Огонь Негасимый

Каждое утро в одном из углов баржи курились дымки благовоний над маленьким переносным алтарём. Каждое утро отец Кацпер, похожий на прокурора высокий сухой человек с короткими седыми волосами и серыми же, проницательными глазами, ставил на палубу раскладной табурет, накрывал отрезом потасканного алого глазета, из которого торчали рваные золотые нитки, и читал короткую проповедь. На неё сходились почти все обитатели баржи, за исключением Сорена, молчаливого полуэльфа и пары матросов, приехавших издалека и скверно говоривших на Всеобщем. Остальные, включая чопорную даму, безбожно страдавшую от морской болезни на речной барже, ведьмака Савву и капитана, садились кружком и слушали проповедь — в основном, из любопытства. Иногда Савва задавал какие-то хитрые вопросы в своей неповторимой манере, вызывая взрыв смеха, на что отец Кацпер каждый раз находился, что ответить. Далее все желающие возжигали свои подношения и, пока по барже ползли ароматные сизые дымки, могли побеседовать со святым отцом. Аур всякий раз укладывал на алтарь облупившийся от времени позолоченный гребень. Покончив с ритуалом, женщины отправлялись кашеварить, моряки возвращались по местам, Аур развлекал детей, а ведьмак Савва, отец Кацпер и капитан садились вокруг ящика, заваривали чай и играли в шахматы, беседуя на философские темы. Сорен бесился от этого потрясающе. Все эти люди давали себя оболванивать, лить себе в уши яд. Ладно, Савва и капитан — и тот, и другой, были старыми пройдохами, а Савва, наверное, играл в шахматы ещё с самим Альзуром, — но Аур? С Ауром нужно было поговорить — и срочно. На приглашение поговорить вышеупомянутый Аур, в тот момент учивший визжащих от восторга детей делать сальто на тюки с сеном, улыбнулся и нахмурился одновременно, коротко переговорил с одной из женщин и пошёл с Сореном вдоль борта баржи. Когда они отошли достаточно далеко от остальных, Сорен поставил локти на ограждение, сгорбил спину и, глядя на то, как за кормой баржи остаётся на речной воде бурлящий след, начал разговор. — Объясни мне, как ты веришь во всю эту херню, — сказал он. Аур издал горлом хрюкающий звук, запустил сразу обе руки в волосы, взъерошил их, возведя очи к небу, затем спрятал в ладонях лицо. — Да, хорошенькое начало, — фыркнул он, — твоя вежливость, как всегда, не знает границ. — Давай начистоту, Аур, — голос Сорена был очень серьёзным. Похоже, он действительно намеревался сказать что-то важное. Аур перестал гримасничать и расслабленно встал рядом с Сореном, почти копируя его позу. — Давай, — сказал он просто. Синяя речная вода собиралась в буруны под лениво плывущей баржей. Они уже миновали Бан Глеан и теперь тащились по Понтару со скоростью раненой коровы. — Я сын звездочёта Аристарха Ларитца, — тяжело, будто перекатывая камни, начал свой рассказ Сорен, — мы с отцом и матерью жили в Новиграде, в Золотом Городе. Отец был членом Оксенфуртской Академии и Королевского Астрономического Общества. В какой-то момент он совершил ряд открытий, которые не понравились Ордену Розы и у него начали возникать проблемы. Отец не отрёкся от своих взглядов и многократно обнародовал их. У него отобрали все должности и титулы, урезали жалованье почти полностью. В один день его обвинили в ереси. В дом вломились рыцари Розы и арестовали его. Больше я его не видел. Его сожгли на костре. Моя мать сошла с ума. Меня отправили в монастырь, но по пути туда монах проиграл меня в карты ведьмаку. Установилось молчание. Аур смотрел на долину Понтара и речную воду. Сорен смотрел туда же. Оба избегали встречаться друг с другом взглядом. — Я понял, — сказал Аур непривычно серьёзно, но тут же пожал плечами, будто стряхивая с них ненужный вес, — где родился я, ты знаешь. Моя мать верила в Негасимый Огонь и мы с ней всегда ходили в храм. Когда мы были в пути, она всегда молилась и научила меня. Мама умерла и я каждый день говорю с Негасимым Огнём, потому что в нём и её душа тоже. Это…напоминает мне о ней. Сорен быстро глянул в сторону Аура и тут же отвернулся. Тот заметил и повернул голову, но ничего не сказал. — То есть, это для тебя просто память о матери? — Нет, Сорен, для меня это не просто память о матери. — Тогда что? Ты действительно веришь, что нужно сжигать на кострах учёных, чародеев, эльфов и тебя самого? — Я похож на человека, который в это верит? — Ты удивительно легко находишь общий язык с теми, кто в это верит. Аур прикрыл глаза и чуть заметно вздохнул. — Если ты об отце Кацпере и других пилигримах, то никто из них тоже в это не верит. Они просто идут пешком через весь Континент, останавливаясь в пристанищах, и надеются, что Пламя их очистит и подскажет путь. Они ничего не сжигают на кострах, кроме смолы, кусков коры и, может, морских галет. Орден Розы — издевательство над Огнём Негасимым. Это противоположность всему, что есть Огонь Негасимый. Сорен фыркнул и скривился. — И что же это такое? — спросил он с издёвкой. — Садись. Аур сел на пол среди мешков с картошкой, которые загрузили в Бан Глеане, и скрестил ноги. Сорен привесил зад на один из мешков, уперев локти в бёдра и глядя исподлобья. — Помнишь, я рассказывал тебе о своём наставнике? Сорен кивнул. Аур кивнул в ответ и продолжил. — В его жизни было…немало всяких скверных вещей. В какой-то день, ещё в замке Стигга, чародеи решили, что мутации всех детей в его группе не удались. И пустили их всех под хирургический нож. Никто не знает, как, но он выжил. Ты же слышал сказку про Пустого? — В Каэр Морхене, да. Это же просто сказка, нельзя выжить после такого. — Естественно, у него внутри есть все органы, — Аур пожал плечами, — но скажем так, они, похоже, не совсем в правильном порядке, поэтому он каждый день страдает от диких болей. Не важно. В любом случае, он выжил, и вывел других детей из замка. Огонь Негасимый — это то, что вело его. То, что говорило внутри, то, что позволило ему выжить и сделать это. — Скорее всего, это была просто ненависть, — фыркнул Сорен, — и желание выжить. — Огонь Негасимый принимает разные формы. Сорен втянул носом воздух, будто собирался что-то возразить, но покачал головой, давая Ауру знак продолжать. — У каждого человека есть что-то, что греет его внутри. Искра какая-то, что-то самое важное, на дне сердца. То, что ведёт его через всю жизнь, то, что каждый раз помогает подняться и идти дальше. То, что ты хочешь защищать и то, о чём думаешь, когда просыпаешься с утра. — Или уже нет, — глухо отозвался Сорен. — Есть, — Аур улыбнулся, — у всех есть. Ты не можешь это потерять. Даже если ты умираешь, то оно не исчезает, а становится частью Пламени. Самое ужасное знаешь, что? — Что? — То, что тогда, в Новиграде, люди не поняли своё Пламя и сожгли человека, Пламя которого было действительно негасимым. Ты сказал, что твой отец так и не отрёкся от того, во что верил. Это и есть Огонь Негасимый. То, что ведёт. То, что… — Остановись. Аур непонимающе посмотрел на Сорена. Тот сидел на мешке с картошкой, до боли сжав кулаки. Кожа на пальцах натянулась и побелела, на запястьях выступили синие вены. — Пожалуйста, больше никогда не связывай моего отца и этот засратый дурман для народа, — сказал он, цедя слова сквозь зубы, но всё ещё стараясь говорить вежливо, — моего отца убили те, кто верит в это ваше Пламя. И они убьют тебя без зазрения совести. Потому что у них её нет. Им будет насрать, что у тебя там внутри горит. — Что горит у тебя внутри, Сорен? В повисшей над палубой тишине снова стал слышен плеск речных волн. Вдалеке пели за работой женщины. Кто-то из матросов стучал, что-то заколачивая. С другой баржи донёсся гудок. Сорен открыл было рот, чтобы ответить, но тут же передумал, посмотрел растерянно на Аура, будто бы ища, за что зацепиться, покачал отрицательно головой. Затем встал и пошёл прочь, как обычно ссутулившись большой чёрной птицей и уперев взгляд в пол. — Приходи к нам вечером, — Аур сказал ему в спину. Сорен не оборачивался. __________ Брусок вжикал по старинному мечу, следуя за покрытой морщинами уверенной рукой в подвёрнутом рукаве. На чистой стали не было никаких рун, а форма клинка и гарда указывали на работу древних мастеров. — Таки глаза вас не обманывают, молодой человек, — сообщил Сорену старый Савва, — с тех пор, как я был вот таким дитём и делал весело ещё самому мастеру Талиесину, я ношу этот меч. — Мастеру Талиесину? — удивился Сорен, — он ведь был первым мастером фехтования в школе Грифона. Как он мог учить вас? Савва посмотрел на кромку меча, перевернул его и вжикнул камнем опять. — Ой вей, молодой человек, таки кого мастер Талиесин только не учил, — старик посмотрел вдаль ясными, янтарными глазами, от которых к вискам бежала сеть весёлых мимических морщин, — всех нас учил, да потом мастер Арнагад заморочил себе голову и увёл всех, кто до того варнякал. Такой потом из этого случился халоймес, я вам расскажу! Таки эту шикарную идею все хором подхватили и побежали по разным школам, и Ивар мастер, и Иван, потом ещё имя себе другое взял, Имад Асим. Мастер Эрланд долго держался, да тоже эту моду взял. Великие времена были, молодой человек, великие времена и великие люди! Сорен задумался и принялся считать. Если Савва был уже взрослым на момент распада Ордена Ведьмаков, то он родился до тысячного года от Сопряжения Сфер и ему было, как минимум, сто двадцать, а то и сто тридцать лет. — Мастер Савва, а в каком году вы родились? — спросил он. Старик махнул рукой. — Какие интересные вопросы вы задаёте, молодой человек. В девятьсот пятидесятом. В этом году сто восемьдесят лет мне стукнуло. — Да что вы говорите! — фраза сама вырвалась у Сорена, — Точно? Старик рассмеялся, глядя на него. — Да чтоб я так жил! Наконец, Савва остался удовлетворён остротой оружия, пару раз взмахнул мечом, со свистом рассекая воздух, и аккуратно убрал его в лежащие рядом ножны. — Кстати, о птичках, молодой человек. Таки ваш-то меч наточен шикарно? Дайте-ка мне потрогать его глазами. Сорен протянул ему меч. Савва зацокал языком, сокрушаясь, и принялся учить молодого ведьмака точить оружие правильно, ругаясь поминутно на качество. — Рунов-то, рунов понакорябали, а такой шмурдяк в сталь мешают! Шо на пристанях этих жлобьё сидит, шо в кузницах, на минуточку, специалисты! И гарда! О! Так, не гарда, а сплошной прибамбас! Сердитое шварканье точильным камнем по металлу прервалось. Савва отложил меч, вскочил со своего места и энергичными шагами двинулся к проходившему мимо Ауру. — И вы, молодой человек, тоже не морочьте мне голову, а таки давайте сюда своё оружие. Удивлённый, Аур поозирался по сторонам, встретился взглядом сначала с Сореном — тот, как обычно, стоял среди палубы с потерянным видом — а потом с Саввой, излучавшим яростную, деловитую энергию. Тогда он красивым движением достал из-за спины волнистый меч и с поклоном протянул старому ведьмаку. — Mawredd hathrawon (высокоуважаемый учитель), — сказал он. — Yn gyfford (вольно), — без акцента бросил Савва, не поднимая глаз от стали. Брови Аура слегка дёрнулись в удивлении — старый ведьмак ответил ему очень старой военной формулой. Сейчас говорили «Yn rhydd» или «Rhyddet» — уже лет пятьдесят, чтобы не вспоминать о временах восстания Аэлирэнн. Савва пробежал пальцами по сверкающим стальным волнам, тронул лезвие с обеих сторон, пару раз взмахнул оружием, проверив баланс. Цокнул языком. — Вот Гезрас, молодой шлемазл, таки научил шикарно, — твёрдая рука вернула меч. Аур с уважительным кивком взял его и вернул в ножны, — молодец, шкет. Двое молодых ведьмаков стояли рядом со старым, сосредоточенно буравя его золотыми взглядами. Тот плюхнулся обратно на свой ящик, где была расстелена овечья шкура, и посмотрел на них снизу вверх. — Спрашивается вопрос, молодые люди. Для какой такой радости мы наточили эти мечи? — Эээ… — протянул Сорен. — Оружие следует держать в чистоте! — отрапортовал Аур. Савва цыкнул. — Ты мне это брось тут фильдеперсничать, ifanc brentisiaid (юный ученик). Таки мечи мы наточили, по тому случаю, что через полдня упрёмся в интересное место другой барже у Флотзама и всё это наше счастье сползётся делать нам гешефт. И, раз уж вы, шкеты, здесь, откройте свои глаза и учитесь, как надо делать, чтоб потом не было мучительно стыдно. — Подождите, разве в Понтаре осталось ещё хоть что-то живое? — удивился Сорен, — при таком-то количестве ведьмаков… — О, ну как вам это нравится? — Савва развёл руками, — таки где этим шлемазлам дёргаться, если к ним все сами идут? Баржи под Флотзамом стоят по неделе, ожидают, пока наши таможенные специалисты разберутся во всём этом бардаке. А твари ползут на всех, кто их кормит, перегнувшись через борт, чтоб они все были здоровы. — Но ведьмачьи пристани… — Сорен не сдавался. Старый Савва вздохнул и выдержал паузу. Потом с досадой хлопнул себя по ноге, покачал головой и пристально посмотрел на молодого собрата по цеху. — Молодой человек, — медленно, с расстановкой, будто поясняя что-то душевнобольному, заговорил старый ведьмак, — таки где они есть, эти жлобы? Все эти шикарные специалисты сошли ещё в Бондаре. Деловару отыскать настоящего ведьмака для пути через границу — не фунт изюму. Для такого дела шукать начинают за полгода, а если кого нашли — держатся за него, как за золотой шекель! — Шекель?.. — переспросил Сорен. — Старая монета, — подсказал Аур, не сводя глаз с изрекающего мудрости старика. Тот кивнул. — Помяните, помяните, за шо я имею вам сказать, молодые люди. Уже к вечеру вода вокруг будет кипеть от этой ползучей шоблы. Жагницы всех мастей, гидры, эндриаги… — Эндриаги? В реке? — удивился Аур. — Ой вей, как эти обормоты по мусорным кучам скакают, заглядишься! Как посмотришь, будешь звать маму, чтоб родила тебя обратно! В этот момент капитан начал отдавать отрывистые команды зычным голосом. — Похоже, встаём, — Савва поднялся со своего ящика и вгляделся в даль. Впереди царил хаос — баржи всех размеров, плоты и торговые корабли пёрли вперёд и назад. По правую сторону, баржи, плывущие в Новиград пытались выстроиться в подобие очереди, в которую то и дело пытались влезть более юркие мелкие парусные суда, вызывая многочисленные коллизии и матерные крики. Плывущие из Новиграда наоборот, вовсю ставили паруса и неслись на свободу. Гребцы их с песнями налегали на вёсла, толкая многотонные суда против течения. Вода бурлила от движения, в воздухе висел гвалт, но пока что непохоже было, чтобы река кишела чудовищами. Со стороны берега донеслись вопли и конское ржание. Там двое ведьмаков пытались отбить колонну от двух эндриаг-воинов. Со стороны высохшей рощи неподалёку на них пёрло ещё несколько, но наперерез уже скакал ещё один ведьмак. — Специалисты, — сплюнул старый Савва, — вывели бы давно их мадамов — бед бы не знали. — Так гешефта не будет, — заметил следящий за каждым его движением Аур. Старик помрачнел. — Гешефт, молодой человек, — сказал он, — будет всегда. __________ Флотзам проходили в общей сложности тринадцать дней, ночи не дотянув до недели. Уже на исходе второго дня, когда они немного приблизились к границе, Сорен был готов взять обратно все свои слова о бездельи на Великом Пути. Безделье заканчивалось у Бондара — дальше был хаос. Лишний груз, спешно сбрасываемый капитанами за борт перед прохождением таможни, превращал реку вокруг границ в рай для всевозможных тварей. Жагницы пировали, иногда расходясь до такой степени, что пытались утащить скот и людей с барж с низкими бортами. Те, что побольше, таранили плоты и лёгкие суда в надежде на то, что те перевернутся. Крапауки и главоглазы тащили выловленное — и выловленных — из реки в свои убежища. В паре мест жили даже гидры. Эндриаги-воины выстраивались в живые мосты, пока бегущие по их спинам работницы тащили тонущие припасы. Савва, с нечеловеческой скоростью рубивший всех, кто пытался стащить что-либо с палубы, всегда находил время вставить остроумный комментарий. Из тех обрывков, что Сорен и Аур успевали уловить во всеобщем хаосе, становилось понятно, что гарпий в этом году почему-то нет и большое спасибо тому, кто, наконец, их вывел; не упомянутая в бестиарии адаптация эндриаг произошла относительно недавно, а сброс припасов официально запрещён, но пограничные баркасы не дураки соваться в этот ад и поэтому территория, поражённая всевозможной нечистью, с каждым годом всё увеличивается. Сорен никогда в жизни не видел столько смертей. Мастер Савва объективно был лучшим из лучших. На их барже не погиб никто, включая коз. По сравнению с мастерством старого ведьмака их учителя фехтования были малыми детьми — даже мастер Варин, лучший фехтовальщик Каэр Морхена. Сорен старался, как мог, но чаще всего лучшей его помощью было не мешать. Аур пытался копировать странные хлёсткие финты мастера Саввы, за что часто нарывался на взбучку — иногда у Кота не совсем получалось и старому мастеру приходилось за шкирку выдёргивать молодого ведьмака из-под чьих-нибудь когтей. — Сражайся, как тебя учили! — рявкал он поминутно, — мудрить будешь потом! И действительно, когда Аур сражался так, как научил его безумный полуэльф Гезрас, толку от него было куда больше. Но на других судах не было мастера Саввы. Худшим, что могло произойти на барже, была потеря всех ведьмаков. Их в окрестостях Флотзама могло работать и по десятку на большой барже с ценным грузом, но чаще всего капитанам удавалось найти и нанять хорошо, если одного. Ни единого часа не проходило, чтобы где-то кого-то не утащили — или хотя бы не попытались утащить. Очередь на границу ползла невыносимо медленно. Пассажиры на большинстве барж сидели в трюмах или импровизированных укрытиях из ящиков и тюков. Кто-то постоянно шептал молитвы. Где-то к концу второго дня люди переставали плакать и начинали неуверенно выходить на палубу по делам. К концу третьего самые храбрые начинали шутить. Через неделю в приграничной очереди, они, кажется, вовсе переставали бояться царящего вокруг хаоса, становились к нему глухи и меланхолично разглядывали толкающуюся в борт жагницу, уже зная, что конкретно эта тварь слишком мала для того, чтобы влезть на борт именно их баржи. Теперь Сорен, ожидавший криков и истерик на протяжение всех двух недель, понимал, что люди куда крепче, чем кажутся. Особенно поражали его пилигримы. Отец Кацпер исправно продолжал вытаскивать свою табуретку на палубу каждое утро и накрывал её потрёпанным куском глазета. Костерки подношений воскуривались, а проповеди становились ещё более пламенными. Святой отец пересыпал их шутками, вызывавшими улыбки на усталых и испуганных женских и детских лицах. Сорен не понимал, как этот человек это делал — но неволей проникся к нему уважением. Его слова помогали этим людям побеждать страх, заставляли улыбаться, когда вокруг царили смерть и хаос. Вечером седьмого дня Сорен проснулся от того, что кто-то рядом играл на лютне. Он проспал всего пару часов — всё же нельзя было существовать на одних эликсирах и холодной картошке. В укрытии, в уголке которого он заснул, завернувшись в свой неизменный чудовищный плащ, собрались пилигримы. Отец Кацпер держал на коленях лютню с погрызенным боком и перебирал её струны. Я не знаю любви, но я видел, как пламя дрожит на раскрытой руке. И закат, и восход — это лишь отпечаток ремней на горячем песке. Одиночество голых смоковниц и грозы с дождем — Все будет после. А пока мы идем. Сорен не знал этой песни. Женщины и дети слушали, как зачарованные. Слова падали с губ бронзовыми звуками прямо в душу — ведьмак почувствовал, как на руках и загривке встают волоски. Он зашевелился. Голос, золотой с бронзой, продолжал. Мы идем вдоль уюта и страха, что скрыты в пропорциях кровель и стен. Геометрия слова ломает симметрию плоскости рук и колен. А сомненье, и смерть, и сутаны над дымным костром — Все будет после. А пока мы идем. Ведьмак перевернулся, отодвигая плащ, и посмотрел на лицо отца Кацпера. Тот не замечал его, сосредоточенный на песне, в свете маленькой лампады, оранжевым светом очерчивавшей острые скулы, прорезавшие лоб глубокие морщины и выступающие на загорелых руках синие бугристые вены. Лиловые тени собирались в складках белых одежд. Сорен выпрямился и сел, начал собирать перевязь с эликсирами, переливая их из бутылочек в сумке. Никто по-прежнему не обращал на него внимания. Я не знаю любви, но я видел зрачок, где вода превращается в кровь. Только путнику может ударить в лицо пьяный ветеp с восточных холмов. А распахнутый свод и пророк с поседевшим виском — Все будет после. А пока мы идем. Кошачьи зрачки сузились и снова расширились. Сорен прервался на секунду, закручивая крышки пузырьков, и посмотрел на отца Кацпера. Тот как раз отложил в сторону лютню. Их взгляды на секунду встретились — растерянный жёлтый, ведьмачий, и человеческий — тёплый, полный идущей от веры уверенности. Отец Кацпер улыбнулся мягко и скромно, будто извиняясь. Сорен чуть приоткрыл губы, но тут же отвернулся, ставшим привычным движением запихнул в перевязь оставшиеся склянки и вышел из укрытия в прохладные вечерние сумерки. Там речная вода превращалась в кровь. Вдалеке, на соседней барже, блеснуло пламя чьего-то знака Игни. В борт стукнулось что-то небольшое — нет, это не опасно. — Ребят! Эндриаги! — крикнул Аур. Зараза. Старый Савва протопотал к тому борту, где молодой Кот пытался достать своим волнистым клинком тварь. Сорен достал из-за спины меч. «Всё будет после, — подумал он, — А пока мы идём.»