоже. Пожалуйста, — вырвалось у неё почти шёпотом.       Она уже собиралась уйти. Но всё же остановилась. Повернулась. Посмотрела через плечо — прямо в глаза.       Он кивнул. Молча. Тяжело.       — Ты всё испортишь, Белла. Пойти к нему сейчас — ошибка. Худшая из всех твоих глупостей.       Она усмехнулась. Беззвучно, как трещина на стекле.       — Я уже всё испортила. Всё. — Голос сорвался, но она не попыталась его удержать.       Она посмотрела на Андромеду. Но всё равно не испытала к ней ненависти. Не смогла бы.       — Победа, — будто с трудом выговорил Люциус. Усталый. Высушенный. — Пароль — победа.       Он провёл ладонью по глазам, словно хотел вытереть не сон, а раздражение, бессилие, чужую вину. Или всё сразу.       И в тот миг Белла вдруг подумала — может, она могла бы перестать его ненавидеть.       Хотя бы за то, как он держал руку Нарциссы во сне.       Хотя бы за то, что попытался её защитить, по-своему, но честно.       Хотя бы за то, что сказал пароль. От чёртовой двери. К нему.

      ***

      Она услышала шум ещё на лестнице, видимо кто-то открыл на секунду дверь. Музыка, хохот, гул голосов, взрывы радости, в которых не было ни капли её имени.       Выручай-комната сегодня решила стать пиршественным залом — с зелёными флагами, подвешенными к потолку, как знамёна перед казнью, длинными столами, коктейльными шарами и дворцовой обстановкой, слишком роскошной, чтобы быть искренней.       Они праздновали победу. Его победу.       Белла встала на порог, и её почти сразу ослепили вспышки света. Кто-то выплеснул в воздух серебрянную пыль. Летающие подносы, скользили по пространству где дымились зелёные напитки. Она взяла один, выпив всё до остатка. Это не помогло.       Слизерин кричал, обнимался, пил, смеялся.       А она просто искала его.       Сквозь толпу — лиц, похожих друг на друга, как змеиные шкуры, сброшенные в одинаковую кучу.       Она пробивалась, вдыхая алкоголь, пот, эйфорию, чужое облегчение. И в какой-то момент нашла. Он сидел один. В углу комнаты. На диване, чуть в тени, словно отрезанный от праздника. В руке — рокс с виски. Лёд ещё не растаял.       Том.       Она остановилась. Он поднял на неё взгляд.       И вдруг…       Он смотрел так, будто не знал её вовсе. Пусто. Тихо. Смертельно холодно. Как будто Белла была просто шум, прервавший его размышления. И тогда — ей стало страшно. По-настоящему. До дрожи в кончиках пальцев, до тошноты где-то в груди.       Потому что кто сказал, что он не может избавиться от неё так же легко, как избавиться от её памяти?       Белла не знала, верить ли Грейс. Не знала, был ли в этом хоть процент правды. Но сейчас — она почувствовала. Эту правду. Ногами. Руками. Кожей.       Он мог.       Белла подошла ближе. Он не шелохнулся. Даже не моргнул. Она присела рядом. Медленно.       Между нами был целый океан воздуха, и пустая бутылка огневиски на столе.       — Просто уйди, — сказал он, почти не дыша. — Не трогай меня сейчас.       Он даже не обернулся. Сказал это будто не ей. Куда-то в серебряный серпантин, которым кидались на танцполе пьяные девчонки.       Белла сжала пальцы — до боли в суставах.       — Мне очень жаль… что меня не было рядом. Что я не… не была с тобой.       Он ничего. Просто держал бокал. Как будто там было что-то важнее их обоих.       — Мне правда жаль, — повторила она, и вдруг поняла, как тупо это звучит.       — Конечно, жаль, — сказал он, будто сам себе, глухо, почти беззвучно. — Все всегда жалеют. После.       Он чуть повернул голову. Белла увидела в его глазах что-то. Что-то дрожащее. Но не уверенность. Не чувство. Ничего, что можно было бы спасти.       — Жалость — это херня, — продолжил он. — Она ничего не стоит. Вообще ничего. Ты говорила, что любишь меня. Где это теперь?       Она смотрела на него. И не могла дышать.       Толпа сзади ревела, музыка бухала в грудную клетку, кто-то закричал: «За Тома!» — и где-то в глубине комнаты загорелся зелёный фейерверк, отражаясь в бокалах, в наполированной мебели, в чёрных глазах.       Но всё это будто было в другом мире. За стеклом. За границей, которую она уже не могла перейти.       Он сидел с этим своим бокалом, как будто держал в руке не алкоголь, а последнее напоминание о себе самом. Что-то, что ещё не развеялось. Что-то, за что он всё ещё цеплялся — и это определённо была не она.       — Это не пустой звук, — повторила Белла тише, медленнее. — Я клянусь тебе.       Он усмехнулся. Беззвучно. Страшно. Неестественно. Не та усмешка, которую она так любила целовать.       — Не клянись, Белла. Ты не на коленях.       Она замерла. Руки, лежавшие на коленях, дрогнули. Хотелось ударить его — или себя. Хотелось разрушить весь этот вечер, просто разнести всё к чёртовой матери, если только это вернёт его обратно.       — Я не знала… — Она сглотнула. — Я не знала, что Андромеда… что она…       — Да плевать мне на Андромеду, — оборвал он. Не кричал. Не повысил голоса. Но слова обожгли сильнее любого вопля. — Это не про неё. Это про тебя. Про нас.       Она вцепилась пальцами в край дивана, будто только так могла остаться здесь, рядом.       — Я испугалась, Том. Всё вышло из-под контроля, — голос сорвался. — Она беременна, от Тонкса. Я не могла её оставить, не в таком состоянии.       Он смотрел на неё. Как будто каждое слово, которое она произносила, отдаляло её всё дальше.       Как будто за каждым словом стояла дверь, которую он медленно, но окончательно закрывал.       — Скажи хоть что-нибудь, — прошептала она. — Я не прошу прощения. Я прошу шанса.       Он закрыл глаза. Медленно наклонил голову влево. Тишина давила так, что казалось, вот-вот разорвёт грудь.       — У тебя был шанс, Белла.       Его голос был ровным, без эмоций — словно механический удар по сердцу. Ни боли, ни злости. Пустота.       Он встал.       Белла резко схватила его за руки. Пальцы сжались так, будто удерживали его от ухода в вечную тьму.       — Пожалуйста… прости меня. — Голос трясся, но в нем была искренняя мольба. — Я выбираю тебя. Всегда выбираю.       Он не моргнул. Его взгляд казался стеклянным, отражающим всё, кроме неё. Ни тепла, ни надежды.       — Ты понимаешь… — продолжила она, голос уже почти трещал от боли, — что для меня всё изменилось. Но я выбираю тебя. Только тебя. Больше никого. Ты — мой выбор.       Том медленно убрал её руки, будто освобождая себя от какой-то тяжёлой ноши.       — Выбор? — повторил он, почти механически, — Твой выбор — это слово, которое уже ничего не значит. Его нет.       Белла вздрогнула. Он будто говорил: Ты меня уже потеряла, Белла.       Хоть и не вслух. Пока еще нет.       Он поставив бокал на стол. И ушёл. Не оборачиваясь.       А она так и осталась сидеть на диване. В шумной, пьяной, неоновой выручай-комнате, где кто-то всё ещё кричал «за победу».       А у неё на губах горело только одно слово.       Проигрыш.