Дальняя сторона

В столовой снова пахло капустой, хотя её не было в меню. Разлитый по бокалам ягодный напиток внешне походил на помои, глазурь на пончиках растаяла и уныло растеклась по подносу. Юнги взглянул устало на раздатчицу. Время было обеденное, но продолжать этот день сил уже не было. И это во вторник. А что будет к пятнице? — Рыба или курица, дружок? — спросила сочувственно женщина. — Курица, — пожал он безразлично плечами. — Как в самолёте, — хихикнул Хосок. Раздатчица улыбнулась. — Я как он, — кивнул он в сторону Юнги. Юнги захрустел пальцами, ожидая свою порцию. — Ох, ты можешь так не делать, меня от этого звука передёргивает, — поморщился Хосок. — Чувство, будто ты ломаешь себе суставы. — Это просто трибонуклеация, — вздохнул Юнги, забирая свой поднос. — Просто… чего? — прищурился Чон. Они сели за стол, Юнги поставил поднос и поднял руки. — Когда я делаю так, — он демонстративно щёлкнул фалангой указательного пальца, — щёлкают пузырьки углекислого газа, а не мои кости. — Откуда в суставах углекислый газ? — Боже, ты правда хочешь это знать? — Нет, — засмеялся Хосок, потом взгляд его упал ему за плечо, и он резко затих. — Эй, это случайно не Чимин там? Юнги обернулся. Чимин стоял к ним спиной, два парня рядом с ним были ребятами из параллели, Юнги не знал их и понятия не имел, по какой такой причине они так масляно улыбаются его брату, а потом один из них, обладатель наиболее лебезящей улыбки, обнял Чимина за плечи. — Да, это он, — ответил Юнги, отворачиваясь. — Что он делает в их компании? — Откуда мне знать, он в научном совете… — Какой им научный совет? — перебил его Хосок. — Эти парни настоящая шваль. Юнги ощутил, как усталость навалилась на него с новой силой. Он прикрыл глаза, потирая виски. — Не знаю… я не знаю… — покачал он головой. — Пусть делает, что хочет. Хосок поджал недовольно губы, но промолчал. Юнги отрешённо посмотрел в тарелку с едой. Кусок в горло не лез. Чимин присоединился к ним через несколько минут и в отличие от него выглядел бодро, даже несколько возбуждённо. Странные наступили времена, они словно поменялись ролями. — Чимин, кто это, ты их знаешь? — спросил Хосок, кивая в сторону соседнего столика. — Мои новые друзья, — невозмутимо ответил Чимин. — Юнги сказал, что мне нужно завести друзей. Я так и сделал, — он улыбнулся, но его милая улыбка была искусственной, она сделала его похожим на бездушную куклу. Юнги отвёл взгляд, чувствуя, как связывается внутри болезненный узел. Чимин взял в руки чашку и палочки, спокойно собираясь начать свой обед. — Ну может, хватит? — не выдержал Мин, он сам не понял чего в его голосе прозвучало больше мольбы или злости. — Что, хватит? — хлопнул ресницами Чимин. — Делать всё мне назло. Ты как подросток, который пытается привлечь внимание, но я не понимаю, чего ты хочешь от меня. Чёрт, возьми… что я должен сделать?! — он сжал в кулак палочки, глаза их вновь встретились, Чимин сидел не шевелясь, а потом на губах его вновь появилась слащавая улыбочка. — О чем ты, хён? — произнёс он мягко и чуть склонил голову набок, улыбаясь шире. — Друзья — это весело, я тебя с ними скоро познакомлю. — Твою мать, какой же ты… — Мин осёкся на полуслове и скривился, качая разочарованно головой. Чимин снова равнодушно хлопнул ресницами. Юнги заметил, что Хосок посматривает тревожно на его кулак и разжал пальцы. Палочки выпали из его руки и покатились беспомощно по подносу. Ладонь его дрожала, и он поспешил спрятать её под стол. Чимин сидел совсем рядом, они соприкасались рукавами. Юнги склонился к краю стола, увеличивая между ними расстояние. Бывает, от любви хочется держаться подальше.

***

К вечеру четверга погода совсем испортилась. Юнги застегнул молнию дождевика, ноги в резиновых сапогах застыли уже через полчаса. — Народу мало, — поморщился Боним, протирая перчаткой экран на бензоколонке. — В будни можно выходить по одному. Юнги молчаливо кивнул. Напарник тихо засвистел бодрую мелодию из утреннего телешоу и, сунув в рот сигарету, кивнул в сторону выезда, предупреждая, что отойдёт на минутку за территорию покурить. На заправку заехала чёрная Тойота Камри. Водитель заглушил двигатель. Из машины вышла женщина и, стуча каблуками по сырому асфальту, направилась к кассе. Юнги сунул пистолет в бензобак и стал ждать. Колонка загудела, дамочка вернулась обратно в авто. Взгляд его скользнул по салону, и он заметил пустое детское кресло. Плюшевый Майкл Вазовски, распластавшийся по маленькому розовому сиденью, поглядывал на него своим единственным глазом. Юнги улыбнулся. Чимину тоже нравился этот персонаж, когда они были детьми. Он нарисовал для брата зелёного монстра фломастером на стене. Мама была в гневе. Но Чимин не выдал его, и они оба оказались наказаны. Мама поставила их по разным углам, и они пытались поговорить на языке жестов, которого не знали, но Юнги не мог перестать смеяться над тем, как Чимин растопыривает свои маленькие пухлые пальчики. А потом пришло другое воспоминание. «Юнги сказал, что мне нужно завести друзей. Я так и сделал». Его улыбка. Лживая. И оттого убийственно жестокая. Юнги отвёл взгляд, но возникшая в груди боль не отступала. Можно закрыть глаза на то, что не хочется видеть, но нельзя закрыть сердце от нежеланных чувств. Он тосковал по Чимину и всё время чего-то от него ждал. И оттого каждый раз разочаровывался как в первый. Проблема обманутых ожиданий. Нельзя ни от кого ничего ждать. Жизнь не обязана вечно нам что-то давать, — подумал Юнги и, вытащив заправочный пистолет, закрыл бензобак. — Эй, — позвала дамочка. Он подошёл ближе. Она высунула в окно руку и, бросив ему под ноги смятую купюру, тронулась с места. Надо быть благодарным за то, что всё так, а не хуже, — сказал он сам себе и присел, поднимая деньги. — Вот же сука… — прошипел Боним и встал рядом, облокачиваясь на колонку, от него пахло табаком и фруктовой жвачкой. — Чёртова шельма, — согласился Юнги, расправляя промокшую купюру в тысячу вон. Некоторое время они стояли молча. Боним хмурился, смотря задумчиво куда-то вдаль, должно быть, он всё ещё думал о дамочке на Камри. — Можно я пойду домой? — спросил Мин, устало прижимаясь спиной к колонке рядом с ним. — Иди, — равнодушно пожал плечами Боним и вздохнул, наконец выходя из своего задумчивого ступора. — Всё равно сегодня голяк. Кажется, все решили переждать непогоду по домам. Улицы были почти пусты, хотя час был ещё не поздний. Юнги быстро добрался до дома. В окнах горел свет. Ю Хисон обещался вернуться после восьми, значит, дома был только Чимин. Он открыл дверь своим ключом и тут же замер на пороге, увидев три пары чужой мужской обуви в прихожей. Юнги прошёл по коридору к спальне, остановился и прислушался. Тишину нарушали непонятные шорохи и скрипы, а затем он услышал звук, который ни с чем нельзя перепутать — низкие гортанные стоны Чимина. Он осторожно заглянул в приоткрытую дверь. Чимин лежал на его кровати в одних лишь носках и расстёгнутой школьной рубашке. Он держался за собственные колени, разводя их шире, пока между ног его качался ритмично торс одного из парней. Второй сидел со спущенными штанами на кровати Чимина и, широко расставив ноги, наблюдал, двигая рукой в такт громким шлепкам двух бьющихся друг об друга тел. Тот, что был сверху, вдруг остановился и нагнулся, впиваясь Чимину в губы. И Чимин обхватил его в ответ за шею рукой, охотно отвечая на поцелуй. — Зачем ты целуешь его? — спросил второй и, встав с кровати, подошёл ближе. — Только взгляни, какой у него невинный вид, — усмехнулся первый. — Не будь эгоистом, у меня есть для него кое-что получше, — парень приблизился к Чимину и толкнул свой член к его лицу, тот послушно взял его в рот. Картинка казалась нереальной. Чимин, такой обмякший и податливый, лежал с раздвинутыми ногами на его кровати и позволял этим парням делать с собой всё, что они захотят. Хотелось распахнуть дверь настежь, выбить её ногой, ворваться в комнату и раскидать всех по сторонам как котят, но он не мог сдвинуться с места, тело онемело, а ноги будто приросли к полу. И он так и стоял там, окаменелый, вдыхал терпкий запах чужого пота и приторных духов, слушая стоны Чимина и рычания трахающих его ублюдков. Хлопнула дверь ванной комнаты, Юнги замедленно обернулся. Третий шёл по коридору. Тот самый, который обнимал Чимина в столовой. Онемение схлынуло вмиг, и он в ту же секунду яростно сжал кулаки. — Классная задница, я так… — парень заметил его и резко остановился, — кончил… — договорил он всё же. Чимин застонал чаще, рычание стало громче. Юнги шагнул широко вперёд, костяшки пальцев врезались в лицо парня, он оттянул на себя его голову, схватив за волосы, и с силой впечатал в косяк, пиная-таки злосчастную дверь ногой. Новые друзья Чимина подскочили, хватаясь за свои члены, в глупой попытке прикрыть их ладошками. — Вон из моего дома! — крикнул Мин, толкая вглубь комнаты оглушённого парня. — Собирайте своё дерьмо и уёбывайте нахер! — Он сам нас привёл… — огрызнулся один из дружков, хватая с пола свои штаны. — Быстрее! — зарычал Юнги. Избитый им парень еле шевелился, кашлял и брызгал всюду своей кровью, он снова попался ему под руку. Юнги схватил его за волосы и толкнул на пол. — Быстрее натягивай свои портки, пока я не убил тебя, сука! — он плюнул в его сторону и пнул чужую рубашку, ногой подбрасывая её к нему ближе. Чимин лежал, сведя ноги, и безразлично смотрел на происходящее, приподнявшись на локтях. Взгляд у него был застывший и туманный, будто он был пьян или находился под кайфом. Они встретились глазами. — Хён? — со странным спокойствием спросил он, присаживаясь на кровати. — Ты уже вернулся? Юнги стиснул зубы, с огромным усилием заставляя себя разжать кулаки. Ярость в нём отчаянно искала выход, и он не знал, как долго ещё сможет её сдерживать. И те, на кого бы он мог её выплеснуть, только что хлопнули входной дверью. Брат медленно поднялся. Рот его был испачкан. Он стоял перед ним, раскрывшись, и будто даже не замечал, что обнажён. Юнги отвернулся стыдливо в сторону. — Хён? — позвал снова Чимин, но он не мог и не хотел на него смотреть, поэтому молча вышел из комнаты. — Возьми себя в руки… возьми себя в руки… — пробормотал шёпотом Юнги, хватая с сушилки стакан. В горле пересохло. Он дышал слишком часто, раскалённый воздух жёг грудь. Стакан выскользнул из рук, Юнги попытался его поймать, но не сумел. От удара об пол он разбился, и Юнги по инерции схватился за его осколок, порезав ладонь. Всё вокруг тут же заляпалось кровью. Алое пятно растеклось по разбитому стакану. Кровь медленно сползала по его запястью и билась об острые грани осколков. Юнги почувствовал, как его замедлило. Он уставился на окровавленное стекло и не мог свести с него глаз. На смену гневу пришла неясная мешанина до конца не поддающихся его понимаю чувств. Ужасно хотелось заплакать, но слёз не было: боль не могла пробиться сквозь тонну грязи и мерзости. — Проклятье… — прошептал он и, словно очнувшись, начал судорожно хвататься за крупные осколки. — Проклятье… — повторил он, выбрасывая разбитый стакан в урну. — Ты так рано сегодня. Я ещё не успел ничего приготовить. Ты голодный? — появился на кухне Чимин, он запахнул рубашку, и она прикрыла его промежность, но Юнги всё равно боялся опустить взгляд. К своему стыду он уже успел заметить белёсую жидкость, стекающую по его бёдрам. Чимин подошёл ближе и остановился на расстоянии вытянутой руки. Выражение его лица было по-прежнему бесстрастным, а взгляд пустым, будто он пытался сфокусироваться, стараясь хоть что-то рассмотреть сквозь плотный туман, но ему это совершенно не удавалось. Невозможно было поверить, что эта траченная, бесцветная оболочка перед ним — Чимин, его брат, тот самый мальчик из его детства с мягкой улыбкой и звонким смехом. — Я могу быстро что-то сделать, если ты голоден, — сказал он тихо, и руки его, держащие полы рубашки, крепче обхватили живот. Он не в себе, понял Мин, но не знал, что должен с этим сделать. — Что ты хочешь на уж… Слушать эту пластинку больше не было сил, Юнги замахнулся и хлопнул его по лицу, оставляя на щеке окровавленный отпечаток своей ладони. Чимин осёкся на полуслове и схватил ртом воздух, вздыхая так шумно и глубоко, словно всё это время и вовсе не дышал. — Ты что натворил с собой?! Ты что натворил?! Ты что наделал?! — закричал Мин, надрывно и хрипло, голос его, пропадая, срывался. Чимин вздрогнул, прижимая испуганно к щеке ладонь, и отшатнулся в сторону. Пустота в его глазах вмиг заполнилась болью, влажной и блестящей. Он громко всхлипнул, сжимаясь и горбясь, как если бы на плечи ему вдруг взвалили мешок риса. Юнги попятился. Ладонь его горела. Горела грудь. Горело и сердце. Горел он сам. Чимин вытер с лица покатившуюся слезу. Дышать тут же стало нечем. Ему нужно было срочно выбраться. Он задыхался в этом доме, провонявшем развратом, ложью и предательством. Вон отсюда! Вон! Он отвернулся от его слёз решительно и жестоко, вышел в прихожую, сунул ноги в промокшие кроссовки и покинул дом, громко захлопнув за собой дверь. Дождь кончился, но город всё ещё оставался пропитанным сыростью. Юнги шёл, не разбирая пути, по тротуарам, забрызганным дорожной грязью, и узким тёмным проулкам. В какой-то момент он остановился и, оглядевшись, понял, что находится перед знакомым ему домом. Ноги сами привели его к Хосоку. — Господи Иисусе… — протянул друг, открыв дверь. — Выглядишь как помятое дерьмо. Что с твоей рукой? — Можно переночевать у тебя? — с порога спросил Мин. Хосок, не раздумывая, утвердительно кивнул и отступил в сторону, уже догадавшись, что он не собирается отвечать на его вопросы. Ужинать Юнги отказался, попросил одолжить ему что-то из одежды, принял душ и улёгся в кровать. Они лежали с Хосоком «солдатиком» и молчали. Друг терпеливо ждал откровения. Но что он мог сказать ему? Он скорбел по тому, чего у него никогда не было, и по тому, чего, видимо, уже никогда не будет. Тишина становилась всё глубже. Юнги вдруг уловил тиканье часов. Непривычно громкое и чёткое. Он прислушался. Мысли кружили бешеный хоровод. Тик-так, тик-так, тик-так… Воспоминания давали в голове ужасающие спектакли… — Брат, у тебя что-то болит? — спросил Хосок, тихонько касаясь его плеча. Юнги открыл глаза, уставившись в тёмный потолок. — Прости, — прошептал он и медленно скользнул ладонью к груди, останавливая, рвущиеся из неё на каждом выдохе стоны. — Скажи, что случилось, быть может, я смогу чем-то помочь тебе… — тоже шёпотом произнёс Хосок и приподнялся, вглядываясь в полумраке ему в лицо. Что случилось? Их будущая с Чимином история, которую он позволил себе сочинить, планы и мечты, печали и радости, то общее, что в них осталось, и их различия, их жизнь, которая хоть и была полна множеством недопониманий, но всё же хранила в себе любовь, — всё было уничтожено в одно мгновение, словно песочный замок, прибитый морской волной. Юнги повернулся набок, лицом к другу и встретился с ним глазами. Тот смотрел на него выжидающе. Но он не был таким уж открытым человеком, каким все его считали. И тоже не остался без греха. Хосок беспокоился за него, окружал теплом и всегда был искренен. Как мог он взглянуть ему в глаза и признаться в том, какие чувства на самом деле питает к своему брату и в том, в каком ужасе находится от него и от самого себя. Юнги подумал, что Хосок, услышав его исповедь, наверняка испытает отвращение, а быть может, даже испуг. А быть может, он скажет: «Единственное, что от тебя требовалось — это беречь его. И ты не справился. Ты погубил целых две жизни: свою и его». А потом в глазах его отразится разочарование и недовольство собой, он решит, что тоже не справился. — Представь, что у тебя есть особого рода ценность, — заговорил тихо Мин. — Но ты не тот, кто может с ней правильно обращаться, это как… — он трудно сглотнул и снова погладил себя по груди. — Это как если бы ты был гитаристом и имел скрипку Страдивари. Ты можешь только смотреть на неё, только любоваться и бережно хранить. Ждать… не без печали, но всё же… что однажды появится тот, кто будет достоин держать её в руках вместо тебя, тот в чьих руках она сможет красиво звучать… А потом ты вдруг узнаёшь, что на твоей скрипке бренчат втихаря как на русской балалайке какие-то болваны. Она уже давно расстроена, хоть ты и видишь её прежней и на том же месте… Ну, и что ты чувствуешь? Больно, да? Больно… Юнги замолчал, ладонь его замерла, прижавшись к сердцу. Хосок смотрел на него не моргая. Он выглядел так, будто обо всём догадался. Секунды таяли. Юнги готов был услышать имя. Но Хосок вдруг спросил: — И как давно у гитариста эта скрипка? Юнги завозился, переворачиваясь на другой бок. — Почти всю жизнь, — ответил он, и снова повисла тяжёлая тишина. Тик-так, тик-так… — За это время гитарист мог бы уже сам научиться играть на скрипке, — вздохнул Хосок и тоже завозился, отворачиваясь к стене. Тик-так, тик-так, тик-так…

***

Кроссовки Хосока держались на ногах не лучшим образом, но всё же это было лучше, чем хлюпать снова в непросохшей обуви. Сырой утренний воздух пробирал до костей. Он почти бежал, но это совсем не помогало согреться. А быть может, холод тут был совсем не виноват… Дверь оказалась не заперта. В доме было тихо. Он заглянул на кухню — пусто. Никто не завтракал, не пахло кофе, холодный чайник стоял на пустом столе. Он прошёл в спальню. Чимин стоял у письменного стола. И судя по тому, что на нём были лишь боксёры и старая домашняя футболка, никуда не собирался. Он смотрел на него молчаливо и выглядел так же, как и прежде — кротко и печально. Юнги остановился у своей кровати. Она была перестелена, а покрывало идеально разглажено. Он снова взглянул на брата, тот потупился, схватившись за край футболки, и продолжал молчать, но Юнги слышал его частое отрывистое дыхание, губы его дрожали. О, эти губы… Он не мог отделаться от воспоминаний, отвратительно грязных и мерзких, они прилипали и, казалось, смердели в воздухе, как гнилые помои. Юнги сжал кулаки. Нет, ему не удалось усмирить ни свою боль, ни свою ярость. Он представлял, как разгромит всю комнату, будет ломать мебель о стены, а потом схватит Чимина двумя руками, сожмёт и будет вопить. Он шагнул вперёд, но, услышав тихий стон, остановился. Чимин выглядел так, будто готов был упасть на колени, он не смел произносить ничего вслух, но лицо его кривилось в страдании. — Сядь, — кивнул в сторону кровати Юнги. Несколько секунд Чимин колебался, а потом, взглянув на него, неуверенно отступил от стола. Тихо, как кошечка, он опустился на кровать и положил на колени дрожащие ладони. Его губы, глаза, непослушные пряди волос на затылке, его руки — Юнги помнил, как когда-то эти руки обнимали его, готовили ему еду, прикасались к нему. Его маленькие нежные ладони. Которые теперь лежали на коленях мертвенно белые и дрожали. Он отмерил шагами стук оголтелого сердца и сел рядом. Пожалуй, слишком близко. Их плечи соприкоснулись. От Чимина исходил едва уловимый аромат мятного шампуня, смешанный с цветочным запахом кондиционера для белья, с которым он стирал свою футболку. Юнги вновь ужасно захотелось расплакаться, но слёзы не шли. Глаза оставались сухими. — Мне так… — шёпотом заговорил Чимин, но запнулся, рваный вздох вырвался из его груди. — Я сожалею… — голос его надорвался, и он снова запнулся. Вблизи Юнги заметил, что правая часть его лица будто слегка подёргивается, как и правое плечо, оно вздрагивало вместе с рукой. Заплаканные глаза, искусанные губы. Он был на грани, и запинался вовсе не потому, что не смел говорить, он просто не мог этого делать. Юнги провёл по лицу ладонью, обессилено опуская голову. Дыхание Чимина стало чаще, он начал всхлипывать, кренясь тихонько в его сторону. И в это мгновение Юнги принял решение. Отвергнуть Чимина — всё равно что отрезать себе руку или ногу. Он не был готов калечить себя и превращаться в инвалида. И он вовсе не такой, как его отец и не обречён стать таким же. Он не жесток и не горделив, он умеет любить своих близких и способен прощать. Всё ещё можно изменить. Но Чимин должен признаться, должен обо всём ему рассказать, и тогда он простит его. Потом они похоронят это. Забудут. У них нет другого выбора. — Ч-шш… — прошептал Юнги и, не выдержав, накрыл ладонью его дрожащие руки, Чимин тут же за неё схватился, всхлипывая ещё громче. — Ну же, всё… давай поговорим… Чимин закивал и на несколько секунд уткнулся в локоть в попытке остановить свои слёзы, но они всё равно продолжали ползти по щекам. Юнги не помнил, чтобы Чимин плакал так горько перед ним хоть раз со времён средней школы. И он, как и тогда, не мог на это смотреть. — Тихо… ч-шш… — он коснулся его влажной щеки тыльной стороной ладони. — Перестань. Снова кивок. Медленный судорожный выдох. Чимин поднял на него взгляд, облизывая нервно солёные губы. — То, что я увидел вчера… Это было против твоей воли? Они заставили тебя? — спросил Юнги, осторожно подбирая слова. — Нет, — Чимин медленно покачал головой, отводя глаза, — я сам их сюда позвал и сам позволил им делать это всё со мной… Не только им, — добавил он. — Не только им? Кому ещё? С кем ещё ты встречаешься? — Их было много, я не помню всех… И сейчас я ни с кем уже не встречаюсь, не хочу этого больше. Юнги хотелось бы думать, что он ослышался, но он знал, что расслышал всё правильно. — Не хочешь? Я вчера застал тебя сразу с тремя. Вчера ты хотел, сегодня тебе это больше не нужно… — сердце гулко заухало, и Юнги похлопал тихонько ладонью по груди, уговаривая себя успокоиться. Чимин смотрел на него всё теми же правдивыми глазами, какими смотрел всегда, но он им теперь не верил. — Ты снова лжёшь мне? Что происходит, Чимин? — Я не лгу! Вчера я тоже этого не хотел… то есть хотел, но не этого… — Чимин шумно выдохнул, поджимая губы, и продолжил. — Я хотел открыть тебе правду о себе и своей жизни, но мне всегда было невероятно страшно заговорить об этом. Я не знал, как рассказать о том, какой я на самом деле. Мне не приносило радости то, чем я занимался, я погряз в этом и захлебнулся. Но даже находясь у самого края, я не мог выдать ничего, кроме очередной лжи. Поэтому… Я решил, что лучший способ отрезать себе все пути к отступлению — это загнать себя в угол. И я сделал это… Я сделал это, и ты наконец увидел мою другую сторону — неприглядную, порочную и, к моему собственному ужасу, настоящую. Это было жестоко. Жестоко, эгоистично и унизительно. Зато правдиво. Люди редко говорят то, что действительно думают, особенно, если это касается их самих. Обычно истина тщательно маскируется любыми другими сбивающими с толку деталями. Но не сейчас. Чимин не подстелил соломки, грубо швыряя в него правдой. А может быть, он просто слишком устал лгать и изворачиваться. Так или иначе, факт оставался фактом, сейчас он хотя бы не лгал, глядя ему в глаза. Юнги неосознанно закивал, соглашаясь с собственными мыслями, потом отвёл взгляд и некоторое время молчал. — И когда…. Чёрт… — он замялся, борясь с удушливой горечью. — В какой момент, ты решил, что должен обращаться так с собой? Со мной? Со всеми нами? — Я не хотел никого подводить. И я не сразу стал таким. Я лишь пытался держаться на плаву. Унижение, насилие, грязь… Всё это преследовало меня с самого детства… Ты и сам это знаешь. На протяжении всей средней школы Вонсу и его компания не оставляли меня в покое. Они просто заткнули мне рот, чтобы я молча принимал издевательства от них… От него… — Чимин испуганно застыл, широко распахнув глаза, — с него все началось… — С Вонсу? — спросил Мин, но Чимин продолжал молчать. Взгляд его оставался всё таким же застывшим. Он был не здесь. Он был в средней школе. Страдания двенадцатилетнего мальчика отобразились на его повзрослевшем лице, оно исказилось от боли и стыда. — Что он сделал, Чимин? — мягче спросил Юнги. — Он… Я не хотел, я правда не хотел… Он так давил, они не отпускали меня, пока он не сделал эти мерзкие фотографии со мной… Фотографии, где я голый… Он каждый раз угрожал мне ими, и я слушался его, потому что боялся, что все узнают… Юнги… И потом, — Чимин сам взялся за его руку и крепко её сжал. — Боже, он… Он стал моим первым. Я тогда точно был не в себе… Я видел вас с Наной, и это было больно, так больно… — слова его путались, он начал заикаться от слёз, они снова катились по его щекам, но Юнги не стал их утирать. — Я… Я… О-он дал понять, что я м-могу прийти к нему, и я пришёл… Я просто прибежал и позволил ему… Я… — Я понял… понял… — закивал Юнги, перед ним предстал образ бывшего одноклассника, а следом он представил как бьёт его кулаком в лицо, разбитые костяшки неудовлетворённо заныли. Он подумал, что лучше бы их путям больше никогда не пересекаться. — Я не знал, что моя близость с Наной так расстроила тебя. Почему ты ничего не сказал мне? Ты думал, я буду любить тебя меньше или перестану заботиться, если она со мной? Или что? Впрочем, неважно, в чём причина… Я всё равно выбрал бы тебя. — И что бы это решило? Что бы это изменило, если бы я заявил тебе, что мне неприятно это? Ничего. — Чимин вытер слезы и, тяжело вздохнув, посмотрел печально в его глаза. — Как ты думаешь, от чего я убегал все это время? Зачем топил свои чувства в этой мерзости? Все эти увлечения не давали мне облегчения, но я упорно продолжал, не получая желаемого. — Он опустил взгляд на их сцепленные руки, и Юнги почувствовал, как пальцы Чимина стали нежно поглаживать его ладонь. — То, о чем я мечтал больше всего на свете, всегда оставалось под запретом для меня… Юнги опешил. Он нахмурился, вглядываясь Чимину в глаза, и судорожно пытался понять, услышал он вновь правду или лишь то, что услышать желал. Непроходящее чувство нереальности. Я умер, — вдруг подумал Мин. — Вчера кто-то из этих трёх парней ударил меня в ответ, я упал, ударился головой о косяк и умер. Нет. Всё это произошло даже раньше. Должно быть, та шельма на Камри сбила меня насмерть на заправке. Я попал в ад. Юнги крепче сжал его руку и почувствовал мелкую дрожь, но быстро понял, что дрожит не Чимин, дрожит он сам. — О чём ты говоришь? — отчего-то шёпотом спросил он, хотя ему уже не обязательно было слышать что-то ещё. — Юнги, это всегда был ты… Только тобой я грезил все это время, твои прикосновения я хотел бы чувствовать, вместо тех, чужих… Теперь ты понимаешь? — глаза Чимина сияли по-детски наивной надеждой и вместе с тем горели желанием, это был ни с чем несравнимый взгляд, странный для Чимина и неожиданный для Юнги. Сердце ушло в пятки. Что-то мешало ему принять это признание. Его сгубила нерешительность. Но только ли она была всему виной? Что заставляет терять больше: нерешительность или неправильное решение? Чимин мог сколько угодно говорить о своей боли и страданиях, и в его искренности больше не было сомнений, но вся правда заключалась в том, что он сам никогда его не выбирал. Он прав, сложно переступить через собственный стыд. Он сам это чувствовал лёжа прошлой ночью в кровати с Хосоком. Растоптанная честь не то, о чём хочется говорить, винить его в этом нельзя, но что с остальным? Мог он хоть полшажочка сделать в его сторону? Проявить интерес к тому, что ему дорого? Хоть раз прийти на игру, например. На закрытый товарищеский матч. Там не так уж много народу. Или на тренировку. Юнги был единственным в команде, кто никогда не брал билеты для родных, потому что это чертовски больно — натыкаться взглядом на пустое место. Чимин так бережно стерёг своё несчастье, что начисто забыл обо всём остальном. И Юнги не знал, что должен был теперь сказать. Ему признавался в любви человек, который совсем не умел любить. — Я не… — голос его зазвучал слишком надрывно, и он осёкся, медленно выдыхая. — Я не почувствовал этого. Я чувствовал твою ложь, твою злость, твоё нетерпение, я чувствовал всё, что угодно, только не твою любовь… — какая ирония, теперь ему совсем не хотелось плакать, а слёзы жгли ему глаза. — Я должен быть счастлив, услышав это, но я не счастлив, я чувствую только огромную трагедию… Чимин в смятении стал отстраняться, но Юнги притянул их сцепленные руки к груди, лишая его этой возможности. Любовь может быть основана только на честности, но они оба были нечестны. Теперь же, всё должно быть иначе. — Я нуждался в тебе, я хотел тебя, я не мог без тебя жить, но заставлял себя держаться на расстоянии по той простой причине, что ты мой младший брат. Я хотел быть хорошим для тебя, — Чимин дрогнул, и он накрыл его ладонь второй рукой. — Я был уверен, что мальчики не привлекают тебя, поэтому сделал всё, чтобы наши отношения не носили превратный характер, меньше всего я хотел потерять тебя. И вчера, когда я увидел тебя с ними… Богом клянусь, мне хотелось умереть, лишь бы не чувствовать то, что я чувствовал… — дыхание сбилось, образ Чимина совсем замутнел, ему пришлось выпустить его руку, чтобы вытереть слёзы. Чимин подался вперёд, его маленькая тёплая ладонь коснулась влажной щеки. Он смотрел на него всё с той же надеждой, но прежнее желание в нём заглушилось болью и виной. Чимин выглядел как побеждённый боец, которому вручили чёрный пояс: он получил желаемое, но вместо радости на лице его виделось лишь мучение, вызванное удушливыми мыслями о собственной недостойности. — Юнги… Я так сожалею… Я принёс тебе столько боли… Если бы я мог, я забрал бы её обратно, забрал бы её всю себе… — Чимин склонил голову и зажмурился, пытаясь сдержаться и вновь не заплакать. — Прости… Юнги прости, я не хотел так, я не желал, чтобы ты все это чувствовал, все эти страдания… Я так виноват перед тобой… Перед нами… Если человек, измученный душевной болью, не понимая толком, жив ли он всё ещё под натиском невзгод или мёртв, всё же способен переживать за любимое сердце — это признак прекрасной души. И, справедливости ради, Чимин и не должен был оправдывать никаких ожиданий. Не за оправданные ожидания он его полюбил. Ещё глупее было думать, что он сможет его оттолкнуть. Принимать человека таким, какой он есть, поддерживать и оставаться рядом в сложное время — это и есть любовь. И это то, что он должен Чимину показать. — И ты меня прости, — произнёс тихо Юнги и медленно притянулся, сближая их лица. В порыве печальной нежности, которая вдруг забралась ему в сердце, со слезами, вспоминая почему-то младшую школу и их детство, Юнги склонился к нему и поцеловал. Чимин разомкнул мягкие губы, подаваясь навстречу, глаза его потемнели и стали такими глубокими под влажными ресницами, как две чёрные бездны. До странного незаметно он перетёк в его объятия. Юнги скрестил руки за его спиной, украдкой щипая себя за запястье. Нет, это была реальность…

***

— Извини, это всё, что я могу тебе предложить, — сказал Чимин, поставив перед ним тарелку с яичницей, и сел рядом, подпирая щёку ладонью. — Ничего, я всё равно не очень-то голодный. — Серьёзно? Я думал, ты всегда хочешь есть. — Не всегда, — усмехнулся Мин. — Иногда случается, что не хочу. Чимин улыбнулся, немного устало, но ласково. Рука его лежала на столе, и Юнги подумал, что может коснуться её. Вот так просто, взять и накрыть своей ладонью. Он дотронулся до его пальцев и осторожно погладил запястье. Было странно. — Я, кажется, ещё никогда не прогуливал школу вместе с тобой, — произнёс Чимин, заливаясь милым румянцем. — Ты ее вообще когда-нибудь прогуливал? Чимин пожал плечами. Глупый вопрос. Конечно, нет. Юнги посмотрел задумчиво на их руки, потом на Чимина. Они могли провести вместе весь день. И это было столь же удивительно, как и это касание. Удивительно, нежно и… печально. Домашних дел было немного, возможно, они и вовсе существовали лишь для того, чтобы скрасть неловкость. Юнги занялся уборкой, Чимин делами школьного совета. Но заглянув в какой-то момент в спальню, он увидел, как Чимин сидит, ссутулившись, за письменным столом и подрагивает, пряча лицо за ладонями. Как-то неосознанно взгляд Юнги метнулся от него в сторону собственной койки, всё ещё идеально застеленной. Он бесшумно отступил назад и, выйдя обратно в коридор, прижался спиной к стене. Рядом на дверном косяке виднелось засохшее пятно чужой крови. Юнги, морщась, оторвался от стены, схватил тряпку, отведённую для уборки, и, сжав зубы, принялся тереть заляпанное дерево. Из спальни доносились тихие всхлипывания. Извинения нужны для того, чтобы выразить сожаление и раскаяние, но горькая правда не становится от этого менее горькой. — Что смотришь? — тихо спросил Чимин, всё же осмелившись к полудню оставить свой кокон показной занятости и подойти к нему. — Фильм про невидимку, — не отрываясь от экрана, сказал Мин. Чимин несмело присел на край дивана. Юнги молчаливо протянул ему руку, и глаза их всё же встретились. — Посмотрим вместе? — Да… — кивнул Чимин. Он лёг к нему спиной на самый край и тут же затих. Юнги не знал, может ли он обнять его, и тоже лежал не шевелясь. В воздухе между ними витала скорбная обреченность. Иногда двое действительно могут потерять надежду, но потеря ещё не означает проигрыш. Юнги тихонько опустил ладонь на его плечо. Чимин вздрогнул и в следующую секунду робко придвинулся ближе к его груди. Обреченность превратилась в тоскливую нежность. Люди в белых халатах вопили от страха с экрана телевизора. Их убивало собственное творение. Юнги опустил голову, прижимаясь лбом брату меж лопаток. Лучше бы ученые придумали, как примирить сердце с разумом. Тогда и счастья в мире стало бы гораздо больше… — Юнги… — голос Чимина у его уха, тёплый и тихий. — Юнги, проснись. Юнги открыл глаза, лицо Чимина было прямо перед ним. Кончиком пальца он поглаживал порез на его ладони, дыхание его было немного сопящим и тяжёлым. — Я приготовил ужин, давай поедим и ляжем пораньше спать, — он вздохнул. — Я тоже устал. — Ю Хисон вернулся? — спросил Мин, поглядывая в сторону дверного проёма, и приподнялся. Чимин покачал отрицательно головой. Он был такой уютный в своей мятой домашней футболке… Юнги притянулся ближе, но что-то помешало ему его поцеловать. Он провёл носом по его щеке, лишь вскользь касаясь своими губами уголка его губ. — Да, идём, — зашептал Мин, поднимаясь, он снова не мог на него смотреть. Вернулся с работы Ю Хисон, и только это спасло ужин от гробовой тишины. Однако Чимин окончательно поник. В конце концов, он убрал за собой тарелку и просто молча ушёл, так почти ничего и не съев. После ужина Юнги отправился в душ, он пробыл там не больше десяти минут, но вернувшись, обнаружил его уже лежащим под одеялом. Он погасил настольную лампу, но еще какое-то время продолжал стоять посреди комнаты, уставившись в темноте на свою «идеальную» кровать, а потом развернулся в противоположную сторону. Чимин сдавленно простонал, почувствовав его рядом, и в ту же секунду повернулся к нему лицом, неожиданно крепко обхватывая за поясницу. Он обнял его в ответ и ощутил, как мелкая дрожь волной пронеслась по чужому телу. Вот она, ещё одна печальная правда. О тоске по любви, ласке и друг другу. Они жили вместе. Вместе ели. Спали в одной комнате. Но всё это время оставались бесконечно одинокими. Чимин оступился. И теперь сам не знал, как с этим справиться. Но помимо горечи от упущенного времени, ошибки его прошлого таили в себе и другую опасность, которую тот в силу своей потерянности вряд ли себе представлял. — Чимин… — зашептал Юнги, осторожным касанием заправляя прядь волос ему за ухо. — Я хочу спросить у тебя кое-что, только, пожалуйста, не злись. У меня нет в мыслях желания обидеть тебя или как-то унизить… я лишь хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. — Я понимаю… — так же шёпотом ответил Чимин. Юнги сделал глубокий вдох. Хорошо, что их кутала темнота спальни, и Чимин не мог видеть того, что он смущён не меньше. — Скажи, как часто… — он снова перевёл дыхание. — Как часто ты не предохранялся? — Часто, — едва слышно ответил Чимин. — Ты хоть раз проверялся на инфекции? — Нет… — ещё тише произнёс он. — Нужно сделать это, — мягко сказал Юнги, вновь касаясь его волос. Чимин издал глухой стон и, подобравшись ближе, ткнулся лбом ему в грудь. — Нужно сделать это, — повторил Мин, брат сжался, ощутимо напрягаясь. — Если что-то есть, лучше узнать об этом сразу. С положительным ВИЧ-статусом можно жить обычной жизнью, если вовремя принимать терапию… — Юнги осёкся и замолчал, ощутив, как Чимин задышал чаще, вжавшись в него так сильно, что между ними совсем не осталось пространства. — Я понимаю… да… — Я дам тебе денег сделать это в клинике, не по страховке. Никто, кроме меня и тебя, не узнает об этом. — Ты… сходишь со мной? — робко спросил он. — Конечно. Конечно, я схожу с тобой, да, — Юнги положил руку ему на затылок, и некоторое время они лежали молча. Дыхание Чимина затихло и выровнялось, но он продолжал жаться к нему в каком-то горьком смятении. — Всё будет хорошо, — шепнул Юнги, но это, конечно, не помогло. — Я… мне ужасно страшно… — признался Чимин и прерывисто выдохнул ему в грудь. Тяготы, не важно душевные или физические, либо обтачивают людей, либо ломают. С Чимином по какому-то странному стечению обстоятельств не случилось ни того, ни другого. Страх просто застопорил его на месте. Он словно живая иллюстрация к книге про трудных подростков: всё пытается оправдать чьи-то ожидания и бросается из крайности в крайность. — Посмотри на меня, — Юнги отпрянул и приподнялся, упираясь на локоть. — Я тоже боюсь. Если человек лишён страха, значит, он либо болен, либо мёртв. Чувствовать страх — это нормально, но нужно научиться им управлять. — В моём случае всегда наоборот, — Чимин разочарованно покачал головой. — Я ещё не свободен от всего того, от чего хотел бы освободиться. Есть кое-что, с чем я пока справиться не могу… — он сжал в кулак ткань своей футболки, сминая её на груди. — Мне кажется, что… что это полный крах. Юнги протянул к нему руку и погладил по щеке, затем спустился ниже и накрыл ладонью его кулак. Чимин разжал пальцы и взялся за его руку. — Полный крах — это возможность начать сначала, — сказал Мин, сжимая его руку в ответ. Чимин только тихо вздохнул. Юнги не мог разглядеть в темноте выражения его лица, но уже мог себе его представить. Когда Чимину грустно, он выглядит печальнее всех, кого Юнги когда-либо знал. — Иди ко мне, — позвал он мягко и опустился, просовывая руку Чимину под шею, чтобы суметь обхватить его двумя руками. — Спи, завтра станет легче. Завтра станет легче. Так работает время.