Огонь Негасимый

Ниточка сизого дыма поднималась от крошечного, с ладонь размером ритуального костерка из шишки, пары полевых цветов и сухой травы. Гребень, с которого за долгие годы уже облупился тонкий слой позолоты, лежал перед костерком, ловя на себе отсветы маленьких язычков пламени. Аур смотрел на пламя, молитвенно сложив руки, и едва слышно шептал что-то. Цветочки для символической жертвы он явно надёргал из травяной подстилки, на которой лежал. Бинты из запасной рубашки перетягивали грудь, из низа которой по-прежнему торчала залепленная замазкой металлическая трубка. Раз в день он по-прежнему кричал от бешеной боли и иногда терял сознание, когда Сорен убирал лишнюю жидкость и промывал раны, но явно шёл на поправку. Дверь скрипнула, впустив нежный жемчужный свет утренних сумерек. Тяжёлые сапоги загрохали по прогнившим затхлым доскам. — Что это у тебя? — спросил Сорен глухо. Аур поднял голову и удивился выражению брезгливости и осуждения, застывшему на лице Волка. — Великое Пламя, — растерянно отозвался он, — я верю в Огонь Негасимый. Ты нет? — Нет, — Волк ответил резко, будто бы щёлкнул зубами, — спалишь дом. Аур попытался было тяжело вздохнуть и от этого дико закашлялся. Костерок потух и разлетелся по чердаку. От остатков к крыше потянулись тоненькие струйки дыма. — Ну, не веришь, так не веришь, — наконец, отдышавшись, сипло проговорил Аур. Сорен забросил охапку свежей травы для подстилки на чердак, и передал Коту зажаренного на костре кролика. Он ходил на охоту каждый день, поднимаясь ещё до рассвета, и успевал пожарить добычу и вернуться до того, как просыпались жители деревни. Раненые нога и плечо уже почти не доставляли ему хлопот. — Рыцари Розы сожгли моего отца, — сказал Волк, — ешь, тебе понравится. — Я просто поминаю свою мать, — голос Аура теперь всегда был тихим, чтобы не потревожить больное лёгкое, — я не знал. Сорен сидел, привалившись к стене, всё такой же угрюмый и грязный. Выбившиеся из хвоста пряди сальных чёрных волос спускались на лицо. Он грыз кроличью ногу, совершенно не обращая внимания на Кота — похоже, на этот раз ведьмаку приходилось сильно сдерживаться, чтобы не сказать чего лишнего. — Мне жаль, что так вышло с твоим отцом, — наконец, снова заговорил Аур, принимаясь за своего кролика, — и мне жаль, что святые отцы в храмах говорят скверные вещи о нелюдях, и о нас тоже. Огонь Негасимый — он совсем не про это… — Огнём твоим тебя молю, заткнись, Аур. Раненый ведьмак вздохнул, снова закашлявшись, отложил в сторону не съеденного и наполовину кролика и без сил лёг обратно на бок. — Поешь ещё, — раздражённо бросил ему Сорен. — Не хочу. Не могу больше. Я посплю. — Мне надо сменить травы. Аур просто закрыл глаза. Скоро на чердаке раздалось тихое мурчание — он уснул. Сорен съел половину своего кролика и бросил кости вниз дёрганым движением. Он не ожидал, что ведьмак, по мнению жрецов существо извращённое, грязное и уже нечеловеческое, может приносить дары Негасимому Огню. Некоторые ведьмаки верили в Мать Мелителе, кто-то утешался сказочками про Предназначение, но большинство не верило ни во что, кроме чеканной монеты. Уж точно не в самый распространённый культ Континента, благодаря которому люди ненавидели всех, кто был непохож на них, от чародея до низушка. Почти в каждом крупном городе время от времени кого-нибудь казнили. В конце концов, как ещё поступать с ворами и убийцами? Всё чаще и чаще к этим зрелищам прибавлялись дым и пламя костров, на которых сжигали совсем не за кражи или убийства. Отрава ползла из самого большого города Континента — Новиграда, где и жил Иерарх Культа Вечного Пламени, Туомас Беллармин. Сорен помнил из детства, что огромный город всегда слегка пах дымом — здесь кого-то сжигали каждую неделю. В еретиках недостатка не было — ими становились все, кого называли удобным словом «нелюди», а также все, кого подозревали в жутких грехах мужеложства или колдовства. Это, конечно, не относилось к чародеям. По крайней мере, чаще всего. У чародеев обычно были деньги и политическое влияние, их трогать осмеливались только когда кто-то наверху что-то не поделил. Когда-то давно, в прошлой жизни, которую Сорен помнил слишком пронзительно хорошо, у его отца были деньги, но тратил он их не на виллы, дорогое вино и столовое серебро. _______ В эту холодную осеннюю ночь внутри маленькой башенки зябко — так, что сводит маленькие пальцы, держащие большое чёрное перо. Перо удобно лежит в руке и настойчиво скребёт по хорошей желтоватой бумаге — за кончиком следуют чёрные столбцы цифр. Маленький мальчик в расписной нильфгаардской жилетке, отороченной овечьим мехом, сидит за столом и быстро рассчитывает. Аккуратно остриженные волнистые волосы падают на плечи; мальчик отводит пряди за уши и поминутно прикладывает транспортир к чертежу на соседнем пергаменте. На столе тускло поблёскивает латунью большая армиллярная сфера. — Большая Коза вступит в созвездие под 174 градусами, — наконец, говорит мальчик. — Дай-ка посмотрю. У тебя должно было получиться 122. Звездочёт двигает к себе пергамент и хмурится. Он полноват и широк в плечах, закутан в красивый шерстяной плащ, заколотый драгоценной фибулой. Лицо звездочёта — лицо счастливого человека, у которого есть всё — достаток, любимое дело и самое главное сокровище, любимый сын. — Вот, здесь потерял, — палец с золотым кольцом указывает на ошибку. Мальчик знает, что на внутренней стороне кольца выгравирована фраза, которая каждый день проносится в его голове по десятку раз — когда он бежит по лестнице в башню, когда снова засыпает на холодном подоконнике, глядя на звёзды, когда целует маму в висок, над которым вьются буйные каштановые кудри. «Не оборачивается тот, кто устремлён к звезде.» — Ааа, — наконец, раздосадованно тянет мальчик. Снова ошибся в расчётах! — Всё равно молодец, — звездочёт треплет его по голове, — ну-ка, покажи мне положение солнца на рассвете в Саовину при склонении в 32 градуса? Мальчик быстро карабкается с ногами на глубокое мягкое кресло и выпрямляется на нём, с трудом перекладывая тяжёлую сферу в нужное положение. Переложив её ровно на нужный градус, зажимает пальцем нужную дату и лихо прокручивает. — Хорошо, а что будет, если мы находимся на Северном Полюсе? — Солнце не покажется! — Точно, а сможешь рассчитать, когда покажется? — Ага, сейчас! Дашь ещё немного бумаги? — Конечно. Перед мальчиком появляется ещё один лист бумаги. Он начинает набрасывать на нём числа, на этот раз подтянув к себе потрёпанную книжищу, но вдруг останавливается в нерешительности. — Пап? — Что такое, Сорен? — А звёзды, они из чего? — Из Белого Пламени, сынок, — мечтательная улыбка расцветает на широком лице звездочёта, — огромные шары Белого Пламени, куда больше, чем наша планета. — Но как же они большие? Разве они не приклеены к Небесной Сфере? Отец вдруг хохочет и снова треплет Сорена по голове. — Такие же большие, как и Солнце. И вокруг них вращаются другие миры, такие же, как наш. — Другие миры? Другие планеты? Вокруг тех звёзд? — Да, сынок. И наш мир тоже вращается вокруг Солнца. Сорен смотрит на армиллярную сферу. В середине, покрытая драгоценной гравировкой, покоится меж меридианов и тропиков маленькая Земля. — Папа, Земля же в середине сферы! Как она может вращаться вокруг Солнца? — Это потому что ты стоишь на Земле и рассчитываешь всё для неё. Помнишь, я пытался рассказать тебе о параллаксе? Сорен помнит, но только то, что ничего не понял из объяснений. На всякий случай он кивает. Отец разворачивает перед ним начисто переписанные пергаменты со схемами и столбцами координат. Почерк у отца маленький и круглый, похожий на бусины, и Сорен знает, каких трудов ему стоило переписать этот труд без помарок — обычно буквы и цифры размазываются оттого, что он пишет левой рукой. Отец объясняет, что положение звёзд всё время одинаково относительно Солнца, но изменяется относительно Земли. Почему — сын звездочёта понимает лишь отчасти. — Я верю тебе, пап, — говорит он, отчаявшись. Отец прерывает свой страстный монолог. Из хвоста блестящих чёрных волос выбилась прядь, которую он заводит за ухо, подкрученные усы двумя барашками пушатся над подвижным улыбчивым ртом. Он садится перед Сореном на корточки и смотрит ему в глаза. Глаза у папы карие, очень добрые, похожие на больших чёрных жуков. У Сорена они чуть светлее — как горький зерриканский напиток кахви, который папа покупает на рынке для мамы. — Тебе не нужно верить мне, сынок, — говорит он, вобрав в голос весь свет и нежность, на которые способен, — реальный мир не исчезает от того, что ты перестаёшь в него верить. Ты будешь знать, сынок, будешь знать это точно так же, как знаешь дату восхода и заката и как знаешь, сколько на самом деле дней в году. Я покажу тебе. Отец подтаскивает две табуретки к золотому телескопу. Труба драгоценного аппарата смотрит в закрытое окно — отец распахивает его уверенным, сильным движением. В башенку врывается ледяной ветер Саовины, но быстро успокаивается. Сорен, кутая ладони в рукава, тушит свет. Поначалу кажется, будто бы в маленькой башенке полная темнота. Задув последнюю свечу, сын звездочёта поначалу двигается наощупь, выставив перед собой руки. Скоро глаза привыкают и он начинает различать тёмно-синий провал окна и свинцовую сетку меж отдельных стёклышек. Рядом поблёскивает пузатый золотой бок телескопа. Сорен даже не представляет, сколько может стоить такая вещь. Он видел, что внутри у телескопа прекрасные линзы чистейшего горного хрусталя. Ни один чародей не смог бы создать такие — их выточили краснолюды Махакама и доставили сюда, в Новиград, по специальному заказу. Сорен видел их ещё когда загадочное полое тело телескопа стояло в лавке ювелира, разобранное — линзы лежали на бархатных подушечках внутри деревянных коробочек, тоже обитых изнутри бархатом. Но нет цены у того, что он видит, сидя на коленях у отца и прилипнув глазом к холодному объективу телескопа, который тот спроектировал сам. Четыре маленьких точки застыли вокруг большого красного кругляша. Отец говорит, что это планета Орох и четыре её Луны. Сорен второй человек на всём белом свете, кто видит их. Даже у великого Альзура не было телескопа, позволившего бы увидеть Орох настолько близко. От этого осознания замирает дыхание. Над ними бесконечный, сияющий мириадами звёзд, Млечный Путь. Сорен рождён сыном звездочёта и знает, какой путь предначертан ему. Он назовёт каждую звезду на небе. Он объяснит, почему на поверхности их Луны горы и кратеры. Он узнает, как далеко до каждой звезды на свете, как далеко до каждой планеты, поймёт, что же находится в середине — Солнце или Земля. Отец не верит в Предназначение, но Сорен знает — раз он родился в этой семье, Предназначение не может быть неправо. ________ Поначалу отец просто начинает пропадать где-то целыми днями, возвращаясь домой только совсем поздно вечером. Они сидят втроём в гостиной — мама, Сорен и их старая няня Наина. Мама, сосредоточенно сдвинув брови, вышивает что-то на отрезе ткани и поглядывает на большие бронзовые часы в углу. Сорен глотает книгу за книгой — отец приносит их домой в огромном количестве. Труды Альзура и Маласпины он уже вызубрил наизусть — впрочем, не всё ему пока понятно. Вечером отец приходит, уставший и в мятой одежде, но Сорен видит, как он расправляет плечи и громко, раскатисто смеётся, обнимая кинувшуюся к нему жену, кружит её, потом подхватывает Сорена и сажает на плечо. Блестящие волосы на отцовской макушке пахнут странными благовониями — похоже пахнет в храме Негасимого Пламени, куда они ходят каждое воскресенье. В храме Пламени скучно и страшенная духота. Все семьи Золотого Города сходятся в огромный храм, где священник бубнит проповедь. Можно перемигиваться с девчонками или плевать на спинку скамьи перед тобой и соревноваться с соседом, чей плевок докатится до пола быстрее, но за это можно заработать выговор. Да и подобные развлечения давно уже не для Сорена — он-то не какой-нибудь сын выбившегося в люди купца или плантатора, он — сын звездочёта Сорена Ларитца. Поэтому в храме Пламени Сорен обычно просто смотрит на то, как свет проходит через витражи цветного стекла, становясь рыжим, как огонь, синим, как море, зеленющим, как шёлковые платья дам. Но это только по воскресеньям. А каждый вечер они с мамой проходят к столу и сидят рядом, пока отец ужинает. Он ест, как волк, жадно, нахваливая стряпню няни Наины, громогласно рассказывая что-то и поминутно усмехаясь в усы, но под глазами его залегли тёмные круги. Когда он расслаблен, уголки рта теперь едва заметно опущены вниз. Потом мама и папа уходят в спальню. — Пап, я хочу спросить… — заикается было Сорен, подходя к нему с книгой. — Чуть погоди, сынок, хорошо? — отмахивается отец и закрывает дверь. За тяжёлой дубовой дверью родители спорят. Сорен не может расслышать отдельные слова, только интонации. Мама обеспокоенная и громкая, похожая на тревожную белую чайку, что кружатся над портом. Отец большой и добро вибрирующий, как пузатый тромбон из оркестра, успокаивает её. Няня пытается отвести его в постель, но Сорен просит ещё подождать папу. Под эти звуки он и засыпает, обхватив руками колени и сжавшись в комочек. Отец, выходя, всегда осторожно открывает дверь, чтобы его не задеть — он знает, что сын ждёт, — осторожно берёт его на руки и несёт в спальню. — Пап, в труде Маласпины «Основы движения небесных сфер»… — сонно моргая, вспоминает Сорен. — Пора спать, сынок, — ласково качает головой отец. — Когда мы с тобой снова пойдём в башню? Совсем скоро будет поток Драконидов. Ты обещал. — Непременно пойдём. Знаешь, что, Сорен? Давай-ка ты будешь записывать все свои вопросы на бумаге, а я за день отвечать на них. Ты уже прочитал «Естественную арифметику» Котирана? Сорен кивает. Отец треплет его по голове. — Молодчина. Я принесу тебе ещё книг. Книги, которые приносит отец на этот раз — другие. Некоторые из них старые-старые, на половине не указан автор. Какие-то изданы в Нильфгаарде, ещё одни — новые, ещё пахнущие свежими чернилами, — несут на себе печати Оксенфуртского Университета. На одной из них, наполовину разорванной и аккуратно подклеенной отцом, большая чёрная печать с пламенеющей розой, из-за которой не различить названия. Она очень отличается ото всех остальных. Здесь — рассчёты сил, с которыми тела разных масс воздействуют друг на друга и по выкладкам выходит, что во-первых, нечто меньшее всегда должно обращаться вокруг большего, а во-вторых, Солнце гораздо больше Земли. Любимая часть этой рукописи — это та, где автор говорит о том, что достигнув определённой скорости, можно слететь с Земного шара и устремиться к другим мирам. Во сне Сорен расправляет руки, толкается от крыши их с отцом башенки и летит, летит, летит среди вечной ночи к далёким шарам Белого Пламени. _________ Однажды отец исчезает. Мать Сорена обегает весь Новиград, справляясь о нём и не находя себе места и, наконец, спустя неделю приводит его, прихрамывающего на одну ногу. На лице отца растерянность и решимость одновременно. С шеи матери в тот день пропадает опаловое ожерелье. Отец больше не ходит на собрания Гильдии. Некоторые уважаемые господа и дамы приходят к ним в гости и запираются с отцом в кабинете. Иногда зовут Сорена — они обсуждают новейшие открытия, но когда отец начинает говорить о Белом Пламени, когда вспоминает труды Ринсбрука и Инессы Боркес, на комнату опускается холодок опасливости. Взгляды искоса; шуршат нервно одёргиваемые платья чародеек, уголки тонких губ магистров подрагивают в косых неуверенных усмешках. Сорен только рад. Хоть в воздухе и чувствуется напряжение, громогласный отец компенсирует это шутками и вечным, негасимым пламенем в глазах. Наверное, просто все разговоры взрослых такие — серьёзные, опасливые, будто приглушённые. Зато теперь, когда приходят Дракониды, отец выполняет своё обещание. Они целыми вечерами сидят на хрустком морозе, потягивая приготовленный няней Наиной чай, и смотрят, как потоки метеоров дождём изливаются на ночной Новиград. Сорен счастлив, несмотря на то, что из дома пропадает всё больше и больше ценностей, а сладости теперь перепадают ему редко. Главная сладость — это бесконечное ночное небо, шары Белого Пламени и иные миры. — Я могу вам помочь, герр Ларитц, — говорит один из часто приходящих к ним чародеев, длинноногий нильфгаардец, всегда слушающий лекции отца с превеликим интересом. — Мне ничто не угрожает, Айн, — отмахивается отец. — Подумайте о мальчике. Сам великий Хартманн готов дать вам убежище, есть связи в Нильфгаарде… — Это не обсуждается, Айн. Я остаюсь здесь. — Великое Пламя… — Я говорю им, что наш мир обращается вокруг Великого Пламени, — отец разводит руками. Мастер Айн из Нильфгаарда достаёт из-за пазухи письмо с сургучной печатью и твёрдой рукой в белой перчатке протягивает его звездочёту. — Все детали и пароль здесь. Когда прочитаете письмо, немедленно сожгите его. Он накидывает плащ и готовится уходить. Сорен замечает, как с лица отца почему-то сползает улыбка. — Вы излишне драматизируете, Айн, и герр Хартманн тоже, — говорит он твёрдо, — но спасибо вам за заботу. Нильфгаардец уходит. И больше не появляется. _________ Рыцари Розы вламываются уже не в их особняк в Золотом Городе, а в маленький домик на самом краю Серебряного, где они так и не успели обжиться. Из окошка спальни Сорена видно море. Они огромны и закованы в сверкающие доспехи — тяжёлые, пахнущие потом, железом и яростью. Пудовые сапоги стучат по полу, выбивая клубы пыли из любимых маминых зерриканских ковров. — Именем его высокопреосвещенства Туомаса, Негасимым Огнём нам данного иерарха Новиграда, — гремит могучий бас, — Аристарх Ларитц, вы арестованы для следствия святой инквизиции по обвинению в ереси. Каждое слово опускается, как лезвие топора на плаху, оставляет на сердце шрамы ужаса, отсекает что-то внутри. Ересь. В десять лет Сорен, родившийся в Новиграде, уже знает, что это такое. Отца уводят, крепко держа латными перчатками за плечи. Он уходит, гордо их расправив. — Успокойся, Юнона, — говорит он на прощание жене, истерически визжащей и пытающейся вырвать его у отталкивающих её в сторону рыцарей, — я вернусь. Он не возвращается. _________ Они с матерью каждый день куда-то ходят. Теперь они живут в маленькой комнатке рядом с кафедральным собором, над большой таверной. Отсюда близко до всех инстанций. В комнатке пролёжанная кровать, скрипучие полы и засаленное зеркало. Умывальник внизу, рядом с кухней. Туалет на улице, за конюшнями. Сорен старается не выходить на улицу. Люди оказываются злы. Дети смеются над ним и обзывают барчуком, дёргают за волнистые чёрные кудри. Взрослые говорят, чтобы шёл с дороги. Даже когда он пытается купить еды внизу, в таверне, его теснят в сторону и часто, стушевавшись, сын звездочёта уходит голодным обратно к матери. Он до хрипоты рыдает, умоляя мать не продавать телескоп. Когда краснолюды-мастеровые уносят его, Сорен не разговаривает с ней два дня и пальцем водит по вытравленным в золоте чёрным линиям астролябии, единственного, что у него осталось. Ещё у него есть кипа писем от отца, которые каким-то чудом продолжают приходить. Каждый день их приносят и забирают разные люди — мальчики одного возраста с Сореном, очаровательные юные адептки Аретузы, ничем не примечательные торговцы. Многие из них нильфгаардцы, но не все. Обливаясь слезами, Сорен пишет письма, и горячие капли падают на бумагу. Буквы расплываются, но отец понимает их всё равно, и отвечает своим убористым круглым почерком, неизменно слегка размазывая чернила левой рукой. «Находясь в этой тюрьме, я свободен, сынок. Мои тюремщики большие рабы чем я, ибо неволен их разум.» «Ни сила, ни любовь, ни ненависть не могут превратить веру в реальность. Единственная достойная вера и единственная любовь — это и есть реальность.» «Устремившись к звезде, не оборачивайся. Есть и другие миры, кроме этого.» Потом посыльные перестают приходить, но от отца приходит новое письмо на имя матери. Половина слов в нём вымарана чёрным и мать рвёт письмо, так и не дав Сорену прочитать. Он кричит. Она, державшаяся до сих пор, начинает плакать навзрыд, как маленькая девочка, визжа и раздирая себе руки и лицо ногтями до кровавых следов. Сорен дрожащими руками открывает другое письмо, на дешёвой серой бумаге, с большим клеймом Розы, таким же, как на его любимой книге. Холод рождается где-то под ключицами и судорожным комком рвётся вверх через горло. Дата казни назначена на канун Беллетейна.