Лжец

Розэ Четверг, 27 сентября, 19.30 До прихода Джина мне надо было сделать уроки, но вместо этого я сижу перед зеркалом в спальне, ощупывая пальцами линию роста волос. Я трогаю нежную кожу левого виска и чувствую, как вылезают огромные жуткие прыщи – это со мной случается каждые два-три месяца. Как только появляется первый, я понимаю, что все видят только их и больше ничего. Какое-то время мне приходится носить волосы распущенными, что нравится Джину. Волосы – это единственное во мне, в чем я всегда уверена на сто процентов. На прошлой неделе я была с подругами в «Гленнз-дайнер» и сидела рядом с Кили напротив большого зеркала. Кили протянула руку, погладила меня по волосам, улыбаясь нашим отражениям. «Поменяемся? – спросила она. – Всего на недельку». Я улыбнулась, но пожалела, что не сижу напротив. Терпеть не могу видеть себя рядом с Кили. Она невероятно красива: загорелая кожа, длинные ресницы, губы Анджелины Джоли. Она главная героиня фильма, а я – типичная лучшая подруга, чье имя зритель забывает раньше, чем пойдут титры. Звонят в дверь, но я знаю, что Джин сразу не поднимется наверх. Мама оккупирует его минимум на десять минут. Она хочет знать все малейшие подробности дела Хосока и сегодня готова была всю ночь обсуждать встречу с сержантом, вот только я не согласилась. Я делю волосы надвое и по каждой половине прохожусь щеткой. Но мыслями все время возвращаюсь к Хосоку. Он с самого первого года все время маячил возле нашей компании, но одним из нас никогда не был. У него был единственный настоящий друг – девушка по имени Дженни. Я раньше думала, что они встречаются, пока Хосок не стал приглашать на свидание всех моих подруг. Конечно, ни одна не согласилась. Хотя в прошлом году, еще не начав встречаться с Юнги, Кили на вечеринке напилась до потери пульса, и Хосок целых пять минут целовал ее в чулане. Ей понадобилась вечность, чтобы его потом от себя отцепить. Не знаю, на что рассчитывал Хосок. Кили интересен один тип – спортсмены. Хосоку бы попробовать с кем-нибудь вроде Джису. Хорошенькая, хотя не броская, интересные серые глаза и волосы, которые выглядели бы отлично, если бы она их не закалывала. Плюс к этому они бы с Хосоком могли соревноваться друг с другом на курсах повышенной сложности. Только у меня создалось впечатление, что Джису, Хосок не очень нравился. Или совсем не нравился. Когда сержант говорил о смерти Хосока, у Джису был вид… ну, не знаю. Не печальный. В дверь стучат, и я вижу в зеркале, как она открывается. Входит Джин – я продолжаю расчесываться. Он снимает кроссовки и плюхается на мою кровать, преувеличенно изображая усталость, уронив руки вдоль тела. – Твоя мама выжала меня досуха, Роуз. Никогда не встречал человека, который так бы умел разными способами задавать один и тот же вопрос. – Ты мне будешь рассказывать, – фыркаю я, вставая, чтобы лечь рядом с ним. Он обнимает меня и привлекает к себе, моя голова лежит у него на плече, рука на груди. Мы отлично умеем подгонять себя друг к другу, и меня впервые после вызова в кабинет директора отпускает напряжение. Я провожу пальцами по его бицепсу. У Джина они не так выделяются, как у Юнги (тот вообще супергерой со своими профессиональными тренировками), но для меня он пример идеального равновесия между мускулистостью и стройностью. И еще он быстрый – лучший раннингбек в школе за последние годы. За ним не так охотятся, как за Юнги, но несколько колледжей им интересуются, и у него хорошие шансы на стипендию. – Мне звонила миссис Чон, – говорит Джин. Моя рука останавливается на полпути вверх, и я смотрю на его синюю футболку. – Мать Хосока? – спрашиваю я. – Зачем? – Она спросила, буду ли я нести гроб на похоронах. Я сказал, что конечно. Я же не мог отказаться? Иногда я забываю, что Хосок и Джин были друзьями в младших и средних классах, пока Джин не стал спортсменом, а Хосок… тем, кем он стал. Джин в девятом классе попал в футбольную команду школы и подружился с Юнги, который уже был легендой «Бэйвью» и своей подачей чуть не вывел нашу среднюю школу в мировой чемпионат малой лиги. К десятому классу они были королями, а Хосок – каким-то странным типом, с которым Джин был когда-то знаком. Я подозреваю, что Хосок мог запустить «Про Это», чтобы произвести на Джина впечатление. Он выяснил, что типом, который доставал одиннадцатиклассниц, присылая им непристойные фотографии, был один из соперников Джина по футболу, и рассказал об этом в приложении, которое называлось «После Школы». Сообщение на пару недель привлекло внимание к себе – и к Хосоку. Может быть, впервые в «Бэйвью» его кто-то заметил. Джин, наверное, похлопал его по спине и забыл об этом, а Хосок пошел дальше и создал собственное приложение. Спрос на сплетни сейчас не слишком велик, поэтому Хосок стал помещать материалы куда более мелкие и личные, чем скандал с сообщениями сексуального характера. Его больше никто не считал героем, но зато начинали остерегаться, и я думаю, что для Хосока это было ничуть не хуже. Джин обычно защищал Хосока, когда наши друзья ругали его за «Про Это». «Он же не врет, – возражал он. – Не делай того, чего стыдишься, и проблем у тебя не будет». Иногда Джин видит все черно-белым. Это легко, если никогда не совершаешь ошибок. – Но завтра вечером мы все равно едем на пляж, если ты не против, – напоминает он, накручивая мои волосы себе на палец. Он говорит так, будто решение остается за мной, но мы оба знаем, что нашу социальную жизнь организует он. – Конечно, – подтверждаю я. – А кто еще едет? – Юнги и Кили должны быть, хотя она не знает, хочет ли он. Лео и Йери, Ванесса, Чанель, Кай, Винтер… Только не Со Джонхен – Джонхен Бр-р-р! Не знаю, то ли это мое воображение, то ли действительно Джонхен который появился на окраине нашей компании как новичок, начинает пробираться в ее центр. И именно в тот момент, когда мне хочется, чтобы он вообще исчез. – Отлично, – бросаю я, вытягиваюсь и целую Джина в щеку. В это время дня он уже немного колючий. В прошлом году такого еще не было. – Ли Розэ! – доносится снизу голос моей матери. – Мы уходим! Они чуть ли не каждый вечер ездят в центр, обычно в рестораны, но иногда в клубы. Отчиму только тридцать, и он все еще очень любит тусоваться. Матери это нравится, особенно когда ее принимают за его ровесницу. – О’кей! – отзываюсь я, и дверь захлопывается. Через минуту Джин наклоняется и целует меня, его рука скользит мне под блузку. Многие думают, что мы с Джином спим с девятого класса, но это не так. Он хотел подождать до одиннадцатого класса, до бала. Это было серьезное мероприятие: Джин снял навороченный номер в отеле и украсил его свечами и цветами, а мне купил потрясающее белье от «Викториа сикрет». Я, наверное, была бы не против чего-то более спонтанного, но знаю, что мне невероятно повезло: иметь бойфренда, который так серьезно продумывает мельчайшие детали. – Ты не против? – Джин вглядывается в мое лицо. – Или хочешь просто куда-нибудь сходить? – Он поднимает брови, будто действительно ждет ответа, но его рука медленно движется вниз. Я никогда не отказываю Джину. Моя мать, когда мы с ней впервые покупали для меня противозачаточные, сказала: «Если ты слишком часто говоришь «нет», очень скоро появится другая, которая будет говорить «да». И вообще, я хочу этого не меньше, чем он. Я жду этих моментов близости с Джином – я бы вползла внутрь его, если бы могла. – Более чем не против, – шепчу я и тяну его на себя. Чонгук Четверг, 27 сентября, 20.00 Да, я живу в том доме. В том самом, проезжая мимо которого говорят: «Поверить не могу, чтобы люди здесь жили». Мы и есть эти люди, хотя сказать, что мы здесь живем, будет некоторой натяжкой. Меня здесь почти никогда нет, а папаша мой, как правило, полумертв. Наш дом на дальнем краю Бэйвью – грязный, одноэтажный, из тех, что покупают под снос. Он маленький и уродливый, с единственным окном спереди. Труба стала сыпаться, еще когда мне было десять. Через семь лет все остальное посыпалось вместе с ней: краска облезла, ставни перекосились, бетонные ступени крыльца покрыли широкие трещины. Двор ничем не лучше. Трава почти по колено . Когда я вхожу, отец лежит на диване в отключке, а перед ним – пустая бутылка из-под джина. Папаша считает, что ему повезло, когда он несколько лет назад, будучи уже алкоголиком, но еще работоспособным, упал с лестницы, перекрывая крышу. Он получил компенсацию и группу инвалидности, так что ему назначили пенсию. Для такого, как он, это все равно что в лотерею выиграть. Сейчас он может беспрепятственно пить, а деньги капают. Но не очень много. А мне хочется иметь кабельное телевидение, держать мотоцикл в рабочем состоянии и иногда есть еще что-нибудь, кроме бигмаков и сыра. Поэтому я нашел подработку и сегодня четыре часа после школы развозил пластиковые пакеты с обезболивающим. Это совсем не то, чем мне следует заниматься, особенно после того, как летом меня взяли за травку и дали испытательный срок. Но другой работы, которая бы настолько хорошо оплачивалась и требовала бы так мало усилий, нет. Я направляюсь в кухню, открываю дверцу холодильника и вытаскиваю остатки китайской еды. Под магнитом – фотка с завернувшимся углом, потрескавшаяся, как разбитое окно. Отец, мать и я, когда мне было одиннадцать, – как раз перед тем, как она сделала ноги. Она страдала биполярным расстройством, а лекарства не принимала, так что не такое уж у меня при ней было чудесное детство. Мое самое раннее воспоминание: она бросает тарелку, потом сидит на полу среди осколков и плачет навзрыд. Однажды я вышел из автобуса и увидел, как она выбрасывает из окна все наши вещи. Часто она целыми днями сидела в углу кровати не шевелясь. Но в маниакальной стадии у нее бывали просветления. На мой восьмой день рождения она отвела меня в универсальный магазин, дала тележку и велела класть в нее все, что я захочу. Когда мне исполнилось девять и я увлекся рептилиями, она сделала мне сюрприз – поставила в гостиной террариум с бородатой ящерицей. Мы назвали зверя Стэном в честь основателя «Марвел» Стэна Ли, и он живет у меня до сих пор. Эти твари вечны. Отец тогда так много не пил, и им как-то удавалось водить меня в школу и на спортивные занятия. Потом мать совсем забросила свои лекарства и перешла на вещества, изменяющие сознание. Да, я гад, который продает наркотики, хотя они сгубили мою мать. Но внесу ясность: я не продаю ничего, кроме травки и обезболивающих. Мать бы вполне себе жила, если бы держалась подальше от кокаина. Какое-то время она возвращалась каждые два-три месяца, потом раз в год. Последний раз я ее видел, когда мне было четырнадцать, а папаша стал разваливаться. Она все говорила о фермерской коммуне в Пусане, куда уехала, – как там классно, что она меня туда возьмет и я буду ходить в школу с другими детьми. В «Гленнз-дайнер» она купила мне огромное мороженое, как восьмилетнему, и все это рассказала. «Тебе там понравится, Чонгук~и. Там все так душевно, и никто не вешает на тебя ярлыки, как здесь». Даже тогда это звучало по-дурацки, но получше, чем «Бэйвью». Так что я собрал рюкзак, сунул Стэна в переноску и ждал ее на крыльце. Наверное, полночи там просидел, как полный идиот, пока до меня наконец не дошло, что она не придет. Вот тогда-то в «Гленнз-дайнер» я и видел ее в последний раз. Пока разогревается китайская еда, я проверяю, как там Стэн, у которого с утра еще осталась кучка сушеных овощей и несколько живых кузнечиков. Стэн очень вынослив и неприхотлив – только потому и сумел не загнуться за восемь лет в этом доме. – Как жизнь, Стэн? – Я сажаю его на плечо, беру еду и сажусь в кресло напротив моего коматозного отца. По телику идет чемпионат мира, и я его вырубаю, потому что, во-первых, терпеть не могу бейсбол, а во-вторых, он напоминает мне о Мине Юнги, который, в свою очередь, напоминает о Чон Хосоке и всей это мерзкой сцене. Мне этот парень никогда не нравился, но это было ужасно. И Юнги оказался почти так же бесполезен, как та блондинка. Только Джису что-то делала, а не лепетала, как идиотка. Моей матери она когда-то нравилась. Она всегда отмечала ее на школьных мероприятиях вроде рождественской постановки в четвертом классе, когда я был одним из волхвов, а Джису – Девой Марией. Кто-то тогда спер Младенца – наверное, чтобы подразнить Джису, потому что она уже тогда ко всему относилась очень серьезно. Джису пошла к зрителям, взяла у кого-то сумку, завернула ее в одеяло и таскала, будто ничего не случилось. «Эта девочка ни перед кем не спасует», – с одобрением сказала тогда моя мать. Ладно, буду до конца честным: это я спер младенца, и действительно чтобы достать Джису. Было бы веселее, если бы она запсиховала. У меня пищит куртка, и я лезу в карман за нужным телефоном. Чуть не засмеялся тогда после уроков, когда Джису сказала, что ни у кого не бывает двух телефонов. У меня их три: один для знакомых, другой для поставщиков, третий для клиентов. Дополнительное удобство – я могу их выключить. Но я не такой дурак, чтобы таскать их в класс Джуна. Рабочие телефоны у меня включены на вибрацию, значит, это личный. Я вытаскиваю древний айфон и вижу сообщение от Эмбер – девушки, с которой месяц назад познакомились на вечеринке. Ты дома? Я думаю. Эмбер красивая и никогда не пытается застрять слишком надолго, но она была здесь пару дней назад. Когда я позволяю себе случайные встречи чаще раза в неделю, начинается путаница. Но я нервничаю, и мне хочется отвлечься. Приезжай – пишу я в ответ. Я уже собираюсь положить телефон, как приходит новое сообщение – от Ким Тэхена парня из «Бэйвью», с которым мы иногда тусим. Видел это? Я щелкаю по ссылке в сообщении и попадаю на страницу «Тамблера» с заголовком «Про Это». Идея убить Хосока родилась у меня, когда я смотрел «Дейтлайн» [1]. Я, понятное дело, ее сперва обдумывал – такие вещи из воздуха не берутся. Но меня останавливал вопрос: а как вылезти потом? Я не считаю себя гениальным преступником. И вообще, для тюрьмы я слишком красивый. В той передаче один человек убил жену. Для «Дейтлайн» стандартно, правда? Всегда убивает муж. Но оказывается, ее смерти обрадовались многие. Она поспособствовала увольнению коллеги, устраивала пакости людям в городском совете, спала с мужем подруги. И вообще была ужасной. Тот тип из передачи умом не блистал. Нанял кого-то убить жену. Найти переписку в телефоне удалось очень легко. Но до того у него было приличное прикрытие – из-за всех этих подозреваемых. Чтобы убийство человека сошло с рук, надо убивать того, чьей смерти хотят все. Будем смотреть правде в глаза: в «Бэйвью» Хосока ненавидели все. Просто у меня одного хватило храбрости претворить эту ненависть в действие. Нет-нет, не стоит благодарности. Телефон едва не выскользнул у меня из руки. Пока я читал, от Ким Тэхена пришло новое сообщение: Никто ни хрена не понимает. Я печатаю ответ: Где ты это взял? Он пишет: Кто-то дал ссылку в почте LOL. Он считает, что это чья-то дурацкая шутка. Как наверняка подумал бы любой, если бы не просидел час с полицейским дознавателем, десятью разными способами спрашивавшим, как арахисовое масло могло попасть в чашку Чон Хосока. А с тобой в это время находились еще трое, и все они под подозрением. Ни у кого из них нет такого опыта, как у меня, – притворяться равнодушным, когда на тебя со всех сторон валятся кирпичи. По крайней мере, никто из них не сравнится со мной в этом искусстве.