Огонь Негасимый

Светать начало ещё час назад, но внутри крытой повозки всё ещё царили сиреневые сумерки и пахло деревом и специями. От намокшего тяжёлого полога тянуло прохладой. Мальчишка, одетый в в ветхие штаны и рубашонку из простой холстины ещё спал в ворохе разноцветных шалей и пледов — но вот свет прорезал пыльную темноту и упал на веснушчатое лицо золотым прямоугольником. Мальчишка заворочался по-кошачьи, пытаясь закрыть глаза ладошкой и отвернуться от солнца, но минут через пять почувствовал, что уже проснулся. Повозка была уже пуста — конечно, мама ушла и специально оставила закрывающий вход в повозку полог чуть приоткрытым, чтобы сын проснулся через пару часов. Он потянулся, ещё полулёжа оторвал от небольшого ароматного чурбанчика щепку и, чистя на ходу зубы, вылез из повозки на козлы. Утро разливалось над поросшим сорной травой пустырём, как золото. Свет плавился, застывая лужицами в наполненных водой после дождя ямах, играл на невысохшей ещё росе. Вдалеке, у головной повозки каравана, факир Марк доставал флаги и вымпелы — алые, золотые, ярко-жёлтые. Ласковое тепло накатило на мальчика, окружая со всех сторон и понесло, понесло вверх и в сторону, закружило, подбросило вверх. Он рассмеялся. От маминой кожи пахло сандалом, хвоей и тальком, от волос — кукурузной кашей и дымом. — Проснулся, Аур, моё золотко? — мурлыкнула она, — ну беги, у главного костра уже каша. — А что это за город, мам? — Это Растбург, котёнок. Совсем скоро мы приедем в Ривию, где родился ты. — А представление сегодня будет? — Нет. Будет завтра. Как поешь, беги в город, расклеишь афиши. Поцеловав маму в мягкую щёку, Аур вывернулся из объятий, по-кошачьи перевернулся в воздухе и побежал прочь мягкими, лёгкими прыжками. На полпути вдруг одумался и вернулся. У него была самая красивая мама на свете — с золотисто-русыми волосами и загорелой кожей, гибкая и проворная. Её звали Кошка — мама работала акробаткой в бродячем цирке, среди караванов которого Аур вырос. Говаривали, что кто-то из её родни был эльфом — несмотря на самые обыкновенные уши, было в ней что-то нездешнее, летящее, непохожее на грузных людей, встречавшихся Ауру на пути. — Мам! — окликнул он, запыхавшись. — Что, золотко? — Что тебе принести из города? Она рассмеялась. — Принеси мне немного сандала, — ответила мама, — ты ведь хочешь, чтобы у нас пахло хорошо, правда? — Ага! Сын снова ускакал вдаль. Она смотрела ему вслед. Солнце в лужах было золотом. Волосы её сына были золотом. Весь этот мир, вся их любовь и каждая капля дождя на макушках трав. В этом мире не было ничего, кроме золота. _______ — Подаайте! Помогите бедной горбунье! Анка-горбунья, одетая в жалкое рубище, бухнулась на колени рядом с лавкой диковинок. На чумазом, большегубом детском личике будто навсегда застыло просящее выражение. Люди проходили мимо. Почти никто не кидал денег, предпочитая обходить уродливого ребёнка по дуге. Спустя с десяток минут дверь лавки открылась и из неё вышел торговец, тощий паренёк с очень смуглой кожей. В руке он держал длинную палку. — А ну пошла отсюда, уродина! — Подааай копеечку! — Анка сделала вид, что не слышала, и всё тянула своё, — помоги, дядь, я сразу же и уйду. — Я тебе сейчас так помогу по хребтине, она и распрямится! За спиной торговца в лавку юркнула ловкая, невесомая тень. Запахи специй, таинственные свитки, заспиртованные твари, зыркающие из стеклянных банок. Блестящие в пыльном полумраке кристаллы, загадочные шкатулки, сушёные змеи и какие-то ещё штуковины. В занавешенной диковинными полупрозрачными тканями каморке торговца экзотикой пахло магией и южными ночами, алхимическими лабораториями и приключениями. Нужно было действовать быстро. Аур схватил целую связку палочек сандала, мешок с кристаллами и остановился у прилавка. На нём лежал очень красивый золотой гребешок. Идеальный подарок для мамы! Аур молниеносным движением цапнул гребешок с прилавка и огляделся. Наверх вела шаткая лестница. Мальчик быстро поднялся по ней и оказался лицом к лицу с древней бабкой. Не давая ей времени опомниться, он ловко юркнул ей под руку, сиганул в распахнутое за её спиной окно, подтянулся на оконной раме и влез на козырёк крыши. Внизу, вокруг торговца и Анки, собралась толпа зевак. Городской постовой пытался разрешить конфликт — одновременно отогнать Анку от лавки и усмирить пытающегося избить её палкой парня. — Вор! Украли! — заголосила бабка, выбегая из лавки. Аур сунул два пальца в рот и свистнул. Люди внизу обернулись. Он достал из-за пазухи блеснувший на солнце золотой гребень. — Давай догоняй! Мальчишка припустил по крышам с изяществом, достойным сына акробатки. Стражник ринулся за ним, свистя в звонкий латунный свисток. Анка, проявив неожиданную для горбуньи стремительность, сделала ноги. Торговец попытался было ринуться в погоню, но бабка вырвала у него палку и крепко отходила по хребтине, на радость зрителям. Аур бежал. Пьянящий азарт погони проносился ветром во встрёпанных бронзовых волосах, сердце ухало на каждом безумном прыжке, и у сердца горел, горел золотым огнём чудесный гребень. Стражники сегодня отчего-то не отставали и их становилось всё больше и больше. Неужто у них больше и дел никаких нет? Вдруг нога скользнула по чему-то мокрому и кислому, Аур соскользнул с парапета и плюхнулся на спину прямо посреди мостовой. Падение вышибло из него дух — до темноты в глазах. Загрохотала тележка. Заорал осёл. Послышалась ругань и звуки падения. Темнота перед глазами потихоньку рассеялась. Погонщик осла успел затормозить перед внезапно упавшим с неба мальчонкой. Свистящие стражники, наконец, подоспели, резко дёрнули его с мостовой и сгребли в охапку. Аур скривился от боли. — Попался, мерзавец! — тот, что его держал, пытался отдышаться, — сейчас мы из тебя всё вытрясем! — Не имеете права! — противным голосом заверещал мальчишка, — Не имеете права! ИИиииии! Стражник зарядил ему оплеуху — и из-за этого слегка ослабил хватку на загривке. Аур мастерски выкрутился из рубашки и, в одних штанах, держа у сердца золотой гребень, припустил по дороге. Позади послышались крики негодования. После падения болела подвёрнутая голень и бежать получалось теперь не так ладно. Наконец, Аур нашёл приют на старой голубятне на окраине города, рядом с крепостной стеной. Стражники какое-то время ходили вокруг, не понимая, куда он мог бы деться — мальчишка сидел, сжавшись в комочек под крышей, среди вонючих насестов. Голуби почему-то никак на него не реагировали. Наверное, были слишком ручные, чтобы обращать внимание на такую мелочь. Дожидаясь темноты на голубятне, он рассортировал свою добычу. Конечно, мешок с тяжёлыми кристаллами пришлось бросить, но палочки сандала по-прежнему лежали в кармане, а золотой гребень Аур так и не выпустил из руки. Края украшения загибались, как языки пламени — их выдували два скеллигских дракона в основании. Возможно, кому-то постарше эта безделушка показалась бы бесвкусной — но для десятилетнего мальчишки она была великолепна. Полюбовавшись закатом, он выскользнул из голубятни в густые сумерки, спустился по балке, на которой она стояла наподобие майского колеса, и медленно пошёл обратно к каравану. Скоро Аур понял, что погоня увела слишком далеко. Он никогда раньше не бывал в Растбурге. Кажется вот эта большая громадина там на горе — местная крепость. Тогда что за другая большая штуковина? И где стоит его караван? Было уже далеко заполночь, когда Аур услышал возню лошадей и различил в темноте привычные очертания крытых повозок. Грязный и измотанный, он брёл через лужи и высокую траву, больно стегавшую по ногам. Да, какой гребень ни принеси, мама не будет рада, если он придёт домой настолько грязный и немытый. Аур, не глядя, прошёл к телеге с сеном и, зарывшись в приятно пахнущую массу, мгновенно уснул. ________ Когда Аур проснулся, телега двигалась. Его прошиб холодный пот. Резко открыв глаза, мальчишка сел. Сено вокруг подрагивало от тряски. С грохотом катились по земле колёса. Он выгреб себя из сена, выпрямился. Эта телега была третьей в поезде и возница сидел где-то там, впереди. Сзади никого не было — сено замыкало караван. Вдоль борта телеги проплывал сельский пейзаж. Что ж, в любой ситуации нужно что-то предпринимать. — Эй! Ээээээй! — Аур завопил, вложив в крик всю силу лёгких. Поезд проехал ещё сколько-то и встал. Мальчишка соскочил с телеги и рванулся вперёд по пыльной дороге. Навстречу шли двое удивлённых людей в расстёгнутых по случаю жары синих куртках. Они оба были мужчинами и один из них держал наготове длинный меч, сверкающий серебром в лучах солнца. Аур пригляделся. У обоих были золотые глаза с вертикальными зрачками. «Ух ты, — подумал он, — ведьмаки.» — Дяденьки ведьмаки, только не бейте. Я сел не в тот караван. Ведьмаки переглянулись. Тот, что достал меч, спрятал его обратно. — В Растбурге, что ли? — спросил тот, что помладше, с длинными светлыми волосами в хвосте. — Ага. — Нда, не повезло тебе, пацан, — хмыкнул тот, что постарше и с мечом, крепко сбитый бородатый мужчина с лицом навсегда жутко перекошенным из-за шрама, — что с тобой теперь делать? — А вы точно не можете меня отвезти обратно? Они снова переглянулись. — Надо к Гезрасу, — сказал светловолосый. — Надо, — согласился бородатый, — пошли со мной, малой. Аур двинулся вдоль ряда телег и повозок. Как он мог не заметить вчера, что это вовсе не его караван? Здесь резко пахло лекарственными травами и маслом для выделки шкур. Местами пахло приятно — вином и дорожной едой. Из повозок за ним следили любопытные жёлтые глаза, принадлежавшие людям одновременно и похожим друг на друга, и нет. Светлые и тёмные волосы, кожа коричневая, белая или золотистая — все они были одеты примерно одинаково, в синие куртки и жилетки, и все были тонкими, поджарыми, но явно сильными, как удар порвавшейся на лютне струны. Кто-то сидел, пружиня ноги, будто перед броском, кто-то наоборот, вальяжно развалился в тени повозки. Молодые парни и взрослые мужчины, все они были разными и в то же время одинаково похожими на смертоносных диких зверей. Похожими на кошек. Маленький смуглокожий мальчишка следил за ним, ловко перепрыгивая с телеги на телегу, пробегая совсем рядом и снова взлетая вверх. Аур помахал ему рукой и улыбнулся. Мальчишка удивлённо расширил глаза и чуть не свалился с доски. Аур рассмеялся. — Пришли, малой, — сказал один из его сопровождающих, — жди здесь. Аур стоял и переминался с ноги на ногу, глядя на морду лошади перед ним. Вскоре из-за полога донеслись обрывки разговора на Старшей Речи. Аур знал этот язык, но плохо — кажется, кто-то ругался, что караван остановили, а его разбудили после долгой дороги. Наконец, ткань резко хлопнула и из повозки высунулся до крайности раздражённый высокий человек. — Cáemm, — бросил он резко. Аур посмотрел наверх. Раздетый по пояс мужчина со встрёпанными спросонья рыжими волосами был стройным, почти что худым. Выглядел он очень грозно — небольшой шрам, пересекающий краешек губы, резкие очертания лица, будто бы высеченного грубым резцом из дерева. Больше всего бросался в глаза огромный, уродливый шрам, рассекающий всю грудь и живот. Конец его терялся за поясом льняных штанов — Аур не мог даже предположить, что могло оставить такой след. Кошачьи зрачки тёмно-медовых, звериных глаз сузились. Ведьмак явно был очень, очень недоволен. — Cáemm, — повторил он и добавил ещё какую-то фразу, слов в которой Аур не знал, но смысл понял и одним движением взлетел на повозку. Ведьмак вскинул бровь, будто удивившись чему-то своему, и скрылся за пологом. Там он уселся на пол, в гнездо из одеял. Больше в повозке никого не было. — Al, quе ess’ae enw? — Aur. — Que? Ae ne plaisante essea. Аур не понял последнюю фразу, но понял, что его переспросили. — Essea ess Aur. Squaess me, я плохо понимаю hen llinge. Рыжий ведьмак снова недоверчиво поднял бровь и слегка улыбнулся уголком рта. — Aur? — насмешливо переспросил он. — Yea. Ведьмак мягко, по-кошачьи, вспрыгнул на ноги и обошёл вокруг мальчишки, будто принюхивающийся большой зверь. Аур заметил, что у него острые уши. Эльф? Нет, слишком маленькие. Полуэльф? — Золотко? Тебя зовут золотко, серьёзно? — спросил он на всеобщем. — Да, мама так назвала. — Donio, — усмехнулся ведьмак, — как же ты оказался здесь, Aur? В том, как он произносил это имя, слышалось кошачье урчание. — Перепутал караваны, — со вздохом ответил Аур, — я тоже путешествую в караване, вместе с цирком. Может, вы сможете меня вернуть? Похожий на кота ведьмак вкрадчиво улыбнулся. — А ты не боишься? — Чего? — удивился мальчик. — Неужели ты не слышал истории о ведьмаках, похищающих детей и делающих из них чудовищ? — А так правда можно? Ведьмак вдруг расхохотался — хрипловатым, но искренним смехом. В тёмно-жёлтых глазах заплясали искорки. Он высунулся из повозки туда, где были козлы и крикнул: — Va’vorte! Аур вздрогнул. — Подожди, мне нужно обратно! — воскликнул он, — я не могу пока остаться здесь. Ведьмак повернулся. Теперь его улыбка была загадочной. В ней коварство мешалось с любопытством — как у кошки, которая хотела поиграть с добычей. — Обратно? Ты же вроде бы сказал, что хочешь стать ведьмаком? — Сначала мне нужно к матери, — твёрдо сказал Аур, — понимаешь? Я очень люблю маму и она очень любит меня. А потом, если можно, я бы хотел стать ведьмаком. — Auro luno, — ведьмак ласково потрепал его по бронзовым волосам, — Com’ ess esseath donio. Почему же ты хочешь стать ведьмаком? Аур задумался. На самом деле не то чтобы он прямо хотел стать ведьмаком. Но, если бы у него был шанс… — Во-первых, я хочу уметь защищаться. Пока что я умею только убегать. Очень хорошо умею, но научиться так здорово драться было бы здорово. И конечно, чтобы защищать маму от монстров. А ещё вы просто красивые. Ведьмак издал странный звук, будто разбуженный кот. — Красивые? Мы? — похоже, он был потрясён. — Ну…да. — Donio, donio… А ты знаешь, auro luno, что многие умирают, когда из них делают ведьмаков? Да-да, я вижу, что ты пытаешься не смотреть на мой шрам. Это часть этой забавной игры. Аур из вежливости избегал смотреть на огромный уродливый шрам, тянувшийся от шеи через грудную клетку и поджарый живот, и терявшийся за завязками лёгких льняных штанов. Теперь он будто бы получил индульгенцию и вцепился взглядом в побелевшую от времени бугристую полоску кожи. — Если я могу умереть в процессе, то мне нельзя быть ведьмаком, — вздохнул Аур, — слишком большой риск. Он поднял голову и встретился глазами с ведьмаком. Тот, тепло улыбаясь, кивнул. — Понимаю. Но я не могу развернуть целый караван на такой узкой дороге. Мы едем в Ривию и приедем через пару дней — думаю, там ты и встретишься с твоим караваном. Договорились, auro luno? — Идёт, — кивнул Аур и протянул ведьмаку руку для пожатия. Тот снова усмехнулся и аккуратно пожал её, — кстати, как тебя зовут? — Гезрас, — ответил он, — действительно, как невежливо. _________ Скучать в караване не приходилось. Впрочем, Аур не смог бы заскучать, даже если бы и хотел — он никогда в жизни не знал этого чувства. В нормальном своём состоянии маленький акробат либо скакал с телеги на телегу, либо пытался что-то утянуть, либо спал, привалившись к чьему-то тёплому боку. Поначалу он побаивался желтоглазых охотников на чудовищ, но очень скоро любопытство и усталость взяли верх и Аур стал засыпать так же, как в своём караване — где придётся и на ком придётся. Свою порцию еды он сметал за такой малый промежуток времени, что это и отдельным делом-то назвать было сложно. В чём-то этот караван — огромный, тянущийся, казалось, от края до края бесконечной дороги — был даже лучше его родного. Здесь было гораздо больше запахов и больше людей. В каждой повозке можно было найти что-нибудь страшно интересное — в одной лежали горы угрожающе поблёскивающего оружия, в другой переливались всеми цветами радуги загадочные пузырьки и шуршали ароматные травы. В ещё одной хранились шкуры диковинных зверей. Однажды котята — так здесь называли детей — выволокли одну особенно жуткую шкуру, чёрную, шерстяную, с массой шипов и зубов в совершенно неожиданных местах. Они влезли под неё и выскочили перед головными лошадьми из кустов. Конечно, Аур тоже был с ними. И конечно, и он тоже получил за это жуткую взбучку — мастера не делали разницы между своими и чужими воспитанниками. Первым делом Аур выучил эльфийские ругательства. Потом — основы кулачного боя, в котором с треском проигрывал. Потом — пару-тройку трюков, в которых любая верёвка могла превратить любую доску в цирковую трапецию. Правда, здесь учился уже не он. Котята, вспыхивая то ревностью, то восторгом, учились у него и пытались чему-то научить. Конечно, каждый держал при себе свои главные секреты. Благодаря им Аура не могли поймать, но чаще всего, впрочем, ловили — ему не хватало скорости, силы и точности. Каждый раз проигрыши приводили к диким крикам и потасовке, за которой следовали попытки выцарапать победителю глаза. В караване ведьмачьей школы Кота Аур чувствовал себя замечательно. Как дома. Почти как дома. Рядом не было мамы. Засыпая в куче других усталых детей или привалившись к кому-то из взрослых, Аур каждый раз хоть на секундочку, но с грустью вспоминал её. Иногда он прикладывал к носу украденную ещё в растбургской лавке палочку сандала, чтобы почувствовать знакомый запах, но это было не то. Мама пахла не только сандалом, хвоей, и тальком для рук. Мама пахла мамой. Потом Аур засыпал и никогда-никогда не помнил свои сны. Только то, что они были пропитаны мягкостью и быстротой кошачьих лап, ножами взглядов, макушками сухих трав, ветром и золотом. ______ Ривия обступила их незаметно. Когда Аур уснул, они были ещё на дороге, а когда проснулся, большой город уже прыгнул на них, как огромный рыжий лис и увлёк за собой в круговерть ярмарок, костров и фестивалей. Цирки и бордели, театры и игорные дома — всё это мелькало, как бисеринки в калейдоскопе, каждое мгновение складываясь в новый разноцветный узор. «Цирк братьев Паулански,» — послушно читал красочную афишу долговязый рыжий полуэльф, страшный мастер Гезрас, которого обходили стороной все дети и половина взрослых в караване. Почему-то именно он взялся отвести Аура домой. Каждый день после прибытия в Ривию они ходили к большому забору, где все развешивали свои афиши. «Акробаты Виссербах и Шмидт, » — продолжал Гезрас, — «Заклинательница змей Солнечная Кэти. Не твоя мать?» Это была не его мать. Его мать не заклинала змей, не предсказывала судьбу и не таскала пудовые гири. Чем занималась мать Аура, ведьмак и сам видел, всё ещё не удерживаясь от того, чтобы помянуть Великую Деву каждый раз, когда видел его воздушные выкрутасы. — Ecous’ae, auro luno (послушай, золотой ребёнок), ты же сказал мне, что твой цирк называется «Цирк Итиллиен». Я могу тебе точно сказать, что ни на одной из этих афиш не написано «Цирк Итиллиен», — говорил он устало. — Нет, ну пожалуйста, — Аур заглядывал ему в тёмно-золотые глаза, — пожалуйста, прочитай ещё эту. Но ни на этой, ни на десятках других афиш, которые Аур просил прочитать, не было его цирка. — Бес тебя возьми, сегодня же вечером я научу тебя читать! — срывался Гезрас, но быстро остывал. Время шло. Цирк Итиллиен не появился ни на одной из афиш ни через три дня, ни через пять, ни через неделю. Всё это время Аур бегал по городу и окрестным деревням, расспрашивая местных жителей и надеясь в какой-то момент увидеть знакомые лица на какой-нибудь из площадей. Всё это было бесполезно — жизнь в городе шла своим чередом, цирковые труппы появлялись здесь одна за одной, но среди них не было единственной, что имела для Аура никакого значения. Наконец, спустя неделю, когда стало понятно, что ждут они уже слишком долго, Гезрас нашёл мальчишку на рассвете. — Поехали, — сказал он, — поедем по дороге назад и встретим твою маму. Наверное, колесо сломалось или лошадь пала. Сонный, ещё плохо соображающий Аур быстро кивнул. Ведьмак усадил его перед собой на спину своей тонконогой лощёной кобылы. Ах, какая это была кобыла! Рыжая, как пламя, с длинной и мускулистой лебяжьей шеей, она гарцевала и рыла острым копытом землю, яростно раздувала нежные полупрозрачные ноздри. Норов у неё был злой и непредсказуемый — стоило к ней приблизиться кому-то, кроме хозяина, лошадь тут же норовила укусить или затоптать, но Аур всё равно смотрел на неё в восхищении. Они двинулись на восток, где небо ещё было тёмно-сиреневого цвета и белая дорога терялась во тьме. Лошадка несла стремительно, очень ходкой рысью. Травы, поля, леса, домишки кметов мелькали мимо пёстрой лентой и от восторга захватывало дух. Иногда Аур изворачивался и смотрел наверх — туда, где Гезрас зорко выглядывал что-то на горизонте. Обычно ведьмак ловил его взгляд и вздёргивал уголок рта, в улыбке обнажая зубы там, где губу пересекал шрам. Пару раз потрепал по голове. Серебряный медальон с кошачьей мордой трепетал где-то в районе затылка, путаясь в отросших бронзовых волосах. — Смотри! Смотри! Это Пегушка! — завопил Аур. Гезрас осадил лошадь. По дороге им навстречу действительно бежала крепкая пегая кобыла с пушистыми бабками. На боку у неё была кровь. Аур замер, ничего не понимая. — Caelm, luanc, — процедил сквозь зубы Гезрас, — сиди крепко. Он достал из седельной сумки перевязь с десятками маленьких цветных пузырьков и закрепил на груди. Аур уже знал, что это такое — эликсиры принимали все ведьмаки, чтобы усилить свои способности в бою. Сердце ёкнуло, отказываясь верить в то, что произошло. Достав меч из ножен и выпив несколько эликсиров, Гезрас пустил лошадь в галоп. Аур, как во сне, смотрел на обнажённую сталь рядом со взмыленной лошадиной шеей. Лишь бы они успели! Они не успели. Гезрас соскочил с лошади и в пару неразличимых глазом прыжков вбурился мечом в спину огромного чёрного трупоеда, убив его на месте и развернулся, широким движением пустив кровь ещё нескольким. Аур, как заворожённый следил за смертоносным танцем — вот мерзкие, воняющие гнилым мясом склизкие твари топочут вокруг ведьмака, пытаясь сшибить его могучими лапами и всадить когти длиной с человеческий палец, вот он скачет между ними, вёрткий, маленький, рыжий и злой. Вот из его ладоней вырываются струи огня, вот твари визжат под градом песка и камней. Гезрас взревел от ярости, всаживая меч в голову последней из них, тут же оттолкнул её ногой и рванулся к каравану как был, пешком. Аур подогнал лошадь. Ноги едва доставали до боков и он не был уверен, послушалась ли своенравная рыжая кобыла его или просто пошла за хозяином. Когда он увидел то, что лежало на земле, среди примятой травы, Аура стошнило прямо на блестящую лошадиную шею и дорогое седло. Он стёк по лошадиному боку и встал, как вкопанный. Это была его мать — и не была его мать. Это не могло быть его матерью. У его матери были ноги и у неё был живот. У мамы был мягкий живот с золотистой кожей, плотными кубиками мышц и тоненькими полупрозрачными волосками, которые вставали дыбом, когда ей было холодно или щекотно. Там, где у мамы был живот, не торчала чёрная окровавленная дыра с белыми обломками рёбер. Крепкая ладонь с тонкими пальцами до боли сжала плечо. Потом руки обхватили его, пряча лицо, прижимая к тёплому, ещё тяжело вздымающемуся после схватки поджарому животу. Аур оттолкнул его. — Поехали обратно, — сказал он твёрдо. Гезрас смотрел на него удивлённо и чуть ошарашенно, будто не знал, что ответить. — Luno… — Поехали обратно. Сделай меня ведьмаком. Эту штуку, Испытание. Сделай меня ведьмаком. — Luno, ae… Он снова попытался обнять мальчика и тот снова оттолкнул его, уже сильнее. — Что тебе непонятно? — злобно крикнул Аур, — глупый рыжий кот! Сделай меня таким, как ты! Что тебе непонятно?! — Хорошо, — резко оборвал его ведьмак, — ты хочешь сделать здесь ещё что-то? Похоронить? Где в караване лопата? Аур затряс головой. — Нет, — сказал он, кипя от злости, — нет, не хочу. Это не моя мама. Это глупая…глупая кровавая штука! — Потом скажешь мне спасибо. Гезрас порылся в телегах и наконец, нашёл лопату. Земля была мокрой после ночного дождя и податливой. Июньское солнце жарило спину и он вспотел, копая яму, достаточно широкую и глубокую для похорон. Ведьмак бережно поднял то, что оставалось от мамы мальчика и положил вниз. Она была красива. До того, как это произошло, она была красива. Золотые волосы и острые, почти эльфские черты лица. Гезрас никогда не знал эту женщину, но почему-то при взгляде на неё в сознании тут же замелькали картинки. Он представил, как она улыбается и треплет сына по голове, как смотрит в небо и летит, летит, летит, цепляясь за ненадёжные тоненькие ниточки под куполом цирка. Наконец закончив с могилой, ведьмак выкопал у дороги два куста шиповника — белый и розовый — и посадил в землю, переплетя их корни друг с другом. — Вот, — сказал он, наверное, резче, чем хотел, — через несколько лет ты будешь искать её. Белые и алые цветы, вместе. Дорога из Ривии в Растбург. Теперь поехали. Всю обратную дорогу до Ривии Аур молчал. Если бы Гезрас не ощущал животом, как поднимаются и опускаются от дыхания детские лопатки и как бьётся маленькое сердечко, то подумал бы, что это кукла. Он не пытался больше заговорить и не удивлялся. За жизнь Гезрасу довелось увидеть много странных реакций на встречу со смертью. Слишком много. Оглядываясь назад, он приходил к выводу, что обыкновенных реакций на смерть никогда и не бывает. Коты поначалу удивились тому, что Гезрас вернулся не один, но поняли всё сходу. Полупустая перевязь с эликсирами, грязь и кровь на одежде, меч, который не удалось до конца отчистить от липкой чёрной крови одной только травой — всё это говорило само за себя. — Рассел, — ведьмак кликнул чародея. — Да? — отозвался тот, — помочь мальчику? Я могу приготовить… — Приготовь всё для Испытания Травами. — Гезрас… — Ты что-то не услышал? — глава школы рявкнул на него, — Испытание Травами, десять лет, тридцать килограммов, что тебе непонятно? Послезавтра чтоб было готово! Чародей сделал успокаивающий жест и скрылся в одном из ближайших шатров. Гезрас круто развернулся и дико посмотрел на пару собратьев, что-то тихонько обсуждавших в стороне, глядя на мальчика. — А вы что там несёте? — его голос был похож на кошачье шипение. — Да я говорю, что это Предназначение его, не иначе, — простодушно отозвался один из ведьмаков. Гезрас одним прыжком приблизился к нему, схватил за грудки и сощурил дикие глаза в две узкие щёлки. — В жопу я ебал твоё Предназначение, — процедил он, рыча в паре сантиметров от чужого лица, — в грязную, растраханную жопу! Ведьмак швырнул парня на землю и, потянувшись и расправив плечи, подошёл к мальчику. Тот всё это время стоял посреди дороги с застывшим выражением лица. За стеклянными глазами, казалось, не проносилось ни единой мысли. Он не сопротивлялся, когда Гезрас присел рядом на корточки, прижал его к груди, выпрямился и понёс прочь, в свою повозку. Недавняя ослепляющая ярость, в которой мальчишка бросался на человека в два раза выше себя и в сотню раз смертоноснее, сменилась тупым ступором, в котором он не мог ни шевелиться, ни говорить, ни даже плакать. С абсолютным безразличием он позволил ведьмаку раздеть его, переодеть в чистое и уложить в гнездо из одеял. Не удивился, когда ведьмак сам переоделся и лёг рядом, свернувшись вокруг мальчика и уткнувшись подбородком в бронзовую макушку. И громко, поначалу хрипло, но со временем ровнее, заурчал. Странный, звериный звук рождался чуть ниже основания шеи и походил скорее на громкое тарахтение какого-то механизма, чем на что-то, что может производить живое существо. Волны вибрации пронизывали тело и от этого будто растворялось и расслаблялось что-то внутри. Спустя полтора часа мальчик, наконец, заплакал.