Огонь Негасимый

Ведьмак, маленький, жилистый, но страшенный мужик, всё время приносил Сорену еду. Еда была отвратительной — его мутило даже от запаха каши на подтухшей солонине, пирогов, о происхождении начинки в которых лучше было даже не задумываться, и супов, в которых что-то плавало. — Жри, доходяга, — говорил он как-то даже сочувственно, — сил тебе надо набраться. Единственным, что Сорен мог есть, были хлеб и варёные яйца. Ведьмак — его звали мастер Карел, — цокал языком и говорил, что это напрасная трата времени, везти его в Каэр Морхен. Мастер Карел выиграл Сорена в гвинт у монаха, который вёз его в монастырь Денесле. Монах пах перебродившим вином и грязными ногами, и постоянно бил Сорена палкой. Денег у монаха было мало, в гвинт он играл плохо, и другие два участника игры были против такой ставки, но в итоге с постоялого двора Сорен уехал на ведьмачьей лошади. В самых страшных своих ночных кошмарах Сорен даже не мог вообразить того ужаса, каким стала его жизнь после смерти отца. Мать превратилась в фарфоровую куклу с пустыми глазами, кататонически сидевшую у окна в таверне, пока их не выгнали за неуплату. Что с ней сталось потом, сын звездочёта не знал. Кажется, её забрали в монастырь, как и его, но он не был уверен. В той таверне Сорен увидел ведьмака впервые, но уже знал, что он такое. Отец приносил ему труды по алхимии и генетике, в том числе, знаменитые труды Маласпины. Он знал всю последовательность из сорока семи компонентов, которые вливали в тело будущего ведьмака. Solve et coagula. Аконит, драконья шпора, двимеритовая эмульсия и ещё множество, множество наименований. От того, что получалось в итоге, лёд шёл по коже и Сорен начинал неконтролируемо рыдать. Тогда его били. Синяки не сходили с тонкой белой кожи, грозьями висели на рёбрах и расцвечивали лицо и шею. Ни пахнущий вином монах, ни мастер Карел не скупились на них. Он всё ещё надеялся. Надеялся на то, что разум победит и они не решат пустить его на жуткие эксперименты — Сорен знал, зачем они нужны, но отец был категоричен в этом плане и просил его проводить эксперименты только на мёртвых телах, если вдруг его сын захочет увлечься алхимией человеческой крови или станет врачом. Сорен надеялся, что в Каэр Морхене, жуткой цитадели ведьмаков, вмёрзшей в ледяные скалы где-то далеко-далеко на северо-востоке, сообразят, что от него больше толку в алхимической лаборатории, чем на столе для вивисекции. Мастер Карел на это просто смеялся в пахнущие пивом и горькими травами, пожелтевшие от курева усы. — Я тебя не чародейничать-то везу, шкет, — говорил он, — чародейничанья для богатых в Бан Арде. Ты ешь, давай, тогда выживешь и станешь вроде меня. Хоть драться выучишься, а то тебя соплёй перешибить можно. Сорен отчаянно, до слёз и стиснутых зубов не хотел стать вроде мастера Карела. _________ Мастер Карел, как оказалось, совсем не намеревался везти его через весь Каэдвен до ведьмачьей крепости, поэтому в один прекрасный день Сорен оказывается в сортировочном лагере под Бан Глеан. Увидев ужас в глазах мальчишки, ведьмак скупо улыбается, долго глядя на линию горизонта, и говорит, в конце концов: — Предупреждал же тебя, что надо жрать. Эх, даст Мелителе, свидимся на Пути. С этими словами мастер Карел разворачивается, оставив Сорена в руках двух крепких парней, и уходит. Он не оборачивается. Сорен отчаянно верещит, визжит и пытается вырваться, пока не получает пару оплеух, от которых теряет ориентацию в пространстве. Уже совсем не упирающегося, его забрасывают в грязную деревянную клеть с гербом Каэдвена и оскаленной волчьей головой. Тут сидят и лежат мальчишки его возраста, грязные, оборванные, измотанные холодом и дальней дорогой. В углу клети стоит ведро, от которого несёт мочой и дерьмом. Большинство уже потеряло всякую надежду. Кто-то постоянно рыдает. Сорен весь чешется и плачет от отвращения — по нему ползают маленькие белёсые вши. Двое мальчишек в их клети действительно злобные. Один из них покрепче и ростом почти с тринадцатилетку. Второй маленький, но похож на шакала — он самый опасный. Сорен не знает, как его зовут — никто не знает, как кого зовут. Они мало разговаривают, а Шакала между собой так и называют. Первым делом он забирает у Сорена его астролябию. Потом — отбирает хлеб, которым их кормят, как на убой. Шакал всегда хочет отобрать и унизить, сделать больно исподтишка. Дылда, тот, что ростом с тринадцатилетку, получает удовольствие от того, что устраивает со всеми бои. Взгляд, показавшийся ему косым, чавканье за едой, попытка воспользоваться ведром — всё это приводит к тому, что нарушитель спокойствия оказывается избит. Любые проявления жизнедеятельности сокамерников Дылда называет ёмким словом «вылазить». Вылазить нельзя. Погода стоит противная и дождливая, несмотря на то, что уже лето. На «сортировке» они остаются недолго — скоро приходит пара ведьмаков, молодой и старый. Они кажутся Сорену весёлыми — насколько этого вообще можно ожидать от ведьмака. Молодой рыжий, как пламя, долговязый и какой-то нескладный. Старый массивный, с большой окладистой бородой, делающей его похожим на краснолюда, и достаёт рыжему едва ли до плеча. Старый начинает ругаться, едва завидев Дылду. — Что за переростка сюда посадили? — негодует он, размахивая короткопалыми руками-лопатами, — этот сдохнет, у него уже вон щетина пробивается! — Да тебе ли не насрать, Падди? — раздражённо крысится на него мастер Донован, все эти дни раздававший им хлеб и оплеухи. — Не буду преумножать эти, как его, печали! — Падди грозит пальцем. — Печали преумножать, — мастер Донован закатывает глаза, — они все и так сдохнут. Вон этот дохает так, будто вообще не доедет до крепости. — Может, и так, но этого пущай. Дылда не верит своему счастью и абсолютно дезориентирован. Ведьмаки помогают ему, выволакивая с «сортировки» за шиворот и придавая ускорение пинком под зад. Осознав, что только что произошло, бугай вспрыгивает на ноги и стремительно чешет куда-то вдаль. А они едут, едут и едут. Падди и Ледден целыми днями хлещут тёмный каэдвенский эль, пополняя его запасы в каждой корчме. Падди то и дело распевает народную песню про каменистую дорогу в Ард-Каррайг. Их трясёт по ухабам и погода портится, но они продвигаются вперёд по речке Ликсель и даже проезжают тот самый Ард-Каррайг, где Падди уходит в запой, а дети не получают еды три дня, пока про них не вспоминает проспавшийся рыжий Ледден. Потом снова — ухабы, летящие из-под колёс камни, булькающий бочонок эля и тяжёлый солодовый запах. — Ка-ме-нис-та-я дорога в Ард-Каррайг! Сорен невольно запоминает все куплеты долгой песни даже сквозь жар и непрекращающийся кашель. Потом дорога заканчивается, но ведёт она совсем не в Ард-Каррайг. Оказавшись в Каэр Морхене, Сорен отчётливо понимает, что это за место. Серые холодные стены. Запахи крови, дерьма, жареного мяса и свежего хлеба. Звон мечей, свист и треск хлыста, следующие за этим вскрики. Жрецы Пламени всегда говорили о грехах и о том, что за них еретики попадут в Пекло, в огненный ад. Правда, жрецы ошибались, ад совсем не огненный. Он ледяной. Это именно то, на что похож Каэр Морхен. Сорен попал в ад. _________________ Каждый раз, завидев чародея, Сорен бросается на прутья клетки и, обливаясь слезами, кричит. Обычно его сразу же унимают собратья по несчастью, но Сорен продолжает кричать, звать, просить выслушать его. Весь ужас положения сына звездочёта в том, что он знает, что именно его ждёт. Он читал дневники Маласпины. В них были протоколы — устаревшие, ни на что уже не годные. Конечно, состав настоящих эликсиров для Испытания Травами засекречен и хранится здесь, в библиотеке — а скорее, в голове верховного чародея. Как-никак, он принадлежит Короне. Но Сорен знает, что принцип измениться не мог. Сначала ослабить иммунитет токсинами и иммуносупрессантами. Потом добавить системные мутагены. А потом самое страшное — выкрутить на максимум все чувства и рефлексы, забить рецепторы информацией — запахами, вкусами, холодом, жаром. Но в основном, болью. Выжечь старое, чтобы проросло новое. Растворить и сгустить. Solve et coagula, первый принцип алхимии. Его мольбы тщетны. Разве что кто-то вылечивает его бронхит, грозящий перерасти в воспаление лёгких — только для того, чтобы на следующий день раздеть догола, вымыть ледяной водой из вёдер и придирчиво осмотреть. «Как скот на убой, ” — думает Сорен. Спустя неделю, уже по пути в пахнущее ужасом подземелье, он до боли вцепляется в руку чародея. Отросшие и обломанные грязные ногти царапают её до крови. Чародей кричит, но не может вырваться. — Вся Материя едина и она суть основа, — кричит Сорен, пока какой-то ведьмак пытается отодрать его от чародея, — Первоматерия состоит из трех элементов, Сера, Ртуть и Соль! — Завали ты хлебало, мелкий мерзавец! — рычит ведьмак. Тяжёлые удары опускаются на тело. — Три элемента в человеке, Дух, Тело и Душа, — Сорен срывается на визг. — Стой ты! — чародей раздражённо отпихивает ведьмака и делает что-то неправильное с разумом Сорена. Тот обмякает, в голове становится мутно. — Как занятно, — слышится будто бы из-под подушки, — занятно. Ты знаешь…ого, так ты читал Маласпину? Надежда бьётся в сердце, первый раз за все эти месяцы, наполненные болью, холодом и отчаянием. Из-за заклятья он не может говорить. Не может даже пошевелиться. — Что это за мальчик? — отголосок разговора. — Не знаю, — гулкий голос. — Ну конечно, — шипит голос шёлковый, как у смертоносной змеи, — откуда вам знать. Мальчик читал очень много интересных книг. Он умён. Он знаком с мастерством алхимика, но больше — с наукой звездочёта. — И что, он вам нужен? Отвести обратно? У Сорена замирает сердце. — Мальчик не исток, — слова шёлкового голоса наносят смертельный укус, — он не сможет стать чародеем. Как жаль. Странная, странная штука Предназначение… Сонм. На глаза опускается мгновенная тьма. Просыпается Сорен только тогда, когда внутри его вен огонь, жажда и боль, когда глаза лопаются от напряжения, и провонявшие кровью и дерьмом ремни впиваются в кожу.