Огонь Негасимый

Волк ждал, пока стемнеет. У него было время отдышаться и даже искупаться в речке. Уж в темноте-то котяра точно не сможет разводить спектакли и устраивать из двора импровизированную цирюльню. Солнце падало на верхушки трав последними каплями красного и золотого. В воздухе сладко пахло вечерней росой, и лиловые тени мягко разрастались в углах, под кустами, шли от корней травы. На душе всё ещё было горько, как если бы он прожевал листик полыни. В маленьком окошке дома охотника горел свет. Волк толкнул дверь и вошёл. Аур сидел за колченогим столом и точил свой волнистый кинжал. Работа была муторная и долгая — явно чтобы просто чем-то заняться. Насколько Сорен знал Кота, это было на него непохоже. Услышав скрип двери и стук сапогов, Аур вздрогнул и обернулся. — Ты чего сбежал? — спросил он с каким-то беспокойством в голосе. — Я, ну… Об этом Сорен не подумал. — Ты же здорово выглядишь, волчара! — улыбнулся Кот, откладывая кинжал и потягиваясь, — как самый настоящий убийца чудовищ. Грозный такой — такому никто слова поперёк не ска… — Я не убийца чудовищ. Кот замер на середине движения и удивлённо перенёс вес вперёд. Золотые глаза осторожно блестят из-под копны бронзовых волос, голова любопытно склонена набок. — А кто ты тогда? — Я… Сорен выругался про себя всеми словами. Ему непреодолимо захотелось укусить себя в зад. — Сорен, ты же не хотел быть ведьмаком, верно? Ледяная ненависть кинулась в голову. Он вскинулся и резко повернулся к Коту. — Нет, — выплюнул Сорен, — я вообще не представляю, как можно хотеть быть ведьмаком. Ни один из тех, кто был со мной в этом аду, не хотел быть ведьмаком. Это не весёлая дорога сказочных приключений, на которую ты вступаешь, просто пригарцевав в ведьмачью крепость. Это дисциплина, кровь, холод и боль. И тупость. И всё, чем ты был до, всё, что составляло твою личность — они ломают всё, выжигают всё, и от тебя не остаётся ничего, кроме ебучих покорёженных останков. Они делают это специально, потому что теперь ты мутант, инструмент, ты не человек. Ты не можешь больше быть человеком, ты просто функция, просто убийца, ты… — Сорен… Кот делает пару шагов в его сторону и замирает в нерешительности. Ведьмак смотрит на него зло. Как он мог остаться настолько человечным? Как он просто стоит здесь, длинноногий, длиннорукий и золотоволосый, всем видом выражая растерянность и…сочувствие? — Сорен, кем ты был до того, как стал ведьмаком? Кот протягивает руку и легко касается его плеча. Сорен вздрагивает и отдёргивает плечо в сторону. Вдруг крепкие руки с силой обхватывают его. Чужая горячая грудь упирается в его, и Сорен чувствует густые бронзовые волосы на своём левом ухе и шее. Внутри снова колет резким холодом, от которого перехватывает дыхание, и первое побуждение — это оттолкнуть странного безумного человека, но тот держит слишком крепко, чтобы это было просто сделать, поэтому он остаётся стоять так. Кот не гладит его по спине, просто держит. Широкая грудная клетка, между рёбер которой теперь навсегда останется клякса шрама, вздымается в такт спокойному дыханию. Волк наоборот вдруг понимает, что дышит часто, будто бы судорожно, комок подступает к горлу. — Это в порядке, — говорит Аур. Волк давится дыханием и чуть слышно воет — так же, как все они воют в детстве, первые годы после Испытания Травами. Если у тебя не текут слёзы, это не означает, что ты не плачешь. Грудной звук выходит спазмами, выплёскиваясь в горячее плечо, и Сорена тут же начинает душить жгучий стыд. — Это в порядке, — повторяет Аур и где-то в районе плеча начинает вибрировать тихий урчащий звук. — Пожалуйста, не надо этого, — выдавливает из себя Сорен. — Хорошо, я не буду. Мурчание прекращается. Они стоят так ещё какое-то время, но Сорен не чувствует, что ему стало хоть немного легче. Всё, что он может теперь — это всё же придти в себя и высвободиться из-под цепких тёплых рук, упереться взглядом в пол, ссутулить плечи и отойти в другой угол дома, к столу. Поверхность дерева шершавая, на ней застыли лужицы воска от свечей. Тут же лежит какое-то барахло — отпиленные оленьи рога, какие-то высохшие ягоды и большие шишки, леска для силков, коробочка с крючками, пёстрые птичьи перья. Сзади слышно спокойное дыхание. Крепкая ладонь пару раз хлопает по плечу. — Это в порядке, Сорен, — в третий раз, как заклинание в детской сказке, повторяет Аур. Он садится рядом. Плечо в лёгкой льняной рубашке обтирается об его плечо. — Я не понимаю, почему все вы вбили себе в головы, что вы не люди, — говорит Кот, — ты человек, Сорен. И я человек. До того, как я стал ведьмаком, я был акробатом. Моя мама была… — Ты говорил. — Но ведь я остался акробатом. Это никуда не уходит. Это всё ещё твоя жизнь, ты можешь быть кем угодно… — Кем угодно? — едко переспрашивает Сорен, — кем угодно? Миру угодно было, чтобы я стал ведьмаком. Теперь это мой путь, убивать чудовищ и быть чудовищем. Кот вздыхает и закатывает глаза. — Хреновое из тебя чудовище, волчара, — говорит он, упираясь кончиками пальцев в стол и потягиваясь, — да, теперь ты стал сильнее и выглядишь чуть-чуть иначе, но… — Леший тебя возьми, — Сорен рычит сквозь зубы, — я не знаю, что у вас, Котов, за Испытание Травами и что за учёба, но у нас ничто из этого не напоминает прогулку в лесок за цветочками. — У нас тоже, — Кот пожимает плечами, — тренировки дались мне довольно легко, потому что я уже был акробатом. Но это было больно. Всем больно, волчара. Но, как бы больно ни было, сейчас мы здесь и всё в порядке. Он тепло улыбается и пытается заглянуть Волку в глаза. Тот отводит взгляд. — Ни хрена не в порядке, — Сорен складывает руки на груди, — я не знаю, в каком больном мире ты живёшь, но в моём мире ни хрена всё не в порядке. И я никак не могу понять, в чём разница? — Какая разница? — Аур хмурит брови, потеряв нить разговора. — Ну, разница между мной и тобой? — Я не вижу никакой разницы, Сорен. Волк осоловело смотрит на него. Грёбаный Кот издевается, но лицо у него при этом обезоруживающе искреннее и обеспокоенное. От этого беспокойства тошнит и хочется дать в рожу. Волк сдерживается и просто молчит, возя пальцем по столу какую-то сухую ягоду. — Я не знаю, откуда ты родом и кем ты был до того, как тебя сделали ведьмаком, — говорит Кот, помедлив, — наверное, у тебя была чертовски хорошая жизнь, и это ужасно, что твоих родителей убили. Но, чем бы оно ни было, это всё ещё в тебе. Наверное, в Каэр Морхене так же, как в замке Стигга, мой наставник рассказывал мне жуткие истории. Мне жаль, что это случилось с тобой, но ты больше чем это. Мой наставник замечательный aen seidhe, и уж точно он больше, чем ведьмак. И я уверен, что если бы завтра он проснулся с обычными глазами и обычным телом, то он бы просто встал и продолжил жить свою жизнь так же, как живёт сейчас. Понимаешь? Сорен повернулся к нему. — Нет, Аур, — сказал он грустно, — не понимаю. __________ Пить. Очень хочется пить. Аур пытается открыть воспалённые глаза, но их тут же режет острой, сияющей болью. Он пищит и сворачивается в клубочек на деревянном полу. — Aros eiliad, — знакомый голос, — ae caemme. Тёплое и большое опускается рядом. Аур не может почувствовать никакого запаха, кроме собственной крови, корками забившей нос изнутри, но чувствует тёплые руки, гладящие его по спине и переворачивающие в положение сидя. На губы опускается смоченная в воде тряпка, он вцепляется в неё и пьёт. — Aer agor neen lygaid, — предупреждает голос. Аур с тихим писком утыкается в тёплый сгиб чужого локтя. Он плохо помнит, кто он и что происходит. Прошло уже то время, когда он визжал от боли, отчаянно сожалея о своём решении стать ведьмаком. Сейчас боль утихла и подкатывает приступами, в которые он уже не плачет и не кричит, просто сворачивается в маленький комочек и едва слышно пищит. Иногда Аур чувствует тепло чужого тела и через него волнами бежит кошачье мурчание. От этого звука боль отступает, будто растворяясь в мышцах и костях. Под него он обычно засыпает и видит странные сны, где цветов больше, чем семь, в небе вращаются зубчатые колёса, а через разноцветный, радужный огонь несутся жуткие всадники на мёртвых конях. Потом они исчезают. Через морок долетают успокаивающие и почему-то понятные слова полузнакомого древнего языка. — Ae esseath saff. Здесь больно, невозможно открыть глаза, постоянно тошнит и хочется пить. Но Аур знает, что здесь безопасно. Иногда боль отпускает и тогда снова возвращаются привычные образы. Синие тени на золотом песке. Сухие травы пригородных пустырей, над которыми солнце стоит в зените. Крошечные волоски на маминых руках. Взлетающая над закатным морем чайка кричит. Он засыпает. ___________ После Испытания Травами Аур, наконец, пугается по-настоящему. Да, в какие-то моменты на него накатывал ужас и казалось, что он умрёт — от боли, жажды, разливающегося по всему телу жара. Но каждый раз он будто бы вцеплялся коготками в эту стену и вырывался наружу. И там, позади, был большой рыжий Кот, тихо говоривший ему нужные слова, гладивший по голове, приносивший питьё. Поэтому страшно почти не было. А вот теперь — страшно. Голова постоянно кружится, если он резко поворачивает. Тело какое-то жёсткое и при этом слабое. Расстояния стали совсем другими — Аур не вписывается в манёвр несчётное количество раз. Кожа вмиг покрывается красноречивыми знаками от встречи с краем ящика, до которого он недолетел, оглоблей, на которую напоролся, пустой бутылкой, на которую приземлился. Котята с любопытством и пакостными ухмылками наблюдают за ним. Оказывается, сверхъестественно лёгкий любимчик Гезраса совсем никакой не особенный. Ему можно подставить подножку, можно обмануть финтом, его теперь легко обогнать. Аур никакой не золотой ребёнок, а просто очередной котёнок. Он в очередной раз цепляется за борт телеги носком, теряет равновесие, с тяжёлым шмяком падает на доски, сшибив Айнаса, одного из старших Котов. — Ебучие мелкие придурки! — орёт Айнас вслед котятам, корчащим ему рожи уже с другой телеги и поворачивается к Ауру, лежащему на досках и приходящему в себя. — Ну, юный ведьмак, теперь поговорим с тобой, — говорит он сурово, за шкирку вздёргивая на ноги новейшее прибавление в кошачьем семействе. Аур смотрит на него неожиданно злобно и яростно, выкручивается из хватки своим коронным движением — вывернувшись из рубашки. Он игнорирует попытки Гезраса подыскать ему подходящую одежду и носит простые рубахи, которые сам же и шьёт грубыми стежками из холстины. — О чём с тобой говорить? — кричит Аур, — ты не понимаешь ничего! Вы все ничего не понимаете! Айнас хватает брыкающегося и кусающегося яростного котёнка и усаживает в угол телеги. — Хватит носиться, как угорелый, расшибёшься, — говорит он, пытаясь сохранять спокойствие. — Я не расшибусь! Я умею лучше! — с ненавистью шипит сумасшедший Гезрасов котёнок, — Это всё эти дурацкие отравы, теперь всё стало плохо! — Котёнок, это нормально, — уверяет его Айнас, — тебе просто надо привыкнуть… В ответ Аур просто противно верещит, насколько хватает воздуха в значительно усиленных Травами лёгких. Так и хочется отвесить ему оплеуху. — Auro, thaess bloede aep! Крепкая затрещина приземляется на бронзовый лохматый затылок. Удивлённый Аур разворачивается, чтобы дать отпор, но Гезрас хватает его за ухо и подтягивает к себе. Они смотрят друг на друга — спокойные и при этом безумные тёмно-жёлтые глаза взрослого и яростные, золотые глаза ребёнка. Маленькие ноздри раздуваются от обиды и боли. — Thaess aep. Caelm. — спокойно повторяет рыжий полуэльф и отпускает. Аур отступает на пару шагов и с шипением трёт распухшее ухо. Потом бросает резкий взгляд на наставника. — Всё теперь стало хуже, — с горечью и злостью в голосе говорит маленький ведьмак, — я ничего не могу нормально делать. — Aep hen llinge, — бесстрастно поводит плечом Гезрас. Аур уже очень хорошо понимает всё, что ему говорят, но для того, чтобы ответить, нужно много думать и подбирать слова. Он задумывается, тяжело дыша, и это работает. Ярость исчезает из взгляда, сменяясь просто тихой злостью и растерянностью. — Ymarf, auro luno. Ymarf vorte. Ae n’esseath oed decher. Наставник лёгким движением спрыгивает с края телеги обратно на свою лощёную рыжую лошадь, подгоняет её и скрывается где-то впереди каравана. Аур какое-то время смотрит ему вслед, размышляя о чём-то своём. Потом карабкается на край и тяжёлым, полным боли движением, перемахивает на соседнюю. __________ В конце двенадцатой весны золотого ребёнка Гезрас решил заняться тем, что считал огромным пробелом в его образовании. Пробелом, который мог бы очень, очень дорого ему обойтись. Хоть у него до сих пор порой и случались периоды психической нестабильности, за два года Аур научился справляться со своим телом и кое-как обращаться с мечом. Пластика и грация, с которыми он взлетал на отвесные скалы и вертикальные стены домов, потрясали воображение. Мальчик был похож на разрезающий темноту луч света, на живое золото, по-кошачьи перескакивающее с одной точки, на которой невозможно было удержать равновесие, на другую. Он и не держал равновесие, порой просто отдаваясь на волю гравитации и падая, но умудряясь за счёт этого набрать момент инерции, развернуться в воздухе, уцепиться — и перелететь куда-то под невообразимым углом. Кроме того, Аур был прирождённым воришкой и каждую остановку каравана умудрялся принести всем подарки — каким образом и заслужил снова любовь и уважение остальных котят. Немалую роль в установлении перемирия сыграло и то, что он научил их не просто красть, а проворачивать в городах целые аферы, похожие на театрализованные представления, которые заставляли окружающих улыбнуться. Но не было в нём и грамма жестокости. Для мира, наполненного смертью и болезнями, мира, в котором толпы голодных детей по сторонам дорог были нормой, мира, в котором алхимики проводили свои жуткие эксперименты на людях и жизнь имела известный, и зачастую очень низкий прейскурант, Аур был святым. Он с сумасшедшей скоростью впитывал знания о том, как сражаться, но Гезрас, лично взявшийся тренировать его, видел, что всё это для него просто игра. Котёнок не понимал сути. Он не сражался за свою жизнь. Вступая в бой, он не нёс смерть. Всё, что Аур умел — это молниеносно уворачиваться, провоцировать, обманывать и играть в догонялки, выматывая противника. Это было хорошо. Гезрас ценил любой стиль, если он появлялся у его учеников. Но Аур не смог бы нанести окончательный удар. Поэтому в одно утро верховный мастер скомандовал ему собираться, посадил на лощёную рыжую лошадь перед собой, как тогда, два года назад, и повёз на север, где белыми клыками боли ещё возвышались руины Шаэрраведда. Эмлин, Амман’гхарне, Ррамддивин. Большинство dh’oine не знали этих названий. Они думали, что aen seidhe ушли из этих мест после восстания Аэлирэнн, но реальность была иной. Они уходили всё дальше и дальше в глухие леса Каэдвена. Кто-то из них уходил в Холмы, но они не могли оставаться там вечно. Тогда элитные отряды каэдвенских воинов зачищали их временные поселения на местах старинных городов. Они никогда не сжигали тела. Гезрас знал, что это сработает. И это сработало. Мальчик, чьи чувства после мутаций всё ещё были обострены до предела, почуял отвратительный запах трупоедов ещё издалека. Он даже не озаботился тем, чтобы спросить у мастера разрешения, а просто сиганул с лошади и унёсся в лесную чащу. В последних отсветах заката блеснула волнистая полоска меча. Гезрас привязал лошадь к дереву, достал из ножен меч и, не торопясь, пошёл следом. Он не вздрогнул от того, что увидел. За сотню лет к подобным картинам начинаешь привыкать. Но это должно было произвести впечатление. Аур носился меж обезображенных, наполовину пожранных тел с отрезанными ушами, и лёгкими ударами пускал кровь гулям. Их было около дюжины — и на маленького ведьмака твари реагировали крайне лениво. Те, что стояли поодаль, были куда более заинтересованы тем, чтобы сорвать со столба распятого на нём эльфа, который явно умер гораздо позже, чем остальные. Первый гуль издал дикий визг. Кровь пошла горлом и он упал. Это только подстегнуло Аура — но заставило и остальных тварей очнуться от забытья. Гезрас, устроившись поодаль, чуть заметно улыбался. От ярости и ненависти удары мальчика становились всё сильнее, движения — более рваными. Он допускал ошибку за ошибкой. Когтистая лапа сшибла Аура наземь, не прошибив лёгкий доспех. Он тут же встал, развернулся, выпрыгнул, всаживая обидчику серебряный меч прямо в горло, но сзади как раз поджидал ещё один. Мальчик резко развернулся, но у него уже не осталось места для того, чтобы отскочить. В расширившихся золотых глазах мелькнула паника. Река чёрной, пенящейся от контакта с серебром крови выплеснулась из груди гуля, заливая бронзовые волосы. Рассечённое наполовину тело рухнуло наземь. — Ты умер, — бесстрастным голосом произнёс Гезрас. Аур, замерев, смотрел на половинки гуля, лежащие у его ног, не обращая внимания на капающую с волос вонючую жижу. В два шага наставник добрался ещё до одного трупоеда и пробил ему голову. Затем он скучающе уселся на брошенную телегу и принялся чистить меч обрывком ветоши. — Что сидишь? Сражайся. Аур встал. Гезрас видел, как дрожат у него ноги. Понять, что ты вот-вот умрёшь… Да, это всегда действовало, как ушат холодной воды. Но он верил в этого мальчика. Верил в своего золотого ребёнка. Наставник с удовольствием увидел, как Аур распрямляется и осторожно движется к оставшимся троим тварям. Следующие три убийства были холодными, аккуратными, почти техничными. На последнем Гезрасу снова пришлось немного помочь — здесь мальчику ещё не хватало силы. Покрытый мерзкой жижей, Аур сидел на земле, привалившись к дереву и тяжело дыша. На жуткой поляне несло трупами. Опустившаяся на лес темнота скрадывала большую часть деталей, но ведьмачье зрение всё ещё выхватывало достаточно. Наставник похлопал его по плечу и опустился рядом. Тяжёлое дыхание и быстрые удары сердца начинали потихоньку замедляться. — Ты слышал, что меня зовут безумцем, золотой ребёнок? Мальчик кивнул. — А почему? — Не знаю, — Аур отвечал отрешённо, — потому что ты легко убиваешь. А люди боятся убийств. Наверное, поэтому. Кошачий смешок. — Потому что я освобождаю то, что они привыкли держать в себе. Мальчик молчал, продолжая вглядываться в темноту. — Сегодня ты умер, золотой ребёнок, — продолжил наставник, — объяснишь мне, почему? — Я…не знаю, — Аур привычным движением зарылся пальцами в волосы и тут же отдёрнул руки, покрытые липкой кровью трупоедов, — мы можем сначала найти какой-то родник? Пожалуйста. Если бы это был какой-то другой ребёнок, то Гезрас бы сказал что-то в духе «смерть не будет ждать, пока ты помоешь голову». Но это был Аур, поэтому они пошли прочь с поляны. Гезрас знал, что мальчик даст ему ответ, ещё не добравшись до родника. — Знаешь, я очень разозлился, — сказал Аур, неловко продираясь через заросли ежевики, — как будто бы кровь в голову ударила. Сначала это давало мне силы, а потом я начал совершать ошибку за ошибкой. Как будто бы в музыке появился какой-то разлад. Помнишь, ты говорил, что бой — это музыка? Множество форм я сменил, пока не обрёл свободу, вот это всё? Гезрас кивнул. — А потом они начали меня доставать. Наверное, я до сих пор не научился проигрывать. — Проиграй сейчас. Аур тяжело вздохнул, собираясь с духом. — Я хуже тебя, потому что я сдерживаю свои чувства. Я хуже, потому что сдерживаю свою жестокость. — Сегодня ты сражался не со мной, золотой ребёнок. — Я хуже гулей, потому что боюсь проиграть. Я хуже гулей, потому что боюсь смерти. — Ты знаешь, что ты пропустил? — Мм? — Ты называешь это жестокостью. Её нет, жестокость придумали люди. Есть ярость и гнев. Ты отделяешь их от себя, сколько я тебя знаю. Ты не сможешь сражаться по-настоящему, пока ты не единое целое, Аур. Наконец, они дошли до родника. Над лесом показалась огромная жёлтая луна. Аур сунул голову под струю ледяной воды, стекавшую с большого мшистого камня среди плетей плюща и принялся смывать с себя вонючую трупную мерзость. Гезрас взял с земли кусок мха и почистил их мечи, потом прислушался. — Хм, интересно. Мальчик, отфыркиваясь, вопросительно посмотрел на него. — Продолжай, я сейчас. Как тень огромного изящного хищника, наставник растворился в темноте, среди ежевики, плюща и папоротников. В серебряном свете луны для них было светло, как днём, но Аур так и не понял, куда он отошёл. Вскоре метрах в двадцати послышались звуки борьбы и сдавленный хрип, за которым последовал звук перетаскивания чего-то тяжёлого по кустам. Аур закончил мыться и встряхнул мокрой головой. Струи холодной воды стекали по лицу вниз, собирались на ключицах и пробирались вниз, под доспех, ощутимо холодя живот. — Отпусти! Отпусти, тварь длинноухая! Гезрас появился из кустов, таща какого-то мужчину. Он был велик, где-то в полтора раза больше наставника, и у него были длинные нечёсаные волосы тёмного цвета и окладистая борода, что придавало незнакомцу сходство с медведем. Одет мужик был в охотничью одежду — мягкие сапоги, кожаная защита, несколько кинжалов… Сердце Аура пропустило удар. Дыхание перехватило. На шее человека-медведя белело ожерелье. Ожерелье из отрезанных эльфийских ушей. — Ну, где твои? — весело, с безумным огоньком в глазах, спросил Гезрас. — Нет никаких моих! Наставник достал с пояса кинжал с волнистым лезвием, поиграл им в руке и воспросительно посмотрел на пленника. Тот замотал головой и попытался высвободиться. — Ещё раз, где твои — и ты умрёшь быстро. — Я просто мародёр! — Обманул, — Гезрас пожал плечами, быстрым движением всадил кинжал в плечо охотника и провернул, вызвав дикий вопль боли. — Ты не умрёшь быстро, — констатировал Гезрас. По щекам мародёра текли слёзы. Ранение в плечо превратило его в жалкое зрелище. — Ну, хватит этих соплей, — фыркнул Гезрас, — где остановился тот отряд, за которым ты ползёшь? — Дальше по Ликсели, — всхлипывая, ответил мародёр, — там будет большая излучина, на ней деревня. От этой деревни на запад, в леса… — А, — Гезрас улыбнулся, — минутка истории. Там располагался город Амман’гхарне, основанный королём Ар’фэа как золотой прииск. Dh’oine не умеют добывать золото из настолько бедных месторождений, но технологиям краснолюдов это было подвластно. Доблестный генерал Ллевелин Лламасу погиб, защищая Амман’гхарне, взорвавшись на уничтоживших его минах вместе с авангардом элитных войск Радовида Второго. Полуэльф стоял в лунном свете, задумчиво глядя куда-то вверх и вдаль. Серебряные лучи освещали его точёный профиль и отражались в кошачьих глазах. Мародёр едва заметно двинулся. Гезрас надавил ботинком на его плечо. Мародёр снова заорал. — Лла-ма-су. Лла-ма-су. Лла-ма-су, — задумчиво, со сладкой горечью в голосе, проговорил Гезрас, даже не обращая внимания на своего пленника, — мы любили его, ублюдок. Старина Лламасу умел зажечь своих солдат почище великой Аэлирэнн. И страсть, как любил свежую форель… — Ты там был? — потрясённо прокашлял мародёр, — это ж было лет пятьдесят назад! — Все они, — полуэльф поддел кончиком кинжала жуткое ожерелье и подтянул его на уровень глаз врага, — все они были там. Резким движением он всадил кинжал во второе плечо орущего мародёра и снова провернул. — Хватит! Гезрас обернулся и встретился глазами с Ауром. Потом рывком достал кинжал из мародёра, разбрызгав фонтан срезанных волнистым лезвием ошмётков, и улыбнулся. — Золотой ребёнок, — наставник покачал головой, — ты видел, что сделала эта грязная свинья. Ты видишь это на его шее. Аур сглотнул и кивнул. — Я понимаю, — сказал он. — Ты не понимаешь. — Нет, — Аур согласился, — я не понимаю. — Тогда какого дьявола ты лезешь мне под руку? — Дай мне нож. Холодная рукоять кинжала легкла в детскую руку. Гезрас посмотрел на него оценивающе. Мародёр дышал тяжело. Блестящая кровь пропитала его куртку и отчётливо пахла железом. — Мальчик, — прохрипел он, — мальчик, не надо. Холод кинжала ткнулся ему в шею и выпустил горячую струю крови. Аур неожиданно крепко придержал рукой дёрнувшуюся грудь, пока тёмная жидкость рекой вытекала наружу из маленькой трепещущей раны. Мародёр смотрел в золотые глаза до своего последнего вздоха. Аур подставил кинжал под струю воды и тщательно вымыл лезвие, потом обтёр об мох и с поклоном протянул мастеру. Тот взял оружие и бросил в ножны. Маленькие руки обхватили его, тёплое тельце крепко прижалось к груди, голова с пушистыми мокрыми волосами зарылась куда-то в подмышку. — Ну, ну, всё закончилось, котёнок, — Гезрас погладил его по голове, — всё закончилось. Всё хорошо. Бледное круглое лицо с острым подбородком вынырнуло из складок куртки. Большие золотые глаза посмотрели на него. — Ты как всегда ничего не понимаешь, — сказал Аур сердито, — это не для меня. Это для тебя. Мне жаль, Гезрас, мне очень, очень жаль. В ночном лесу ухала сова. Говорливый лесной ручеёк журчал среди мшистых камней. Какая-то мелкая тварь шуршала в зарослях. Вдалеке переступил потревоженный звуками олень. Маленькое, пронзительное мурчание присоединилось к симфонии ночного леса. Гезрас едва заметно выдохнул и прижал к себе мальчика ещё крепче.