Две стороны потерянной луны

      Детские крики сотрясали резиденцию Нара уже вторую неделю. Поначалу всё началось как обычно: в полнолуние Цукико стало плохо, поднялся жар, ломота в теле, одышка. Как бы ни было печально, но у жильцов большого дома такое состояние девочки уже не вызывало удивления — лишь слёзы и сожаления о нелёгкой судьбе ребёнка. Однако на этот раз девочке не стало лучше ни на следующее утро, ни через день, ни через неделю. Напротив, её состояние лишь ухудшалось: головные боли стали такими сильными, что Цукико порой вскрикивала от переполнявших её адских ощущений. Запечатывающие чакру свитки были привлечены из всех мест, откуда их можно было незаметно забрать с попустительства лидера деревни, но без ведома главы Корня АНБУ. Однако даже так опытные шиноби могли догадаться о происходящем, а потому вокруг поместья ещё и поставили барьер, скрывавший лишнее от взоров посторонних.       — А-а… — стонала Цукико, в отчаянии цепляясь за мокрый и ужасно измятый край подушки.       Сейчас с ней остался Шикамару, потому как мать уже была слишком измотана, чтобы и дальше ухаживать за больной. Мальчик был совершенно растерян, а потому лишь протирал лоб сестры прохладным полотенцем, как ему велели.       — Я уже…       — Всё… будет хорошо, — неумело пытался подбодрить братец, потрепав голову девочки. За эти дни там образовались странные шишки неизвестного происхождения. Но сестра не ударялась, так откуда могла взяться травма?       Так прошло ещё несколько беспокойных ночей. Девочка иногда проваливалась в кратковременный сон, из которого выходила ещё более разбитой. Покормить её один раз за день уже было большим достижением.       Шикаку неслышно вошёл в комнату, неся на крохотном подносе чашку зелёного чая: обезвоживание было критически опасно, а потому Цукико приходилось пить хотя бы что-то, пусть и с большими усилиями. Мужчина осторожно последовал к футону дочери. Больная не спала, на первый взгляд даже показалось, что ей стало лучше: впервые не лежала, так ещё и смогла сама принять сидячее положение. Увидев это, Шикаку облегчённо выдохнул и позвал ребёнка, отвернувшегося к большому окну.       — Малышка?       — Э-это… — девочка подняла руки наверх, будто бы ощупывая что-то на макушке.       — Как ты себя чувствуешь? — отец искренне обрадовался, что дочери стало лучше, но всё же расслабляться не спешил. Такой сильный криз не мог просто бесследно исчезнуть. — Малышка, тебе ещё рано вставать, — он попытался уложить дочь, но та не далась.       — Я… я… — пальцы всё ещё шуршали прядками волос, — нет…       — Цукико, что с тобой? — Шикаку крайне редко обращался к девочке по имени, а потому надеялся что это приведёт её в чувство.       — Не-е-ет! Я не хочу-у! — рыдания ребёнка сотрясли тонкие стены.       Отец кинулся успокаивать дочь: обнял и сдержал от нанесения самоувечий, что-то сбивчиво говорил, пока та громко плакала. Лишь когда домочадцы сбежались на шум и зажгли в комнате свет, Нара поняли всё: причину и затянувшегося приступа, и горьких слёз девочки. По обе стороны головы у Цукико вытарчивали тёмно-коричневые заострённые бугорки — точно рожки демона-óни.

***

      Багряный диск окропляет тусклое небо. Реальность словно застыла здесь, обращённая в чёрно-белый диафильм. Квартал Учиха. Разрушенные улицы. Разорванный на части символ великой семьи. Запах гнили и смрада. Тела, хаотичными кучами валяющиеся друг на друге.       Он снова там — посреди кошмара, затягивающего в махрово-игольчатые лапы и могильным холодом скользящего по спине, — беспомощный, неподвижный и единственный… выживший. Крики разрывают ночную тишину: люди падают один за другим, а Саске так и стоит, словно парализованный, гвоздями приколоченный к земле. «Я сделал это, чтобы проверить свои способности». «Ты предал меня, предал мать и отца, весь клан! Ты — монстр, скрывавшийся под личиной брата! Чудовище, недостойное жизни»! Угольно-чёрное томоэ издевательски вертится в багряной радужке, пульсируя, словно живое сердце.       Мальчик понимает: надо хотя бы попытаться это остановить. Но руки не слушаются и лихорадочно трясутся, в горле бьётся противный комок, а мышцы на ногах леденеют с каждой секундой. И он смотрит. Просто стоит и смотрит, как завершается история некогда могучего клана. Как надежда, что должна вести к светлому будущему, обрекает гордое семейство на вечный мрак. «Ты слаб. Ты всё ещё так слаб, поэтому неспособен даже остановить меня». Слово за словом, буква за буквой — крамольная мысль оседает в воспалённом сознании, отпечатываясь в самых глубоких его уголках.        «Я притворялся хорошим старшим братом, в котором нуждался такой слабак, как ты». Идеал, который Саске всю свою жизнь стремился догнать, рассыпается звонкими осколками. Вместо него предстаёт чудовище, монстр в человечьем обличии, манипулировавший всеми и вся ради достижения своих алчных целей. Демон без лица, с одними лишь горящими алыми огнями вместо глаз.        «Хочешь стать сильнее, мой глупый младший брат»? Саске уже ничего не хотел: только бы быстрее выбраться из отвратного кошмара. Но свет словно исчез из этого мира, и даже тьма не желала забирать в свои объятия. «Тогда пробуди Мангёкё Шаринган — особую технику клана Учиха». «Хватит… Просто отпусти меня», — мозг старался отрешиться от реальности, другой частью запоминая каждую мелочь. «Если хочешь отомстить: ненавидь, презирай, цепляйся за свою жизнь», — словно плёнку в старой катушке накручивал дьявольский голос, пока бардовые реки вокруг сплетались замысловатым узором. «И однажды, когда у тебя будут такие же глаза, как у меня, встретимся вновь», — опустевшая душа, утратившая все прежние стимулы к существованию, впитала в себя новый завет, отчаянно цепляясь за жизнь.        «Что ж, Саске, в следующий раз»...       — А-А-А! — мальчик подорвался на кровати, с истошным воплем просыпаясь от ночного кошмара. Сердце бешено колотилось, виски пульсировали от перенапряжения, а живот скрутило от пережитых во сне ощущений. Взмокшая постель не отрезвляла, а раздражала ещё больше мерзкой сыростью. Полупрозрачные занавески больничной палаты практически не скрывали яркой и светлой луны, сияние которой резало по глазам.       — Ха-а, ха-а, — дышать было неимоверно тяжело, отчего гнев нарастал ещё быстрее. Этот мерзавец! Предатель! «Тот, кого я когда-то считал родным человеком», — внутри неприятно кольнуло. Слабое касание извращённой совести вызвало настоящий пожар: гнев, бессилие, отчаяние, страх и презрение смешались воедино.       — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, УЧИХА ИТАЧИ!       В неконтролируемом приступе ярости мальчик начал крушить всё: резким рывком скинул влажное одеяло и простыни, затем принялся ударами разламывать одинокий деревянный табурет. Когда на громкий крик сбежался дежурный персонал, Саске уже занёс кулак для решающего удара по окну. Медсёстры не успели остановить неизбежное — стекло разбилось, а на руках заалели тяжёлые крупные капли: такие же багряные, как кровавый Мангёкё Шаринган.

***

      С самого утра в Академии было неспокойно. Общее необъяснимое напряжение чувствовалось сразу же: дети компаниями жались по углам и о чём-то общались полушёпотом. Даже учителя вторили им и тихо переговаривались, когда выдавалась свободная минутка. Царившее копошение напоминало настоящую мышиную возню: словно мелкие грызуны, любители полакомиться свежими слухами обсуждали жизнь одного единственного мальчика.       — Эй, ты слышала, сегодня Саске возвращается? — сплетничала низенькая блондиночка со своей подругой. Та в ответ лишь печально охала.       — Говорят, у него никого не осталось, — обсуждение в группке из трёх парнишек.       — Отец сказал, что его брата так и не нашли, — взбудораженно-приглушённый голос откуда-то из кабинета.       Нет, их не интересовало истинное состояние юного Учихи. Внешне все ему сочувствовали, но только искренне сопереживающие в тот день не вымолвили ни слова — из солидарности и уважения к личному пространству постороннего.       — Смотри, смотри, это чудовище тоже выползло из своей берлоги, — светловолосая девочка рефлекторно поджала шею.       Будто хищники, поджидавшие добычу, школьники набросились на новый интересный объект для слухов.       — Ещё больше пострашнела, — услышав подобное, Цукико неосознанно коснулась пурпурной косынки, которая закрывала побелевшую макушку. Ёшино подобрала очень плотную ткань, так что рожки оказались надёжно скрыты: даже очертаний не было видно.       — Думаешь? А по мне, так хуже уже некуда, — стервятники разразились заливистым и пробирающим до костей смехом.       За все перемены Цукико ни разу не удалось подойти к Саске: сколько бы ни наведывалась к его аудитории, мальчика всё время окружали «сочувствующие».       «Снова они…» — раздражённо пронеслось в голове, когда очередная вылазка юной Нара провалилась, — «Они и правда так переживают за Саске? Или это чтобы подружиться, пока он расстроен?» — девочка по-прежнему оставалась очень сообразительной для своего возраста и проницательной.       Занятия закончились по привычному расписанию. Вот она — долгожданная возможность поговорить с другом. Несмотря на притворство, проявлявшееся в отношениях двоих, Цукико по-настоящему привязалась к будущему ниндзя и сейчас от всего сердца волновалась. «Мама, папа и братик не смогут всегда быть рядом», — сказала она в их первую встречу. Но думать об отдалённом будущем и в одну ночь потерять весь клан, всю семью, всех дорогих людей до единого — совершенно разное.       — З-здравствуй, Саске, — поймала девочка у самого выхода. От волнения даже запнулась в самом начале фразы: всё же, внезапно проявившиеся уродливые рога не способствовали поднятию и без того низкой самооценки.       Мальчик не сразу понял, что его кто-то окликнул: Учиха-младший полностью погрузился в омут тяжёлых воспоминаний, словно недавнее прошлое легло на глаза мутной пеленой.       — Саске? — подошла Цукико поближе, стараясь не задеть и не спугнуть лишним прикосновением. — Я слышала, что произошло… Ты в порядке? — два бесцветных зрачка в волнении легонько задрожали, боясь услышать ответ: страшась впитать в себя ту боль, которую пережил маленький шиноби за эти пару недель. Но она отчаянно хотела поддержать его.       Учиха смотрел на неё неотрывно, загипнотизированный: казалось, даже не дышал.       — П-пожалуйста, не молчи. Расскажи м… — Цукико резко прервалась, ошарашенная взглядом собеседника. Страх. Затравленное дитя не спутало бы животный инстинкт ни с чем. Мальчик боялся её.       — Не… — тело заколотило, а взор мёртвой хваткой вцепился в алый платочек на светлых волосах: будто луна из мучительной иллюзии вновь предстала перед ним. Саске попытался посмотреть ниже, но это стало роковой ошибкой.       Багряный диск на абсолютно белом небе. Чёрная кровь, стекающая по тёмным дорожкам. Мольбы о помощи, которые никем не были услышаны. Сменившая их мертвенная тишина в некогда шумном квартале. Искорёженные здания, разорванный символ гордости семейства… И он — убийца и мучитель — стоявший посреди монохромного ужаса, в котором горевшие алым огоньки вторили кровавой луне.       — Не подходи! — закричал мальчик, когда красное родимое пятно на бледной коже спусковым крючком пробудило сокрытое внутри. Снова. Он снова там: в путах роковой ночи, от которых нет спасения. Вновь беззащитный, словно жеребёнок перед пастью тигра. В шаге от неизбежной смерти.       Саске не помнил, как сорвался с места, стремясь как можно быстрее убежать. Куда угодно, лишь бы не переживать вновь навязчивый кошмар. Быстрее. Дальше. Прочь от разъедающих душу воспоминаний. Он не слышал собственного сорванного голоса, что-то неразборчиво бормотавшего под нос, точно заклинание. Не почувствовал, как повалился навзничь, носком зацепившись за какой-то выступ. Не видел трясущейся фигурки маленькой девочки, что в ненавистном отчаянии медленно склонилась к земле, ладошками сжимая бугорки на макушке.