Лжец

Джису Вторник, 25 сентября, 8:50 Я все считаю, считаю и никак не могу перестать. Сейчас вторник, восемь пятьдесят. Двадцать четыре часа назад Хосок входил в нашу классную комнату в последний раз в жизни. Через шесть часов пять минут после этого мы шли отбывать свой час после уроков. Через час он был мертв. В семнадцать лет. Я опускаюсь на стул в дальнем углу классной комнаты, чувствуя, как при этом двадцать пять голов поворачиваются в мою сторону. Даже без приложения «Про Это» вчера к вечеру весть о смерти Хосока разлетелась по школе. Мне приходили сообщения от всех, кому я когда-нибудь давала свой телефон. – Ты как, нормально? – Это моя подруга Джой. Она тянется ко мне и стискивает мне руку. Я киваю, но от этого в голове начинает стучать еще сильнее. Оказывается, пол фляжки соджу на пустой желудок – крайне неудачная мысль. К счастью, мои родители еще были на работе, когда Чонгук меня привез, а моя сестра Айрин сумела влить в меня достаточно черного кофе, чтобы к их приезду я уже была полувменяемой. Все остаточные эффекты списали на психологическую травму. Звенит первый звонок, но треск динамика, который обычно выдает утренние объявления, не слышен. Вместо этого наш классный руководитель миссис Пак прокашливается и встает из-за стола. Сжимая дрожащей рукой листок бумаги, она начинает читать: – Администрация школы «Бэйвью-Хай» заявляет следующее: «Мы с глубоким прискорбием вынуждены сообщить печальную новость. Вчера у вашего соученика Чон Хосока случился сильный приступ аллергии. Медицинская помощь была вызвана сразу же и приехала быстро, но все же, к несчастью, слишком поздно. Вскоре после госпитализации Чон Хосок скончался». По классу проносится тихий шепот, кто-то всхлипывает. Половина класса уже вытащила телефоны. Правила сегодня к чертям, похоже. Не успев подумать, я достаю из рюкзака телефон и открываю «Про Это». Я ожидаю найти горячую новость, которой вчера хвастался Хосок, но, естественно, там только новости прошлой недели. Наш любимый обдолбанный ударник пробует себя в киносъемке. Л. С. установил у себя в спальне камеру и собирается показывать новые фильмы своим друзьям. Девушки, я вас предупредил (увы, для Л. С. это слишком поздно). Все были свидетелями легкого флирта между девушкой мечты сумасшедшего пикси П. Ч. и новым богатым мальчиком С. П., но кто знал, что между ними может быть что-то большее? Уж точно не ее бойфренд, который сидел, ничего не зная, на трибуне, пока Л. Р. хорошо разогревалась прямо под ним. Сочувствую, С. Д. Всегда все узнаешь последним. Интересная штука с этим «Про Это»: всегда можно было поручиться, что каждое слово в нем правда. Хосок состряпал это приложение в десятом классе, побывав на весенних каникулах в лагере кодировщиков в Пусане, и писать туда мог только он. Источники у него были по всей школе, и он очень тщательно выбирал, что публиковать, а что нет. Герои обычно отрицали свою причастность или делали вид, что не в курсе, но он никогда не ошибался. Про меня никогда ничего не говорилось: я для этого слишком правильная. Обо мне Хосок мог бы написать только одну вещь, но выяснить ее ему было практически невозможно. И теперь он уже никогда не сможет это сделать. А миссис Пак продолжает: – В этой аудитории весь день будет работать психолог-консультант. Вы можете уйти с любого урока в любой момент, если почувствуете необходимость с кем-то поговорить об этой трагедии. Школа организует прощание по Хосоку в субботу после футбола, более точная информация будет сообщена позже. Мы также известим вас о том, что организуют его родные, как только это станет нам известно. Звенит звонок, и мы встаем, чтобы выйти из класса, но миссис Пак окликает меня раньше, чем я успеваю взять рюкзак: – Джису, можешь на минутку задержаться? Джой встает, бросив на меня сочувственный взгляд, и заправляет за ухо прядь коротких черных волос. – Мы с Кариной тебя подождем в коридоре, о’кей? Я киваю и беру рюкзак. Миссис Пак все еще держит в руке бумагу с текстом объявления. Я подхожу к ней. – Джису, директор хочет, чтобы все, кто был тогда с Хосоком, получили консультацию один на один. Она просила меня сообщить, что твоя встреча запланирована на одиннадцать часов в кабинете мистера О’Фаррелла. Мистер О’Фаррелл – мой руководитель, и я отлично знаю его кабинет. В последние полгода я проводила там много времени, планируя стратегию подачи заявлений в колледжи. – Консультацию будет проводить сам мистер О’Фаррелл? – спрашиваю я. Может быть, все не так уж плохо. Миссис Пак морщит лоб. – Нет-нет, школа пригласила профессионала. Класс. Я вчера полночи убеждала родителей, что мне не нужно ни к кому обращаться. Они будут в восторге, что меня все-таки заставили. – О’кей, – говорю я и жду, не скажет ли миссис Пак что-нибудь еще, но она лишь неуклюже треплет меня по плечу. Карина и Джой ждут меня, как и обещали. Мы направляемся на математику – они идут по обе стороны от меня, словно прикрывая от назойливых папарацци. Джой, впрочем, отходит в сторону, увидев, что у двери класса меня ждет Ли Сухо. – Привет, Джису! – Сухо в своей обычной тенниске с монограммой: наклонные буквы «И. У. Н.» над сердцем. Я всегда гадаю, что значит буква «У» – Ты получила мое сообщение? Получила. <<Могу чем-нибудь помочь?>> <<Компания не нужна?>> Поскольку это был единственный случай, когда Ли Сухо прислал мне сообщение, циничная часть меня решила, что в самом сенсационном происшествии за всю историю «Бэйвью» он ищет место поближе к центру событий. – Да, спасибо. Но я была совершенно измотана. – Ну, если у тебя будет настроение поговорить, дай мне знать. – Сухо оглядывает пустеющий коридор. Он фанатично пунктуален. – Наверное, пора заходить? Когда мы садимся, Джой улыбается мне и шепчет: – Сухо вчера на тренировке по матбою все время спрашивал, где ты. Мне жаль, что я не разделяю ее энтузиазма, но в какой-то момент между вчерашним происшествием и сегодняшним матаном интерес к Ли Сухо у меня пропал полностью. Может быть, причиной посттравматический стресс из-за Хосока, но вот сейчас я просто не могу припомнить, что меня вообще в нем привлекало. Хотя нельзя сказать, что я втрескалась по уши. Мне просто казалось, что мы с Сухо могли бы оставаться крепкой парой до самого выпуска, после чего расстались бы друзьями и разошлись по разным колледжам. Понимаю, это не слишком вдохновляющая перспектива, но таковы школьные романы. Во всяком случае, для меня. Я сижу на математике, но мои мысли очень, очень далеко. Придя в себя, я замечаю, что иду на дополнительный английский с Кариной и Джой. Однако голова у меня еще так полна вчерашним, что, когда мы проходим в коридоре мимо Чонгука, мне кажется вполне естественным его окликнуть: – Чонгук, привет! Я останавливаюсь, неожиданно для нас обоих, и он тоже. – Привет, – отвечает он. Его темные волосы растрепаны сильнее обычного, и я более чем уверена, что на нем та же футболка, что и вчера. Но почему-то ему это идет. Даже слишком. Все в нем – от высокой стройной фигуры до выступающих скул и широко расставленных глаз с густыми ресницами – заставляет меня сбиться с мысли. Карина и Джой тоже смотрят на него, но иначе. Скорее как на непредсказуемого зверя в ненадежной клетке. Разговоры в коридоре с Чон Чонгуком не слишком вписываются в наш обычный распорядок дня. – У тебя уже была встреча с консультантом? – спрашиваю я. На его лице отражается недоумение. – Встреча с кем? – С психологом-консультантом. По поводу Хосока. Вам в вашем классе не говорили? – Да я только что пришел, – объясняет он. Глаза у меня расширяются от удивления. Не то чтобы я считала Чонгука образцом пунктуальности, но сейчас уже почти десять. – Ага. Ну, в общем, все, кто там был, должны побеседовать с ним один на один. Мне назначено в одиннадцать. – Господи! – бормочет Чонгук, запуская руку в волосы. Этот жест приковывает мой взгляд к его предплечью, где он и остается, пока Карина не начинает кашлять. У меня горит лицо, я рывком возвращаюсь в реальность, но слишком поздно, чтобы услышать, что она сказала. – Ну, в общем, увидимся, – мямлю я. Когда Чонгук уже не может нас услышать, Джой подается ко мне. – У него такой вид, будто он только что валялся в кровати, – шепчет она. – И не один. – Надеюсь, ты как следует искупалась в душе после его мотоцикла, – добавляет Карина. – Он стопроцентный мужчина-шлюха. Я смотрю на нее со злостью. – Ты понимаешь, что это сексизм – говорить мужчина-шлюха? Если тебе необходимо использовать этот термин, сделай его гендерно-нейтральным, по крайней мере. – Да как хочешь, – отмахивается Карина. – Все равно он ходячая шлюха. Я не отвечаю. Да, такова репутация Чонгука, но на самом деле мы о нем ничего не знаем. Я едва не рассказываю, как он осторожно вез меня вчера домой, но не очень понимаю, что мне хотелось бы этим сказать. После английского я иду в кабинет мистера О’Фаррелла, стучу в приоткрытую дверь, и он машет мне, чтобы заходила. – Садись, Джису. Доктор чуть запаздывает, но скоро будет. Я сажусь напротив него и замечаю свою фамилию на коричневом конверте, аккуратно лежащем в центре стола. Я делаю движение, чтобы его взять, но останавливаюсь – может быть, это что-то конфиденциальное? Мистер О’Фаррелл пододвигает конверт ко мне. – Твоя рекомендация от организатора Модели ООН. До крайнего срока ранней подачи в Йель еще много времени. Я выдыхаю – тихий вздох облегчения. – О, спасибо! – говорю я и беру конверт. Это последний, которого я ждала. Йель – семейная традиция. Они всегда говорят, что, если бы не Йель, нашей семьи не было бы. – Всегда пожалуйста. – Мистер О’Фаррелл выпрямляется в кресле и поправляет очки. – Тебе сегодня не икалось? Мистер Камино заходил спросить, не интересует ли тебя тьюторство по химии в этом семестре. Там группа талантливых одиннадцатиклассников так же бьется, как ты в прошлом году. Они были бы рады узнать стратегию от человека, который в конце концов стал мастером. Я отвечаю не сразу – у меня перехватило горло. – Я бы хотела, – отвечаю я самым жизнерадостным тоном, – но может оказаться так, что я уже перегружена. – Я чувствую, что улыбка у меня слишком натянутая. – Ничего. У тебя действительно много работы. Химия – единственный предмет, который мне никогда не давался; в середине семестра средней оценкой у меня было «D». И с каждой запоротой контрольной я чувствовала, как «Лига плюща» уплывает все дальше. Даже мистер О’Фаррелл стал аккуратно намекать, что на ней свет клином не сошелся. Так что я подтянула оценки и к концу года заработала «А». Но я более чем уверена: никто на моем месте не захотел бы рассказывать другим, как он этого добился. Юнги Вторник, 27 сентября, 12:45 Когда мы после ланча входим в раздевалку, Кили смотрит на меня своими большими темными глазами. – Мы сегодня увидимся? Мама у нее шведка, отец кореец, и такое сочетание делает ее самой красивой девушкой школы, причем с большим отрывом. Я на этой неделе мало с ней виделся из-за бейсбола и всяких семейных дел и замечаю, что это начинает ее нервировать. Кили не из тех, кто липнет, но случайные встречи время от времени – не то, что ей нужно. – Не уверен, – отвечаю я. – Здорово отстал по домашним заданиям. Уголки ее идеальных губ опускаются вниз, и я вижу, что сейчас она возмутится, но тут из громкоговорителя раздается голос: – Внимание! Мин Юнги, Чон Чонгука, Сон Ри и Ким Джису просят немедленно явиться в дирекцию. Повторяю: Мин Юнги, Чон Чонгук, Сон Ри и Ким Джису. Вас просят немедленно явиться в дирекцию. Кили оглядывается, будто в поисках объяснения. – К чему это? Как-то связано с Хосоком? Я пожимаю плечами: – Наверное. Пару дней назад я уже отвечал на вопросы директора о том, что произошло в штрафном классе, но, может быть, она организует второй раунд. Мой отец говорит, что у родителей Хосока большие связи в городе, и школа опасается судебного преследования, если обнаружится какая-то небрежность с ее стороны. – Я пойду. Поговорим позже, о’кей? – Я быстро целую Кили в щеку, закидываю рюкзак на плечо и иду по коридору. В приемной директора секретарь показывает мне на небольшую комнату для совещаний, где уже полно народу: директор , Розэ, Джису, Чонгук и полицейский. Занимая последний стул, я чувствую, что у меня в горле слегка пересохло. – А вот и Юнги. Можно начинать. – Директор складывает руки перед собой. – Хочу представить вам сержанта Чо. Он задаст вам несколько вопросов о том, чему вы были свидетелями в понедельник. Сержант Чо по очереди пожимает нам руки. Он молод, но уже лысеет, волосы у него песочного цвета, лицо в веснушках. Не выглядит подавляющим и авторитарным. – Рад познакомиться, – вступает он. – Много времени это занять не должно, но после разговора с семьей Чонов мы хотим изучить обстоятельства смерти Хосока поподробнее. Результаты вскрытия пришли сегодня утром, и… – Уже? – перебивает Джису, заработав от директора взгляд, который не замечает. – Разве это делается так быстро? – Предварительные результаты могут быть получены через пару дней, – отвечает сержант. – На этот раз они совершенно определенные и показывают, что Хосок умер от большой дозы арахисового масла, поглощенной незадолго перед смертью. Что его родители находят странным, учитывая, как он внимательно относился к тому, что ест и пьет. Вы все сказали директору , что Хосок непосредственно перед тем, как упал, выпил чашку воды, так? Мы киваем, и сержант продолжает: – В чашке обнаружены следы арахисового масла. Без сомнений, именно от этого напитка Хосок и умер. Сейчас мы пытаемся установить, как арахисовое масло могло попасть в чашку. Все молчат. Розэ смотрит на меня, потом отводит глаза, и на лбу у нее появляется морщинка. – Кто-нибудь помнит, где Хосок взял эту чашку? – спрашивает сержант, занося ручку над чистым листом блокнота. – Я не смотрела, – отвечает Джису. – Я делала задание. – Я тоже, – говорит Розэ, хотя я мог бы поклясться, что она даже не начинала. Чонгук потягивается и смотрит в потолок. – Я помню, – вызываюсь я. – Он взял чашку из стопки у раковины. – Чашки стояли вверх дном или на донышке? – Вверх дном. Хосок взял верхнюю. – Вы не заметили, в чашке была какая-нибудь жидкость? Он ее встряхивал? Я вспоминаю. – Нет, просто налил туда воды. – И выпил? – Да, – отвечаю я, но Джису меня поправляет: – Нет. Не сразу. Перед этим он разговаривал. Помнишь? – Она оборачивается к Чонгуку: – Он спросил тебя, не ты ли подсунул нам в рюкзаки телефоны, из-за которых нас и оставили после уроков. – Да, мобильные телефоны. – Сержант что-то строчит в блокноте. Он ни о чем не спрашивает, но Джису все равно объясняет: – Кто-то нас подставил. Вот почему нас и оставили после уроков. Мистер Джун нашел у нас в рюкзаках телефоны, которые нам не принадлежали. – Она оборачивается к директору с обиженным лицом. – Это же очень несправедливо. Я вот хотела спросить: это будет записано в личном деле? Чонгук закатывает глаза. – Это не я. Мне тоже кто-то сунул телефон в рюкзак. Директор хмурится. – Я впервые об этом слышу. Она смотрит на меня, но я пожимаю плечами. Последние пару дней я меньше всего думал об этих телефонах. Сержант не выглядит удивленным. – Мистер Джун говорил об этом, когда я с ним встречался. Он сказал, что никто из ребят не пришел за телефоном, поэтому он решил, что вас все-таки подставили. – Он зажимает ручку между средним и указательным пальцем и ритмично постукивает ею по столу. – Это не могло быть своего рода шуткой, которую над вами сыграл сам Хосок? – Не вижу смысла, – отвечает Розэ. – У него в рюкзаке тоже был телефон. К тому же я едва его знала. – Вы с ним оказались в королевском дворе бала в одиннадцатом классе, – напоминает Джису. Розэ моргает, будто только сейчас это вспомнила. – Кто-нибудь из вас имел трения с Хосоком? – спрашивает сержант. – Я слышал о приложении, которое он написал – «Про Это», кажется? – Он смотрит на меня, я киваю. – Кто-нибудь из вас туда попадал? Все, кроме Чонгука, мотают головой. – Много раз, – отвечает он. – За что? – спрашивает сержант. Чонгук ухмыляется: – За всякую хрень… Директор резко его одергивает: – Мистер Чон, выбирайте выражения! – За всякую ерунду, – поправляется Чонгук. – В основном из-за девчонок. – Вас это раздражало? Что о вас сплетничают? – На самом деле нет. Похоже, что он говорит искренне. Наверное, стать героем сплетен – не слишком большая неприятность по сравнению с арестом. Если арест действительно был. Хосок ничего об этом не размещал, так что никто не знает точно, чем занимается Чонгук. Несколько некрасиво получается, что нашим единственным надежным источником новостей был Хосок. – Но вы трое, – смотрит на нас сержант, – туда не попадали? Мы снова качаем головами. – Но когда-нибудь волновались из-за такой возможности? Чувствовали, что у вас над головой что-то нависло? – Только не я, – отвечаю я, но мой голос звучит совсем не так уверенно, как мне бы хотелось. Я отвожу взгляд от полицейского и успеваю заметить, что Розэ и Джису создают резкий контраст: Розэ бледная как смерть, а Джису красная как помидор. Чонгук несколько секунд смотрит на них, отклонившись назад вместе со стулом, потом переводит взгляд на сержанта. – У каждого есть свои тайны, – произносит он. Моя тренировка в этот вечер затянулась, но папа заставляет всех ждать моего возвращения, чтобы вместе поужинать. Когда наконец в семь часов мы садимся за стол, мой брат Лукас держится за живот и пошатывается, изображая невыносимое страдание от голода. Тема обсуждения та же, что и всю неделю: Хосок. – Надо было понять, что полиция в какой-то момент вмешается, – говорит папа, зачерпывая ложкой горку риса на своей тарелке. – Что-то не так в смерти этого мальчика. – Он фыркает. – Может быть, арахисовое масло было в водопроводе? Для адвокатов это будет праздник. – А глаза у него на лоб полезли вот так? – спрашивает Лукас, корча рожу. Ему двенадцать, и смерть Хосока для него значит не больше, чем кровь в видеоиграх. Бабуля протягивает руку и шлепает Лукаса по ладони. Рост у нее пять футов и голова вся в кудряшках, но она не шутит. – Закрой рот и помолчи, если не можешь говорить об этом несчастном уважительно. Бабуля живет с нами с тех пор, как мы переехали из Пусана пять лет назад. Меня удивило, что она согласилась: дедушка давно умер, но у нее было много подруг и клубов, занимавших ее время. Сейчас, когда мы немного обжились, до меня дошло: наш простой дом колониальной архитектуры стоит втрое дороже нашего дома в Пусане, и без бабулиных денег мы бы его не потянули. Но в Бэйвью можно играть в бейсбол круглый год, и здесь одна из лучших школьных программ в стране. Папа надеется, что в какой-то момент я оправдаю и огромную ипотеку, и работу, которую он терпеть не может. Все может быть. Мой фастбол прибавил за лето пять миль в час, и я оказался четвертым в прогнозе «И-Эс-Пи-Эн» на июньский набор в главную лигу следующего года. Многие колледжи меня тоже заметили и не будут против иметь меня в числе студентов. Но бейсбол – это не футбол и не баскетбол. Если человек может пойти в малую лигу прямо из школы, обычно он так и делает. Папа тычет в мою сторону острием ножа. – У тебя в субботу показательная игра. Не забудь. Будто я могу забыть. Расписание игр развешано по всему дому. – Дорогой, может быть, один уик-энд можно пропустить? – вкрадчиво, но без особой надежды спрашивает мама. Она знает, что это заранее проигранная битва. – Самое лучшее, что может сделать Юнгистаун, – это продолжать жить обычной жизнью, – говорит отец. – Откладывание на потом не вернет к жизни бедного мальчика, упокой господь его душу. Маленькие светлые глаза бабули обращаются ко мне. – Надеюсь, ты понимаешь, Юнги, что никто из вас не сделал Хосоку ничего плохого. Полиция просто должна расставить все точки над i. А я вот не знаю. Сержант расспрашивал меня о пропавшем адреналине и о том, сколько времени я пробыл в медпункте. Будто бы считает, что я мог что-то с ними сделать до появления мисс Грейсон. Но вслух он этого не сказал. Если он думает, что Хосоку кто-то что-то подмешал, то не понимаю, почему он не подозревает Чонгука. Если бы меня спросили – но ведь не спрашивают, – я бы поинтересовался, откуда Чонгук вообще знает про «ЭпиПены». Только мы убрали со стола, как позвонили в дверь, и Лукас опрометью бросился к порогу. – Я открою! – Через несколько секунд он снова закричал: – Это Кили! Бабуля с некоторым трудом встает, опираясь на набалдашник трости в виде черепа (трость выбирал Лукас, когда бабуля поняла, что без палки больше ходить не может). – Я думала, у тебя нет на сегодня планов, – говорит она. – Так ведь и не было, – бурчу я себе под нос, когда Кили с улыбкой заходит на кухню и крепко меня обнимает. – Как ты? – шепчет она мне на ухо, мягкими губами касаясь щеки. – Я весь день о тебе думаю. – Нормально, – отвечаю я. Она отстраняется и, сунув руку в карман и улыбаясь, достает целлофановый пакет. «Ред вайнз» – определенно не подходящие моему режиму питания, но мои самые любимые в мире конфеты. Эта девушка меня понимает. И мои родители, которым нужна еще пара минут вежливого разговора перед тем, как они уедут на свой боулинг, – тоже. У меня мелодично звякает телефон, и я вытаскиваю его из кармана. Привет, красавчик. Я опускаю голову, чтобы скрыть неожиданно растянувшую губы улыбку и отвечаю: Привет. Увидимся сегодня? Не получится. Позвоню потом? О’кей, буду скучать. Кили общается с мамой, ее глаза светятся интересом – неподдельным. Кили не просто красавица. Бабуля про нее говорит: «чистый сахар». По-настоящему милая девушка. Любой парень из «Бэйвью» хотел бы быть на моем месте. И я тоже.