Огонь Негасимый

Босые ноги звонко шлёпают об холодный камень пола. По телу пробегает ещё одна волна дрожи. Прошло уже несколько лет, но Сорен всё никак не может привыкнуть. Он спит в дальнем от камина углу, куда тепло не доходит никогда. Каждую ночь две стены берут его в тиски. От огромной двери долетает на кровать с тощим соломенным матрасом сквозняк. В спальне Каэр Морхена холодно даже летом. Впрочем, лето пролетает мимолётно, будто за пару дней — всё остальное время крепость мёрзнет на стылом ветру, её хлещет дождём и заметает снегом. Иногда высокое голубое небо встаёт над долиной Гвенллех, умытое, как лицо покойника, безразличное к тому, что происходит под ним, бесстрастное ко всему, что есть ещё в старой крепости живого и мёртвого. Говорливая горная река несётся под могучим кирпичным мостом. Озеро сверкает сталью вдалеке. Каждый день одно и то же. Сорену кажется, что чувства должны со временем притупляться. Наверное, так и происходит с некоторыми из них, но по большей части крепость каждый день вонзает грязные звериные когти в кровоточащую рану, не давая ей зажить. Побудка, как только за окном забрезжит хоть лучик света. Зимой — задолго до того, как станет светло. Одеться, нацепить на себя оружие и тяжёлые кожаные куртки и бежать через лес, по петляющей меж деревьев и холмов тропке, оскальзываясь на мокрых от тумана булыжниках и взбитой тяжёлыми сапогами грязи. Добежать. Умыться в озере, раздевшись догола. Кто-то из шайки Шакала запускает в него острой галькой и на тощих бледных рёбрах расцветает ещё один синяк. Потом, дрожа от холода, натянуть одежду в комьях грязи и бежать обратно, снова через лес, по полю и отрезку дороги, под гулкие своды крепости. Завтрак. Кормёжка здесь отменная, вдоволь каши, мяса и хлеба. Всё это сгорает в адском пламени тренировок. Мышцы едва ли нарастают, но силы прибавляется — кажется, у всех, кроме Сорена. Он всегда последний. Всегда последним бежит по разбитой сапогами Мучильне. Всегда последний в очереди на Маятник. Сорен получает лопастью больнее всех, плюхаясь вниз, на тюки с соломой, и каждый раз вызывая гиений гогот у однокашников. Он подтягивается меньше всех и до сих пор не может отжиматься на одной руке. Когда всем выдавали стальные мечи, Сорен не смог сдать экзамен и продолжил заниматься с младшей группой, к восторгу Шакала. У него отбирают еду и бросают её в курятник. Каждое утро Сорен судорожно перетряхивает свои сапоги — не подложил ли туда кто-то кусок дерьма. Однажды мальчишки крадут с кухни пакет чёрного перца и насыпают ему в матрас. Кто-то из наставников пытается разнимать драки. Кому-то плевать. Сорен отчаянно просит помощи, на что в лучшем случае получает очередную мудрость из серии «мужчина решает свои проблемы сам». Больше всего его тошнит от всех этих волчьих мудростей и «духа стаи». Все они повторяют одно и то же. Каэр Морхен — их логово. Ведьмаки — их стая. Стая охотится на чудовищ. Стая своих не бросает. Волк придёт на помощь, если услышит зов. Он знает, что это правда. Все они — стая. Воющая, рычащая, щёлкающая зубами в ночи стая. Острые морды роняют в окровавленный снег клочья пены, когти рвут дымящуюся от горячей крови землю. Только вот Сорен в этой стае — добыча. __________ На уроках Старшей Речи и алхимии Сорен сидит со старшими мальчиками. За это шайка Шакала презирает его ещё сильнее, но ему всё равно. Хотя бы на пару часов в день ему удаётся сбежать от постоянных тычков и издёвок, вынырнуть из череды неудач и боли. Эти занятия — как глоток обжигающего лёгкие свежего воздуха, когда выныриваешь из-под воды. Конечно, он уже всё знает, поэтому обычно просто сидит в углу и перечитывает книги, которые читал тысячу раз. На занятиях алхимией Сорен делает свои собственные эликсиры, на Старшей Речи говорит бегло. Ученики верховного чародея Иеронимуса, ведущие эти занятия, полностью игнорируют просьбы пустить его в другие секции библиотеки или лабораторий, выдать каких-то ещё ингредиентов. — Зачем тебе это, ты ведьмак, а не чародей, — снисходительно говорят они. Изредка эта фраза произносится сочувственно. Чаще — пренебрежительно. В любом случае, она звучит как приговор. Сорен чувствует, как с каждой такой фразой, с каждым тычком под рёбра, внутри поселяется новый кусочек тягучей, всепоглощающей черноты. Она похожа на густую смолу, так же липнет ко всему, тянется, выдирает из кожи клочья волос. Каждую ночь, когда он лежит, корчась от боли, на проперчённом матрасе, абсолютно никому не нужный, в окружении пропитанных холодом стен, чернота распускает свои лапы, отрывая от него кусочки и сжирая их. От этого Сорен захлёбывается изуродованным плачем, хрипит тихонько в подушку, чтобы никто не услышал, и темнота крепнет. Тогда он повторяет про себя, как молитву, основные принципы алхимии и названия самых больших звёзд на небе. Большая Коза. Мирах. Альдана. Кархрукс. Адара. Альбирео. Капелла. Фомальгаут. Иногда, когда у него остаётся хоть крупица сил — обычно летом, когда телу не нужно постоянно сражаться с холодом, — он тихонько прокрадывается к выходу из спальни и забирается на крышу одной из башен. Там он возносит свою молитву единственным богам, в которых верит. Большая Коза. Мирах. Альдана. Кархрукс. Адара. Альбирео. Капелла. Фомальгаут. Там, меж шаров Белого Пламени, лишь чёрная пустота. В ней нет ни боли, ни печали, ни радости. В ней нет ничего. Сорен знает, что там, недосягаемо далеко, крутятся вокруг своих звёзд иные миры. Он надеется, что в этих мирах нет Каэр Морхена. ____________ В тот раз его избивают особенно жестоко. Каждый день, после каждого тычка и насмешки, голову Сорена прошивает раскалённой иглой одна и та же мысль — нужно отомстить, нужно дать сдачи. Он подкарауливает Шакала, затаившись у нужника. Тот, разумеется, не ждёт подвоха и даже не успевает отреагировать, когда Сорен выбивает ему пару зубов об край сидения и наносит оглушающие болью удары в промежность. После этого Шакал остаётся лежать, стонущий, изо рта струйкой стекает кровь. Почему-то Сорена это зрелище приводит в ужас. Он до конца не понимает, что натворил, и почему-то не чувствует удовлетворения. Его злейший враг лежит, скрючившись от боли, на зассаном полу нужника, а он всё равно чувствует только страх? Они находят его на Мучильне. В два счёта ломают рёбра и обе руки. Шакал, хромая и изрыгая ругательства, стягивает с него портки под хохот остальных. Сорен в ужасе видит, как тощие руки расстёгивают пояс штанов. Он дёргается в сторону и воет от боли в сломанных руках. Парни держат крепко. К счастью, мимо проезжает их наставник по фехтованию, мастер Варин. Пышащий жаром и раздувающий алые ноздри боевой конь подлетает к Шакалу. В воздухе свистит нагайка, вырывая из тощей задницы кусок шкуры. Огромные, размером с блюдца, копыта рвут землю рядом с Сореном. Варин что-то громогласно орёт. Сорен уже не соображает и отключается от боли, когда перепуганные парни роняют его на землю. Когда он приходит в себя, мастер Варин сидит рядом на стуле. Светлый зал лазарета никогда не бывает пуст — кто-то то и дело ломает себе что-нибудь на тренировках. Сорену совсем не больно — похоже, его накачали обезболивающими эликсирами. Он точно знает, что однокашники наградили его несколькими довольно серьёзными переломами. Это значит никаких тренировок ещё пару недель. Да, обстоятельства так себе, но по крайней мере у него будут эти дни передышки. Непозволительная роскошь. — Давно я хотел поговорить с тобой, мальчик, — говорит мастер Варин, оглаживая окладистую чёрную бороду. Он одет в идеально выправленный и вычищенный доспех. На широкой груди гордо покоится серебряная волчья голова. Сорен тупо смотрит в зелёные искорки волчьих глаз. — О чём, мастер? — спрашивает он. — Ты отстаёшь, мальчик. Не дотягиваешь до уровня по возрасту. И совершенно не умеешь выбирать драку по себе. Сорен молчит. Переводит взгляд на укрывающий его клетчатый каэдвенский плед с клеймом Каэр Морхена. Руки обездвижены заклинанием, двигать выходит только ногами и шеей. — Я видел таких, как ты, мальчик, — мастер Варин тяжело вздыхает, — такие, как ты, всегда умирают. А я знаю, через что вы проходите — через что все мы проходим. Пьём горькие травы, терпим боль. И поэтому особенно печально, когда кто-то, кто это пережил, умирает во время тренировок. «Надо же, печально, ” — желчно думает Сорен, но ничего не говорит. Если бы хоть кому-то тут было действительно кого-то или чего-то жалко, то Каэр Морхена бы просто не существовало. Если бы хоть кто-то здесь сохранял хотя бы тень человечности! — Мальчик… Тебя зовут Сорен, верно? Сорен Ларитц, у тебя, в отличие от большинства из нас, даже есть фамилия. Откуда ты родом, Сорен Ларитц? — Какая разница? — охрипшим от криков голосом отзывается Сорен. — Отвечай. — Из Новиграда, — во взгляде и интонации мальчика появляется раздражённость, странно смешанная с безразличием, как у дресированного дикого зверя. — Они зовут тебя звездочётом. Ты сын звездочёта? — Да. — Как же ты оказался в Каэр Морхене, Сорен из Новиграда, сын звездочёта? Сорену не хочется отвечать на этот вопрос. Как и в большинстве случаев здесь, он знает, что у него нет выбора. — Как все, — хрипит он, — на телеге с сортировки. Каменистая дорога в Ард-Каррайг, все дела. — Послушай меня, Сорен из Новиграда, — в голосе мастера фехтования появляется привычная сталь, — я спас тебя один раз. Скорее всего, они бы тебя не убили. Но второй раз я могу не успеть, а их намерения могут измениться. Я не знаю, как ты оказался в Каэр Морхене, хоть и догадываюсь. Но скажи-ка мне одну вещь. Он выдерживает паузу. Сорен поворачивает голову и смотрит на него мутными, безразличными ко всему глазами. — Скажи мне, Сорен из Новиграда, сын звездочёта, ты хочешь сдохнуть? Я не хочу, чтобы ты сдох. Я не хочу, чтобы сдох хоть один из вас. И я учу вас всему, что знаю и умею сам, каждый день подтираю ваши пропущенные блоки и выбиваю деревянные мечи. Чтобы ни один из вас не сдох. Но только вот это ещё не всё. Тебе надо найти огонь внутри себя, мальчик. Огонь, который поможет тебе выжить. Поможет стиснуть зубы и ебашить, как в последний раз, потому что таким, как ты, надо именно, что ебашить от рассвета до заката. — Я и так ебашу от рассвета до заката, — мальчик стискивает зубы, — видать, подохну. Не судьба. — Мне насрать, что это будет, сынок, — строго продолжает наставник, — насрать абсолютно. Любовь, честолюбие, стремление спасать людей от чудовищ. Что угодно. Но обычно это ненависть. Давай, ненавидь тех, кто убил твоих родителей или тех, кто похитил и продал тебя ведьмаку — не знаю, какой комбинацией этих способов учёный барчук попал сюда. Ненавидь тех, кто привёз тебя сюда, ненавидь дорогу в Ард-Каррайг и из него, ненавидь других пацанов, чародеев, меня, лес, воду в озере, да хоть сам воздух. Ненавидь всё это и дай этой ненависти спалить всю ёбаную слабость в тебе. Тогда ты выживешь, сынок. Может, после этого сбежишь к кошкам и убьёшь кого-нибудь из нас. Это будет только справедливо. Но по крайней мере, ты выживешь. Тяжёлая, покрытая мозолями рука ложится на спинку стула и мастер встаёт, расправляя могучие плечи. Поправляет тяжёлый меч на поясе, одёргивает куртку, чтобы сидела ровнее. Он не спрашивает ученика, понял ли тот сказанное. Знает, что понял. Уверенные шаги звонко стучат металлическими набойками по каменному полу, удаляясь всё дальше и дальше, через дверь из лазарета и дальше по гулким коридорам с высокими потолками. Сорен лежит на кровати и смотрит в потолок стеклянными глазами. Потом переводит взгляд на клеймо на клетчатой шерсти. Маленькая обездвиженная ладонь не может стиснуть волчью морду на одеяле. Поэтому Сорен просто смотрит на неё — на оскаленные клыки, на узкие щёлочки глаз — и понимает, что ненавидит. ___________ Каэр Морхен, конечно, не рай. Есть здесь свои минусы — например, вечно придушенно ревущие ведьмачьи дети и ещё более мерзко ревущие дети, которые ещё не стали ведьмаками. В некоторых местах крепости пахнет капустой и дерьмом, а иногда ветром приносит режущий глаза душман со стороны потрясающих воображение бесконечных курятников. Да, это не рай и пахнет тут не розами. Но для Весемира старая крепость — ступенька на пути к его личному раю. Ноябрьскими вечерами он сидит, привалившись к тёплой стене печи в большой столовой, потягивает тёмный каэдвенский стаут из глиняной кружки, и впитывает все истории, которые может услышать. Весемиру семнадцать лет. У него короткие тёмные волосы, подвижное лицо и искрящиеся усмешками глаза. Оба меча, которые он получил на год раньше сверстников, ещё в двенадцать лет, всегда в идеальном порядке. Паршивую одежду Весемир подгоняет себе по мерке сам — в своё время мать научила его шить. Чуть больше, чем через полгода, он пройдёт чёртово Испытание Медальона, получит паршивую кобылу от Короны, минимальный казённый набор и выйдет на большак. Некоторых пугает эта участь. Обычно Весемир отшучивается или усмехается. На самом деле, его раздражают такие люди. Его раздражает страх. Его раздражают эти сопляки, что постоянно готовы заплакать. По какой-то потрясающей иронии судьбы, именно его мутации пошли немного не так, и он способен плакать. Плакать в Каэр Морхене Весемиру решительно не о чем — у него есть наставники разной степени мудрости, друзья разной степени верности и планы на поистине великолепную жизнь высокооплачиваемого охотника на чудовищ. Слёзы брызгают из уголков тёплых золотистых глаз разве что когда он хохочет над какой-то историей. Конечно, находятся те, кто пытается омрачить его великолепную жизнь. Например, старый Эльгар клянётся, что не допустит Весемира к Испытанию, пока тот не выучит историю всех королевств Континента и не сдаст ему несколько десятков футов сочинений. Остальные мастера, кажется, пытаются его уговорить, намекая на то, что этого парня можно было выпускать на большак ещё год назад, но старик непреклонен. Он из тех, кто пришёл в Каэр Морхен ещё из Моргрейга, до сих пор не умер, и хочет, чтобы все назубок знали историю. Видимо, потому что сам он уже история. Закатное солнце пробивается через высокие окна в ученическом зале, где Весемир пытается читать историю Старшего Народа. Эльгар требует, чтобы ученик прочитал древнюю хронику из Шаэрраведа на эльфийском, а потом сопоставил с каэдвенским учебником. Полбеды в том, что Старшую Речь Весемир знает очень посредственно. Другая половина беды — ему до зубовной боли скучно. Выходит одна сплошная беда — цельная, как гранит науки. Он откидывается спиной на стоящий сзади стол, забрасывает ноги в клёпаных кожаных сапогах наверх, и с хрустом потягивается. Позади, на заднем ряду, сидит тихий мальчишка из младших. Весемир не особенно в курсе, кто он такой. Более того, мальчишка, воняющий какой-то гадостью, в которой однокашники регулярно изваливают его одежду, ему неприятен. От него несёт помойкой и безнадёжностью. Больше, конечно, безнадёжностью. Или помойкой? Что Весемир знает — так это то, что этот паренёк чертовски умён. Он говорит на Старшей Речи почти без акцента и постоянно донимает алхимиков вопросами, на которые те, похоже, не знают ответов, и раздражаются. Поэтому молодой ведьмак разворачивается уверенным движением, берёт под мышку эльфийскую книгу и девственно чистый пергамент, и опускается на скамью рядом. — Привет, шкет, — говорит он, собираясь потрепать младшего по волнистым тёмным волосам. Тот вздрагивает и смотрит на него испуганными совиными глазами. — Не ссы в трусы, малявка, — Весемир усмехается, — тебя как звать? Пацан что-то бубнит на границе слышимости. — А? Орен? Как деньгу? — уточняет Весемир. — Сорен, — громче отвечает пацан, — Сорен Ларитц. — О как, — уважительно кивает без пяти минут ведьмак, — меня звать Весемир Нихуявитц. — Я знаю, — снова этот умирающий голос. — Ну, не помирай, Сорен Ларитц, ты ещё нужен мне живым. Ты сидишь на наших уроках и я не мог не приметить в тебе человека высокой культуры. И тут вот незадача — Эльгар хочет от меня три фута про историю эльфийских твердынь. На, сука, — прости мой эльфийский, — их этом самом змеином языке. А я не знаю ни того, ни другого, и, честно говоря, знать не хочу. Пацан вжимает немытую голову в плечи и смотрит куда-то Весемиру на живот. Тот закатывает глаза и вздыхает. — Это то место, где ты предлагаешь мне цену. — Я не знаю, какую цену. — Что? — Весемир чихает, — нет, чего ты хочешь? Сахара с кухни? В наряд до курятников не ходить? Недельку в лазарете? Научить тебя паре финтов, которым не учит Варин? У вас же, вроде, Варин фехтовальщик, да? — Да, но… Слушай, Весемир, всё равно ничего не выйдет, даже если я напишу за тебя сочинение. Мастер Эльгар всё равно спросит тебя. Весемир нетерпеливо поджимает губы и пробегает пятернёй по отросшим волосам. Да, малец прав, но признавать это не хочется. — Ну, наверное, я прочитаю то, что ты мне напишешь, прежде чем к нему идти. И даже, вероятно, придётся переписать, чтобы он не узнал почерк. — Будто ты не знаешь, как мастер Эльгар умеет закапывать тех, кто так сделал? Весемир начинает недовольно перестукивать пальцами по столу. — Блин, я понял, шкет, придётся тебе давать мне уроки. Ставки растут, а? Ну, не томи, чего ты хочешь? Я не всесилен, но чем могу. Чего ты хочешь больше всего на свете, давай! Мальчишка открывает и закрывает рот, пронзительно заглядывает Весемиру в глаза, будто пытаясь удостовериться, правду ли тот говорит. Потом жёлтые глаза сужаются в две узкие щёлки и на лице застывает выражение уверенности. — Хочу отсюда сбежать. Можешь помочь мне отсюда сбежать? Весемир вздыхает. Да, этот шкет точно то, чем показался с первого взгляда. Как же он таких ненавидит! — Не вопрос, пошли, — легко говорит подающий самые большие надежды молодой ведьмак Каэр Морхена, оставляет книги на столе и резво направляется к двери. Пацан в неверии застыл на скамье. — Не зевай, поспевай, — усмехается Весемир, — обоз из Каэр Морхена отправляется через три.два.один… Пацан вскакивает с места и короткими прыжками поспевает за размашистым шагом старшего. Они выходят из крепости. «Прогуляться, он со мной, ” — бросает Весемир паре ведьмаков, стоящих у входа, те кивают. Ноябрьский воздух холоден и тих, сегодня удивительно ясно. Вдалеке, на другом конце обрыва, видны белые стволы берёз в почти облетевших жёлтых листиках, холодная взвесь тумана поднимается от реки, заполняя ущелье. Они не выходят на мост, двигаются вдоль стены в противоположную от курятников сторону, туда, куда никто обычно не ходит. Удалившись достаточно глубоко, так, что мост скрывается за поворотом, Весемир останавливается. Смотрит наверх — да, наверху арсенал, значит здесь лестница в подвалы с лабораториями. Никто им не помешает. — Давай, — он приглашающе показывает мальчишке на молочно-белый туман в ущелье, — сваливай. В любой момент. Не стоит благодарностей, только сочинение сначала мне напиши. Тот непонимающе смотрит на него. — Ты хочешь сдохнуть? Давай, всего один шаг и ты сдохнешь. Сбежишь отсюда. Сбежишь от боли, от тренировок, от других шкетов, которые тебя травят. Это ведь с тобой была та история месяц назад, после которой Шакала чуть не изгнали из Каэр Морхена? Мальчик кивает и прижимается крепче к крепостной стене, смотрит в молочную бездну. Весемир слышит его рваное дыхание и то, как начинает колотиться сердце. — Больше не будет боли, — он приближается и вкрадчиво шепчет на ухо, приобнимая за плечи, — больше не будет синяков и переломов. Больше никакой Мучильни и никаких наставников. Никаких криков из лаборатории, никаких ночных кошмаров. Это единственный путь, Сорен, единственный правильный путь, если ты действительно хочешь сбежать. Мелителе, ну и несёт же от этого пацана. Весемир всё равно приближается вплотную, так, что тёмные волнистые волосы щекочут нос, а губы почти прикасаются к уху. — Всего один шаг, Сорен. Ну? Мальчик сглатывает комок в горле и шевелится, пытаясь отодвинуться, смахнуть руку со своего плеча. Весемир резко сжимает руки вокруг него и подносит к пропасти. Он гораздо сильнее этого пацана и знает захват, в котором мелочь почти не может дёрнуться, только бестолково размахивать ногами. — Ну, хочешь сбежать? А? Хочешь сбежать? Я могу тебе помочь, отпустить, ну? Помочь? — Нееет! — верещит пацан, — Нееет, пожалуйста, отпусти! Весемир кидает его на землю. Детская грудная клетка тяжело вздымается, жёлтые глаза расширены от ужаса. Тонкие белые ноздри резко втягивают воздух, будто задыхаясь. — Ну, заплачь, — устало закатывает глаза Весемир. Слава Мелителе, это работает. Он не плачет. Хотя бы не плачет. Весемир устало садится рядом и хлопает его по бедру. Парня колотит крупная дрожь. — Смотри, пацан. Отсюда не сбежишь. Никогда до конца не сбежишь. Убежишь — будешь ренегатом, тебя прирежут в первом же городе. Или попадёшь к Котам. О них я пока знаю мало, но, судя по рассказам, обычно с ними ошиваются всякие отморозки вроде Шакала — не твой вариант. Парень перестаёт задыхаться, но всё ещё дрожит, глядя на Весемира круглыми глазами. Тот коротко приобнимает его, хлопая по плечу. — Ну, ну, успокойся. Твоя задачка, Сорен Ларитц, в том, чтобы признать, что твоя прошлая жизнь — она всё. Моя прошлая жизнь была дерьмом, поэтому я пришёл в Каэр Морхен сам. Твоя, судя по всему, нет. Но, как бы то ни было, после того, как тебя затащили в подвал и привязали к Унылому Альберту, любая прошлая жизнь — всё. Моя, твоя, хорошая, плохая. Хоть будь ты принцесса Цинтры. — И что делать? Голос у паренька абсолютно пустой, глухой, как колодец в пустыне. Весемир пожимает плечами. — Жить. Значит, план такой. С завтрашнего дня мы встречаемся, я договорюсь со всеми и найду тебя. Ты объясняешь мне историю и учишь Старшей Речи. Я учу тебя защищать себя. Не от чудовищ, от людей. Сомневаюсь, что ты сделаешь великие успехи, но точно так же я сомневаюсь, что когда-нибудь я выучу грёбаный змеиный язык. — Выучишь, — уверенно кивает Сорен. — Тогда делаем, — Весемир протягивает ему руку. Рукопожатие у мальца, конечно, сопливое, но на удивление цепкое. Он встаёт с холодного камня. Горный воздух по-прежнему свеж. Внизу по-прежнему клубится молочный туман. — Я рад, что мы договорились, Сорен Ларитц, — подмигивает ему Весемир и уходит. __________ В следующие несколько месяцев перед Сореном раскрывается целый мир. Старшие парни, раньше присутствовавшие в его жизни только в качестве декораций, оказываются совершенно обычными людьми. Прежде это была однородная ватага каких-то широкоплечих, пахнущих гормонами и потом мужиков. Они вечно говорили о чём-то своём, гордо и свободно вскинув головы, вдруг взрывались хохотом и немного задирали друг друга — в шутку, демонстрируя свою силу и чувство юмора. Малышня всегда держалась подальше от старших. Они всюду ходили с двумя мечами за спиной и ждали, когда их допустят до последнего Испытания. Войти в их круг считалось чем-то невозможным. И, как оказалось, ошиваться рядом с Весемиром означало полную неприкосновенность. В первый раз за много лет Сорен чувствовал себя счастливым. Поначалу он просто много спал, потому что кошмары больше не мучали его, а шакальи дружки перестали подсыпать в матрас перец. В столовой Весемир отбирал у него кашу и отдавал свои куски мяса — потом оказалось, что он уже давно сам охотится в лесах, добывая себе вдоволь кроликов и диких лесных голубей. В Каэр Морхене всё, что не было запрещено, было разрешено — да и кому бы пришло в голову запретить охотнику охотиться? Мышцы на плечах наливались силой, мясо нарастало на тощий подростковый костяк. В один прекрасный день Сорен победил своего партнёра по спаррингу — и это не было случайностью. А в другой день он встал до побудки и вышел на Мучильню раньше остальных. Сорен бежал легко, прыгая с кочки на кочку, по девственно чистому, выпавшему за ночь снегу. Его ноги хрустели по нежному и холодному пуху в голубых сумерках, оставляя первые следы. По ощущениям, Сорен пробежал гораздо быстрее, чем обычно. У озера он стянул с себя одежду, разбил лёд рукоятью меча и сиганул в обжигающую тёмную воду. Когда мальчишки его группы высыпали из леса, Сорен заканчивал разминку. — Звездочёт? — удивлённо хохотнул Шакал, — с вечера заблудился, что ли? Сорен вскинул голову, рассыпав капельки воды из волос. Бросил меч в надетую на голое тело перевязь, расправил плечи. Взял с земли рубашку, обвязал вокруг пояса и, не торопясь, будто бы на вечерней прогулке, прошёл мимо Шакала к дорожке, ведущей обратно в крепость. — Молодец, кто рано встаёт — тот проспавших не ждёт, — усмехнулся ведьмак Лех, сегодня сопровождавший детей на Мучильне, — иди да попроси у кухаря двойную порцию, да только бегом! Сорен обернулся через плечо и по губам его скользнула торжествующая улыбка. Шакал скрипнул зубами, но ничего не сказал — только раздосадованно потянул с себя рубаху. В уроках фехтования был свой ритм. Окрепшие мускулы держали меч уже увереннее, а после серии отжиманий Сорен с удивлением теперь чувствовал себя бодрее. Старшие парни поначалу игнорировали его, а потом начали махать ему рукой в коридорах. Он и сам с ними здоровался. Теперь он знал, что Вашек может организовать ходку в деревню и продаёт папиросы, Курт рассказывает лучшие байки, которыми заслушиваются даже взрослые ведьмаки, а Гаррис был сыном пекаря и именно он пёк те замечательные булочки с сушёной морошкой, что они все ели на Йуле. И, конечно, он был не прочь отложить пару десятков для друзей. Парни покрывали друг друга перед мастерами и сбегали иногда в деревню к девкам. Они всегда возвращались со щедрыми дарами и бутылками крепкой, выдержанной в дубовых бочках самогонки, которую все пили потом за стеной крепости у лабораторных лестниц, или на крыше за башней верховного чародея, или, в хорошую погоду, в уединённых уголках Мучильни. И в середине всего этого был Весемир. Смешливые глаза с шельмовскими искорками всегда лучились теплом при виде друзей. Он поминутно проводил рукой по коротко остриженным, но всё равно торчащим во все стороны волосам. В снегопад в них путались снежинки, быстро таявшие от жара тела. Весемир смешно морщил длинный прямой нос и всегда казался будто бы на голову выше остальных, хоть и не был самого большого роста. Возможно, дело было в том, как он держал спину — не как солдаты, а просто прямо, с чувством собственного достоинства и весёлой силы, так и сквозившей в каждом движении. Весемиру отвратительно давались языки и поэтому он постоянно шутил на их уроках. Хотя возможно, причинно-следственная связь была иной и он никак не мог выучить эльфийский из-за того, что вечно начинал шипеть. — Ess essea esstari! — часто он надвигался на Сорена из тёмного угла, жутко вращая глазами, изображая чародея-змееуста. Единственной фразой, которую ведьмачий талант выдавал абсолютно безо всякого акцента было очень экспрессивное «bloede dh’oine». Впрочем, прогресс всё же был. В какой-то переломный момент Весемир всё-таки самостоятельно выполнил задание мастера Эльгара и прочёл «Серпентион», повесть об эльфских твердынях и войне. После этого он несколько дней ходил задумчивый и вдруг начал глотать книги по истории одну за другой. — Ублюдки ебучие, — иногда приговаривал он, — как выйду на большак, моим лучшим грёбаным другом станет эльф. Я тебе клянусь, Сорен, буду дружить с длинноухим. Иногда они говорили об истории, но Весемир, кажется, воспринимал Сорена не как собеседника, а как говорящую книгу, и отмахивался от его комментариев. Потом они шли тренироваться — и спустя пару часов Сорен засыпал прямо на матах в тренировочном зале. Весемир был фехтовальщиком от бога. И учителем от бога — на что вечно брезгливо морщил нос и отмахивался. — Какой я тебе учитель, малой, — говорил он, — жизнь удалась, если в ней есть два «Д» и ни одно из них — не «дети». — А что за два «Д»? — Деньги и девки, малой, деньги и девки! Сорена в деревню пока не брали — Вашек наложил строгий запрет для всех, кто не получил ещё серебряный меч. Сорен едва сдал экзамен на стальной, но не особенно грустил. В середине его маленького мира был Весемир. Волк, который принял его в стаю. _________ Сорен ждал, когда сойдёт снег. Уже к концу марта образовались первые проталины на вершинах холмов, где пригревало неуверенное ещё, золотистое весеннее солнышко. Лёд на озере расцветился тёмными кругами промокшего снега, и свет всё чаще падал на жёлтую солому осоки, стеной выстроившуюся вокруг одного из берегов. Когда снег сойдёт совсем, будет очередной экзамен, после которого их начнут учить Знакам. Весемир уже показывал ему парочку и наставники об этом знали — Сорен выдавал слабенький, но уверенный Аард, а главное — использовал его в драках творчески. Сейчас он сидел на обрывистом берегу озера под соснами, на пожухлой прошлогодней траве, из которой лезли лысые зелёные веточки черники. Пахло смолой, прелой хвоей и подтаявшим снегом. Налетел ветерок и принёс топот тяжёлых звериных лап по лесной дорожке. Сорен встал и пригляделся. Вдалеке мелькнуло что-то белое. Белый Волк был большим псом, плодом греха белой пастушьей собаки и лесного волка. Крепкий, ушастый, ростом доходящий до середины бедра, пёс любил всех, но чаще всего ошивался рядом со старшими мальчишками. Откуда он взялся в Каэр Морхене, никто не помнил, но уже пару лет Белый Волк был собакой Весемира и всегда ходил за ним хвостом, иногда убегая вперёд, топоча мощными когтистыми лапами и вздымая вокруг себя клочья прелых листьев. Запахло псиной. Большой чёрный нос ткнулся в бедро, тут же на грудь и плечи навалились могучие лапы в комьях грязи. — Фу, Волк, нельзя, — Сорен оттолкнул его. Пёс подпрыгнул ещё раз, уселся, вывалив тяжёлый розовый язык, почесал за ухом лапой и рванул обратно — там, в конце дорожки, уже появился тот, кого он признавал своим вожаком. — Сдал? Весемир улыбнулся и потрепал Сорена по волосам. — Сдал, куда я денусь. Вот, смотри. Он расстегнул карман новенькой кожаной куртки в серебряных заклёпках, сунул туда руку. Что-то звякнуло. Весемир раскрыл ладонь перед Сореном. На ней тусклым блеском посверкивал серебряный медальон в виде оскаленной волчьей головы. Пёс, в ожидании лакомства усевшийся рядом, подпрыгнул и ткнул ладонь носом. Весемир поймал падающий медальон за тяжёлую цепочку и с усмешкой отпихнул пса ногой. Тот попробовал прыгнуть ещё. Парень и пёс завозились — Белый Волк пытался отобрать у хозяина большую сосновую палку, упираясь всеми четырьмя лапами в мягкую, пахнущую соснами землю, и резко дёргая на себя. Наконец, Весемир отпустил палку, и пёс, торжествующе вскинув голову, унёсся прочь. Не понял ещё, что игра окончена. Сорен стоял в стороне, чуть ошарашенный видом серебряной волчьей головы. Он ждал своего маленького экзамена, хотел показать Весемиру, что чего-то стоит, продемонстрировать наставникам, что его учили не зря. Он бегал быстрее, он дрался лучше и шайка Шакала, казалось, забыла о его существовании. Всё складывалось, как нельзя лучше. Весемир делал успехи в истории и уже говорил на Старшей Речи с жутким акцентом и грамматическими ошибками, но быстро. Совсем скоро, — думал Сорен, — будет весна. Совсем скоро вырастут травы и их всех отправят на сборку — большинство воспринимало это как каторгу, а Сорен любил. Белый Волк будет носиться меж кустов молодой крапивы, а потом, ночью, дату которой он уже рассчитал, он покажет Весемиру падающие звёзды. Грива Единорога появится в небе в середине апреля и до самого его конца они будут лежать где-нибудь на крыше и смотреть, как синюю бархатную темноту прошивают сияющие росчерки. Он опустился обратно на траву на краю обрыва. Снег сверкал на безмолвном ещё, закованном в лёд озере. Ветер шевелил пустую солому осоки. — Эй, что случилось, малой? Весемир сел рядом и потряс его за плечо. — Когда твоё Испытание? — дрожащим голосом спросил Сорен. Весемир убрал руку, почесал в затылке, привычным движением взъерошил волосы. — А, вот оно что. Бармин давал мне медальон и сказал, что я могу не дожидаться Беллетейна и отправиться к Гроту, когда посчитаю нужным. Ребята будут сдавать в Беллетейн, но снег сойдёт раньше. Варин, Деглан и Драгомир подтвердили, что я могу идти хоть завтра. — Завтра? — глаза Сорена округлились и он отшатнулся. Чёрт, он не думал, что Весемир уйдёт так скоро. Молодой ведьмак только усмехнулся. — Да зачем завтра? Как снег сойдёт. Я решил, что поеду с Лукой и Германом, они отправляются в Новиград через Вызиму. Потом, может, двину в Цинтру. Говорят, на Великий Путь ещё успею насмотреться. Сорен выдохнул и, повинуясь минутному порыву, обхватил его руками, уткнувшись щекой в отороченный волчьим мехом воротник куртки, а носом в низ шеи. Лоб ударился в поросший лёгкой щетиной подбородок. Он замер так, чувствуя чужое тепло. Волчий мех щекотал лицо. От куртки пахло кожей, травами и человеком. Чужая грудь ритмично поднималась и опускалась, и ему хотелось, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Весемир собачьим движением повёл плечом и легко оттолкнул мальчика. — Эй, малой, давай-ка без этих телячьих нежностей, — усмехнулся он, — я останусь до середины апреля, тогда точно сойдёт снег. Отметим все вместе, а с тобой мы ещё встретимся на Пути. Все мы встретимся на Пути. В голову Сорена пришла ещё одна мысль — ещё хуже, чем то, что Весемир уедет. — А ты не боишься Испытания? — спросил он предательски дрожащим голосом. — Пффф, — ведьмак закатил глаза, — ну, даёшь. Это же Старый Грот. Любой кметский мальчишка пройдёт мимо Грота. Это формальность. — Но каждый год кто-то умирает… — Потому что идиоты. Я-то не идиот. И ты не идиот. Ну, чаще всего. Сорен посмотрел на него ещё раз. Оглядел всего, избегая только лица — расслабленные, как обычно, плечи, тёплые руки, одна из них чешет за ухом блаженно развалившегося на черничнике белого пса. Два меча за спиной и — теперь Сорен знает, — где-то в кармане волчий медальон, который совсем скоро будет скалить серебряные зубы с широкой груди. Рука хлопнула его по спине. — Пошли домой, малой. Спасибо тебе за всё. Сорен снова обхватил его руками, задрал лицо наверх, заглядывая в глаза. Весемир рассмеялся. — Пошли-пошли. Волк, домой! Пёс с готовностью вскочил на ноги и белой стрелой унёсся вперёд. На обратном пути они больше не разговаривали. ___________ Снег всё равно растаял, хоть теперь Сорену и хотелось остановить его, заставить холодные ветры дуть с гор, заморозить долину Гвеннлех на веки вечные, как в детской сказке про Снежную Королеву, которую рассказывала няня ещё в прошлой жизни. Жизнь Каэр Морхена превратилась в весенний хаос. Дети всех возрастов готовились к экзаменам, которые наставники должны были успеть принять перед выходом на большак. Коридоры наполнились лошадиной сбруей, оружием, доспехами — всё это чинили, латали, чистили, натирали воском. Лошади радостно ржали, мотая головами на участившихся прогулках, копытили размокшие от стаявшего снега и не успевшие ещё зарасти свежей травой луга. Каждый день резали кур в преддверии выхода на Путь, перья летели по дворам и столовой, порой попадая в нос или приставая к одежде. Весемир мелькал в этой круговерти — но затирался среди многочисленных заданий, тренировок, ежедневной чистки лошадей. Он подходил к Сорену пару раз, но не чаще. Его друзья тоже подходили, но Сорену было всё равно. Конечно, Весемир сдал Испытание. Утром десятого апреля повесил на шею волчий медальон и ушёл в горы один, первый из своей группы. Вернулся вечером, по пояс в грязи, не использовав ни одного эликсира из перевязи — будто бы просто ходил прогуляться. Глаза на медальоне горели красно-бордовым цветом, как кровь или королевский бархат. И был праздник. Сорена звали тоже — Весемир даже затащил его на стол в середине зала, объявив многословную благодарность тому, кто сделал то, чего не смогли никакие наставники и чародеи — вбил в его глупую волчью голову Старшую Речь. Потом его качали на руках старшие парни, ещё только ожидавшие своего Испытания. Но почему-то одиночество и холод вставали в горле, проваливались вниз и собирались в большой комок в животе. Толпа ведьмаков в большом зале гремела, хохотала, звенели бутылки, пахло жареным оленьим мясом и тёмным элем. Сорен тихонько протиснулся к дверям и скрылся. Это был день, когда над Каэр Морхеном проходила Грива Единорога. Он так и не набрался смелости пригласить Весемира смотреть на звездопад — да и вряд ли ему это было интересно. Он прокрался вдоль стены к лестнице у лаборатории, вскарабкался по камням наверх и сел на коньке крыши, сжавшись в незаметный комок. Первая звезда прошила небо над Каэр Морхеном. Где-то внизу ревела бурлящая горная река. Сорен не знал, какое желание может загадать.