Побег от реальности

Любовь Розенберг вновь собрала нас в небольшой, светлой комнате возле кухни, приглашая присесть прямо на полу. Запищали камеры, и я мысленно сморщилась. Оказавшись между Лизой и Кирой, я спиной облокотилась о шкаф сзади, прикрывая глаза и слушая начальную, монотонную речь психологини. Она поприветствовала Кристину, одновременно с этим поругав её, а затем плавно перешла к основной теме. Женщина начала поочередно спрашивать причину, по которой та или иная девушка испытывает отрицательные чувства к мужскому полу. В голове я уже раз двести пошутила по поводу того, что меня выгонят на этой неделе, ведь я лесбиянка. И я бы продолжила относиться ко всему происходящему с иронией, если бы Любовь Розенберг не посмотрела на меня, ожидая того, что я заговорю. Передо мной говорили Кира с Аминой, но я, признаюсь честно, прослушала их, и сейчас не особо понимала чего от меня ждут. Любовь Розенберг поняла, что я не знаю, что говорить, и, ласково улыбнувшись, уточнила: — Владлена, ты можешь поделиться тем моментом, когда окончательно поняла, что мужчина сломал твою жизнь. Я поняла, на что она намекает. Губы исказились в усмешке, но та была скорее измученной. Я почувствовала, как рядом сидящая Лиза взяла меня за руку, переплетая наши пальцы в замок, и устало посмотрела вниз, на скреплённые ладони, особо не выражая эмоций. — Мужчины мерзкие. Всегда берут всё силой. С ними неприятно разговаривать, даже дышать рядом. Считают себя выше других. Не умеют контролировать себя, — перечислила я, едва не выплёвывая всё это. — Про кого ты сейчас говоришь? — решила уточнить Любовь Розенберг, склоняя набок голову, и я покачала головой. — Мой бывший хороший, наверное единственный друг, Серый, — сделала я тяжёлый вздох и чуть сильнее сжала руку Лизы, из-за чего она тихо ойкнула, но никаких попыток по высвобождению не сделала, — Я его убила. Среди девочек послышался тихий гул. Он происходил почти всегда. С того момента, как мой «маленький секрет» раскрылся во время стендап выступления, я постоянно слышала перешёптывания за моей спиной, видела косые взгляды от одноклассниц. Они думали, что я не замечаю. Нет, я просто не придаю этому значения. Я уже привыкла. Любовь Розенберг поджала губы, кивая, и я закрыла глаза, применяя дыхательную технику, которой научилась у своей покойной приёмной матери. Вдох. Раз, два, три, четыре, пять. Выдох. Раз, два, три, четыре, пять. Спокойствие. — Мы были знакомы лет с семнадцати. Он был меня на пятнадцать так старше, и мне казалось очень крутым то, что мы общаемся. Я сбегала из детского дома, чтобы увидеться с Серым и с его друзьями, он меня на тяжёлые наркотики подсадил, — начала я более подробный рассказ, уходя глубоко в себя, и впервые поняла, что мне хотелось высказаться, — Это был мужчина, который заставил меня поверить в то, что не все такие. Он был для меня всем: опорой, поддержкой. И дилером. Но огромный минус: он общался со мной как с душевнобольным ребёнком, у которого нет своего мнения. Мною управляли. Я сделала паузу. Говорить всё на одном дыхании было трудно, и физически, и морально. Почувствовав собравшуюся в глазах влагу, я до боли прикусила нижнюю губу, сдерживая порыв эмоций, лишь бы не впасть в очередную истерику, который, за эти недели, уже произошло слишком много. Лиза была рядом. Она прижалась к моему боку чуть ли не вплотную, продолжая держать наши руки вместе, и положила на плечо голову, что-то неразборчиво прошептав. Я уже хотела продолжить говорить, но на второе моё плечо положила руку Кира, чуть сжимая его, и поддерживающе кивая. — Мне тогда исполнялось двадцать один. Я не хотела закатывать шумные вечеринки, но одного человека всё же позвала. Это был Серёга. Я думала: «посидим тихо мирно, да разойдёмся». Ага, сейчас, — грустная полуулыбка появилась на моих губах, и я подняла голову к потолку, дабы слёзы не полились раньше времени, — Он приставать начал. Раздевать, трогать. Мне страшно стало, до жути просто. Странное ощущение, надо мной как будто контроль взяли. Нож рядом лежал. Я замолчала. Продолжать дальше смысла не было, все и так понимали, что за этим последовало. Тишина убивала. Оглядев одноклассниц, я поняла, что все смотрели на меня, задумавшись о чём-то своём. У кого-то на лице читалось отвращение, у кого-то сожаление, у кого-то — страх. Молчала даже Любовь Розенберг, из-за чего мне захотелось рассмеяться и послать всех к чёрту. Захотелось напиться. А кто я такая, чтобы противиться этому желанию? Поднимаясь на ноги, я вызвала встревоженный взгляд у Лизы, и вопросительный у Киры. Без слов, крупными шагами вышла из комнаты, чувствуя на себе взгляды, и увидела на столе бутылку водки, из которой уже явно пили. Я услышала голос психологини, но даже не повернулась в её сторону, хватая бутыль за горлышко, и пошла к лестнице. Сзади послышались шаги. — Влада, не надо! — громким шепотом сказала Лиза, хватая меня за руку, но я быстро отбросила чужую ладонь, делая глубокий вздох. На щеках почувствовались влажные дорожки, и я не обернулась к девушке, чтобы та это не увидела. Я, предпочитая не ждать, в два захода выпила оставшееся, поморщившись, и склонив вниз голову. — Это больная для меня тема, — ответила я, понимая, что Лиза не уходит, но и попыток приблизиться не делает, — Я просто расслаблюсь и вернусь, пожалуйста. Мне нужно это. Я поджала губы, понимая, что сдерживаюсь из последних сил. Хотелось послать всех на три весёлые буквы, даже Лизу. Но подсознательно я понимала, что это точно построит ещё бо́льшую стену между нами. — Тебя выгонят, — покачала головой она, и я услышала грусть в её голосе, — Расслабиться можно и без алкоголя. — Что, потрахаться предлагаешь? Нет, спасибо, откажусь, — сморщилась я, до побелевших костяшек сжав пустую бутылку в своей руке. — Влад, это не смешно, я не хочу, чтобы тебя… — начала говорить Лиза, попытавшись сделать один шаг в мою сторону. Я резко обернулась и, уже не обращая внимания на поднявшихся одноклассниц, и на несколько камер направленных в мою сторону, разбила бутылку об пол. — Иди нахуй, Лиз, — ядовито прошептала я, так, чтобы услышала только девушка. И она услышала. Широко раскрыла глаза, непонимающе на меня смотря, а затем поджала губы, почти сразу же разворачиваясь и уходя в сторону. Алкоголь наконец окончательно попал в кровь и я, ногой пнув небольшую декоративную табуретку, на которой стояла ваза с искусственными цветами, быстро поднялась наверх, закрываясь в ванной комнате. Дыхание перехватило, слёзы было уже не остановить. А ещё мне стало страшно. Блять, только не снова. Только не сейчас. Я села на пол, стараясь самостоятельно прийти в себя и не потерять сознание, как это было в прошлый раз. Руки начали сильно трястись, а из горла вырывался лишь тихий хрип вместо кашля. В груди осел тугой комок страха. И осознания того, что я одна. Я оттолкнула её. Зачем? Только показалось, что в моей жизни появился человек, которому я бы смогла довериться, и кто сам мог бы довериться мне, как я всё испортила. Я всегда всё порчу. Я ненавижу себя. Сейчас, сидя на кафельном полу ванной комнаты, зарываясь тонкими, длинными пальцами в чёрные, распущенные волосы, я поняла. Это не ломка. Это паническая атака. Всю меня словно вывернули наизнанку, но помимо физического дискомфорта слишком сильно чувствовалась тревога. Страх, тревога, чувство опасности. Словно сейчас, прямо из ящика под раковиной, на меня выпрыгнет кто-нибудь. Каждый шорох казался чужим. Руки продолжали дрожать, но дышать становилось легче с каждой секундой. А ещё до безумия хотелось что-то разбить. Ударить, сломать, избить, — хоть что-нибудь. Не в силах бороться с этим, я, дабы утихомирить пыл, несколько раз кулаком ударила по кафельной плитке, и успокоилась лишь тогда, когда увидела маленькую трещину, а также алые, влажные следы. Костяшки руки кровоточили, начиная неприятно щипать, и эта боль привела меня в чувства. Я, кажется, снова могла адекватно мыслить. Чувство беспричинного страха пропало, но лёгкая тревога осталась. И очень вовремя: в дверь постучали, а следом послышался тихий голос Любови Розенберг. Я встала на ноги, даже не посмотрев на себя в зеркало, а зря, и выдвинула шпингалет, открывая тем самым дверь. Психологиня встревоженно осмотрела меня с ног до головы, а затем, словно опасаясь, положила руку на плечо. — Нам нужно поговорить, милая. Наедине.

***

Лизе было страшно и до безумия обидно. Когда до неё дошёл смысл сказанных Владленой слов, по её и без того разбитому вдребезги сердцу будто прошлись в ботинках. Лиза сделала шаг назад, отшатнувшись от Владлены, словно от удара, и, чуть ли не бегом, ушла обратно в комнату. В глазах защипало от накатывающих слёз, а грудь сжалась в неистовой боли. Впервые за три года Лиза полюбила. Позволила себе впустить в свою жизнь, в своё сердце человека. И ради чего? Ради того, чтобы получить это «Иди нахуй, Лиз»? Садясь на пол, девушка почувствовала как кто-то присаживается рядом, а затем и вовсе кладёт ей на плечо руку. — Лизка, чё случилось? — голос Киры, ничего не выражающий, громкий и яркий, в прочем, как и всегда, раздался над ухом, и Андрющенко лениво посмотрела на одноклассницу. — Ничего, — слабо сморщила она нос, на что Кира закатила глаза и сжала чужое плечо сильнее, вызывая болезненное шипение со стороны Лизы. — Что Владуха учудила? Я слышала, как что-то разбили, но лень смотреть было, — Медведева выглядела так, словно состояние подруги её ни капельки не волновало, да и вообще, поскорее бы урок закончился. — Выпила, разбила бутылку. Послала меня нахуй, — последнее предложение Лиза прошептала, хмуря брови, словно до сих пор не веря своим ушам. Владлена ей казалась ангелом, сошедшим с небес. Со своими психологическими проблемами, травмами из детства, но в общем, — спокойной и вежливой. Такое впечатление она создавала. И Лиза бы соврала, если сказала, что это оттолкнуло её. Нет, она бы смогла остаться с девушкой, помогая ей во время подобных срывов. Но Владлена буквально сказала, что сама Лиза ей не нужна. Губы сжались в тонкую, белую полосу, а глаза пришлось зажмурить, лишь бы не расплакаться. Лиза сильная, она столько всего пережила. Будет убиваться по какой-то девушке? Ещё чего. Но даже в этот момент Лиза понимала, что врёт самой себе. Конечно, блять, будет. — Ой, да ладно, вспылила чутка, она так не думает, — махнула рукой Кира, прекрасно услышав каждое слово собеседницы, — Поверь мне, я её как открытую книжку читаю. Лиза подняла взгляд на Киру, вопросительно поднимая одну бровь. Слова девушки её заинтересовали. Кира и Владлена и вправду были подругами, и весьма близкими, как казалось самой Лизе. Почти всё время находились рядом, у них уже были какие-то локальные шутки и прочее. Наверное, Кире лучше знать. Со взглядом, полным надежды, Лиза начала смотреть на Медведеву, из-за чего та громко цокнула языком и закатила глаза, не желая возиться с ещё одной. Чужие чувства Кире были абсолютно неинтересны. Так почему она продолжает за ними наблюдать? — Просто поверь. Без подробностей. Она потом приползет к тебе прощение вымаливать, мгм, — подмигнула Кира, делая глубокий вздох и видя Любовь Розенберг. Урок продолжился, но психологиня вечно кидала торопящие взгляды в сторону лестницы. А Владлена на урок так и не вернулась.

***

Я сидела в машине, на которой обычно увозят выбывших участниц. Нет, я всё ещё находилась на проекте, что было, кстати, очень странно. Я просто отказалась ехать вместе с одноклассницами на автобусе. Прошлым вечером, после нудного и типичного для психологов диалога с Любовью Розенберг, мне разрешили переночевать в отдельной комнате. Я не хотела видеть никого из девочек. Хотя ладно, обманываю. До дрожи в коленях хотелось извиниться перед Лизой, обнять её, сказать, что вспылила. Услышать её голос, ставший таким родным, увидеть улыбку, лёгкую и нежную. Потрепать по волосам, прижать ближе к себе. Но мне было страшно. И я, как настоящий трус, слабак, и всё в этом роде, отложила это дело на попозже, решив сначала морально отдохнуть и пройти очередное испытание. Две эти задачи не особо вяжутся друг с другом, — почему-то я была уверена, что на задании нас снова будут выворачивать наизнанку, расковыривая самые болезненные раны в душе. Мария Третьякова, что благородно возилась со мной всё это время, сказала, что привезут меня тогда, когда девочки уже закончат. Меня это радовало, очень даже. Я всё ещё не особо желала видеться с такими людьми как Кристина, Виолетта или Рони. Они были приставучими и надоедливыми. Машина остановилась, и я, поблагодарив молчаливого водителя, вышла на улицу, ощущая чувство дежавю. Также было, как только я приехала на проект. Губы самовольно растянулись в улыбке, и я пошла вперёд, проходя внутрь церкви и видя деревянную исповедальню. Один из операторов кивнул мне на неё, и я поняла, что придётся зайти внутрь. Она представляла собой небольшое сооружение из дерева, в котором максимум, что можно было делать, это сесть на предложенный стул. Мне сказали, что я должна буду рассказать о том мужчине в моей жизни, которого я не могу простить по сей день. — Я не могу простить своего сводного брата, каковым он, кстати, уже не является, — я локтем оперлась о небольшой подоконник, или как это можно было назвать, и прикрыла ладонью лицо, — Я уже говорила, и не раз. Он разрушил мне детство. Привил то, что люди опасны и нужно научиться себя защищать. Я была маленькой, но всё это так хорошо опечаталось в голове, что других вариантов, кроме как быть сильной, не оставалось. Я стала такой, какой я есть сейчас, именно из-за него. Из-за него и из-за страха.

синхрон Владлены:

Он сломал маленького ребёнка во мне. Я его ненавижу, и вряд ли смогу простить. Тем более когда узнала, что он смотрит мои странички в социальных сетях до сих пор.

Я замолчала. Говорить что-либо ещё было уже бессмысленно, основную мысль я донесла, скорее до самой себя. Откинувшись на спинку стула, я едва заметно вздрогнула, услышав голос Любови Розенберг. Ну конечно. — Влада, я слушала тебя всё это время, — вздохнула Любовь Розенберг, и я вновь услышала те самые нотки жалости в её голосе. Я ненавижу жалость, — понимаю, что эту проблему нужно ещё прорабатывать и прорабатывать, но я знаю, что может сделать тебе хоть чуть-чуть легче. Через шёлковую шторку, закрывающую исповедальню от глаз чужих, мне протянули мой мобильный телефон, с уже открытыми контактами. Нет. — Я предлагаю тебе позвонить ему. Скажи всё, что чувствуешь, что думаешь о нём. Ты сможешь, — снова раздался голос психологини за перегородкой, и я взяла телефон в руки, только потом понимая, что номера его у меня не было. Откуда он появился сейчас? Редактора и здесь успели побывать. Звонить не хотелось. Сердце стучало как бешеное, грозясь вырваться из груди в каждую секунду. Мне казалось, что подождать ещё чуть-чуть, и очередной панической атаке быть. Мысли начали путаться, я совершенно не знала, что ему говорить. Но стоило одному из операторов легонько постучать по дереву, как я, поняв недвусмысленный намёк, нажала на кнопку вызова. Гудки, казалось, шли вечность. Ладони вспотели, а поперёк горла встал ком, не давая сглотнуть или сделать глубокий вдох. Вызов принят. Ещё чуть-чуть, и я разобью телефон об стенку. — О-о, приве-ет, — протянул мужчина по ту сторону трубки, и я до боли сжала сидение стула. Голос был отвратительным, — Владочка, да? У меня есть твой номер. Чего звонишь, красавица? Кажется, было слышно, как заскрипела моя челюсть, когда я сжала её. Глаза закрылись, из лёгких словно выбили весь воздух. — Слушай, Дань. Я ненавижу тебя. До сих пор. Я терпеть тебя не могу. Ты сломал меня, взял и воспользовался маленьким ребёнком. Это, блять, статья, — весьма тихо начала говорить я, но с каждым словом повышался тон, а также уровень злости в голосе, — Чем ты думал, когда делал это? Думал ли вообще? Кажется, что нет. Ты разрушил все мои мечты на нормальную семью. Я так радовалась, когда меня твоя мамка из детдома забрала, я думала, что наконец смогу жить. Но потом приехал ты, и всё пошло по пизде вниз. — Ой, наговорила ты там, ничего не понял толком, ха-ха, — как ни в чём не бывало усмехнулся мужчина, и даже через телефон поняла, что тот улыбается, — Ну, чего злишься? Что было то было, зачем прошлое ворошить. И вообще, я… Договорить он не успел. Я нажала на кнопку сброса вызова, откладывая телефон в сторону, и спрятала лицо в ладонях, пригнувшись к коленям. Тихие рыдания сотрясли небольшую исповедальню и я, на эмоциях встала, бросая в стенку стул, на котором сидела.

Слишком. Много. Стресса. Я не справляюсь.

Слышался голос Любови Розенберг. Операторы выключили камеры, с опаской отходя от меня подальше, но бить никого я не собиралась. Лишь молча, быстро вышла на улицу, садясь в ту же машину, на которой приехала, громко хлопая дверью. — Закончили? — спросил водитель, и, не дожидаясь ответа, вырулил на дорогу. Я откинулась на спинку автомобильного кресла, и открыла окно, смотря на пролетающие мимо блёклые картины города. Москва — третий Рим. Так говорят часто и почти везде. Москву изображают яркими красками, обширными фразеологизмами, метафорами, сравнениями. Но почти никогда не показывают иную сторону медали. Те самые районы, в которых жизни словно и нет. Смотря на эти глухие, побитые жизнью пятиэтажки, на разбитые детские площадки, где бегают, вроде как даже счастливые дети, в груди развивается сильное чувство тоски. Конец августа, последняя неделя лета. Приближение осени чувствуется каждой крупицей тела и отдаётся внутрь, в душу. И странно, наверное, что из-за подобных мыслей, подобных чувств и ощущений, я перестала плакать, сама того не заметив. Лишь высохшие из-за ветра дорожки от слёз напоминали о недавней ситуации, но, почему-то, даже это чем-то неприятным не отзывалось. С каждой моей истерикой я становлюсь всё более и более невосприимчивой к ним. Это хорошо. Ворота открылись, пропуская машину внутрь двора, и я наконец увидела знакомый фасад школы. Хотелось спрятаться, скрыться, убежать. Но никак не заходить внутрь. Чувство вины съедало с головой, но я была слишком уставшей, вымученной и бессильной, чтобы идти и на коленях прощение просить. Позже. Выходя на улицу, я почувствовала, что похолодало. Осень и вправду уже на носу. Дверь внутрь особняка открылась на удивление легко, мне казалось, что раньше она была тяжелее. В голове не было ни единой мысли, по крайней мере адекватной и логичной. Хотелось спать. И выпить. Насчёт последнего я решила воздержаться, а вот сон мне был необходим. Комната, что выделила мне Мария Третьякова вместе с Любовью Розенберг, находилась на третьем этаже, рядом с медицинским кабинетом. Удобно. Дверь закрылась на защёлку, и я, прислонившись к ней спиной, сползла на пол, откидывая голову назад, смотря на белоснежный потолок. Появилось чувство тошноты, стало до безумия холодно и одновременно жарко. Я прикрыла глаза, пытаясь прийти в себя, и в мгновение словила ужасную панику, что сейчас начнётся снова. Кости и суставы начали ломить, как это происходило в тот раз. Меня снова словно избивали ногами десять часов подряд. Захотелось заплакать, свернуться калачиком. Я пыталась вспомнить, как справилась с ломкой в первый раз. И только затем поняла. Лиза. Со мной рядом была Лиза, благодаря которой мне стало чуточку легче. Сейчас её нет. И в этом виновата я. Из горла вырвался хриплый кашель, и я услышала как кто-то стучится в дверь. Я её закрыла. Чёрт побери. Вставать было сложно, но из-за того, что я из последних сил старалась держаться, сделать это получилось, пусть и ненадолго. Дверь открылась, а я, упав на колени, услышала тихий вскрик. Меня словно пнули в живот, голова закружилась, глаза заслезились. А ещё я, кажется, снова упала в обморок. Слабачка.

***

— Ничего, не вини ты так себя, со всеми бывает, — певучий голос Алёны, той самой медсестры, раздавался по всему кабинету. Девушка ходила из одного угла в другой, переставляя на полках книги, поправляя лепестки у цветов на подоконнике, включала и выключала свет настольной лампы. Я, не особо осознанным взглядом, наблюдала за передвижениями Алёны, даже не особо слушая её. Сегодня я проснулась точно также, как и в прошлый раз, с ужасной сухостью во рту, головной болью, но на этот раз ещё и с болью в сердце. Проспала я, на этот раз, не так долго, и, пусть на дворе уже и был новый день, ещё одно задание отснять не успели. Смогу поучаствовать значит, отлично. Алёна сообщила, что меня, как и в прошлый раз, притащила Андрющенко. Это она стучалась ко мне? Зачем? Ни черта не помню. Но из-за этой мысли в груди потеплело, пусть и совсем немного. Лиза переживала. А я, как дура, вчера даже не поговорила с ней. Она думает, что я ненавижу её? Дурочка. Все, абсолютно все мысли вдоль и поперек были заняты Лизой. Её смехом, улыбкой, волосами, чудесными глазами, при взгляде в которые хотелось жить. Её руками, что постоянно брали мою ладонь в знаке поддержки. Её голосом, часто пытающимся разговорить меня, что было безуспешно. Её телом, что так хотелось прижать к себе в осторожных объятиях, и не выпусках никогда. Её губами, которых хотелось коснуться своими. Я вляпалась, сильно. Я влюбилась в Елизавету, чёрт побери, Андрющенко. И я приняла это. С одной единственной слезой, и одновременно с лёгкой улыбкой. С метанием сердца от «ты ей не нужна» до «она тоже влюблена в тебя». С внутренней истерикой из-за собственной слабости, ведь любовь — признак слабого человека. Но главное, что приняла. Лизу хотелось обнимать, крепко, не отпуская больше ни к каким блоггерам-уебанам. Лизу хотелось целовать, осторожно, боясь повредить или разбить. Лизу хотелось. Целиком и полностью. Я спрятала лицо в ладонях, тихо прошептав себе под нос очередной мат, и Алёна улыбнулась, что-то прошептав, и вышла из комнаты, закрывая дверь. Видимо поняла, что я хочу побыть в одиночестве. Мои мысли всё время бегали от одного к другому. «Бросить всё и признаться» или «Подождать хоть чего-нибудь взаимного от неё». Но тут, как свечи в церкви, один за другим начали всплывать моменты. Как Лиза смущалась, пыталась быть ближе ко мне. Её вопрос про Кристину и реакция на мой ответ. Разве всё это не было «чем-то взаимным»? Губы сами по растянулись в довольной улыбке, но тут до осознания дошел тот факт, что мы, вроде как, находимся в… ссоре? Я не извинилась. Блять. Это обязательно нужно будет исправить. А затем рассказать ей. Это же не будет чем-то… сверхъестественным? Я сделала глубокий вздох, понимая, что начинаю думать как маленькая, влюблённая девочка. Но тем ни менее, в груди расплывалось приятное тепло, заставляя улыбаться всё шире и ярче. И больше никакой преграды перед этими мыслями не было. Я люблю Лизу Андрющенко.