Огонь Негасимый

Новиград. Чёрт возьми, за пятнадцать лет он забыл, как пахнет этот город. Они причаливали долго — сначала тащились вдоль бесконечных ферм, деревянных домов и немногочисленных укреплений Застенья. Из цехов, вынесенных за крепостные стены по причине дешевизны земли, доносилось вжиканье и гул инстументов, грохот и перебивающий его деловитый покрик бригадиров. Постепенно эти картины начали сменяться каменными домами Пути Славы, где тёмные переулки чёрными туннелями ныряли вглубь района. На набережной кто-то пытался удить рыбу. Об борт пару раз лениво стукнулись жагницы — Аур было достал меч, но Савва остановил его мягким движением. — Местные разберутся, — сказал он, — в водицу эту я таки лезть вам не рекомендую, молодой человек. Водица и правда стала потрясающей, как только они миновали Застенье. Все отходы с ферм и скотобоен, мусор из мануфактур и помои простых горожан сливались в реку. Некоторых женщин затошнило. Сорену подумалось, что его спасли только мутации, позволявшие удерживать в себе еду гораздо эффективнее, чем это получалось у простых смертных. Наконец, начались доки, и баржа, кажется, вообще замерла. Пока они ожидали очереди на швартовку, старый Савва раздавал последние наставления. Он так до конца и не расстался со своим недоверчивым отношением к Ауру, «ученику молодого шлемазла Гезраса», но эти его чувства меркли по сравнению с озабоченностью будущим Сорена. Савва пришёл в ужас от того, как Сорен двигался и владел мечом, много и цветисто сетовал на то, во что превратился Орден Ведьмаков и на то, сколько невинных жизней губят, делая из детей сапожников, пастухов и писарей «бес разбери, что». В этом плане Сорен был с ним, безусловно, согласен, но Савва, похоже, твёрдо решил взяться за его обучение. К величайшему своему сожалению, старый ведьмак должен был отправиться в долгий рейс на Скеллиге, с заходом в порты Нильфгаарда, Цинтры и Цидариса на обратном пути, поэтому строго наказал Сорену и Ауру держаться вместе и даже дал контакты своей знакомой в Пути Славы, у которой была свободная комната на долгий срок за небольшую плату. Сорену отчаянно хотелось вымотаться с этой баржи и никогда больше не видеть всех этих людей. Пилигримы чадили своими курильницами и гнусавили песнопения об огненной благодати. Савва считал, что его, Сорена, первоочередной задачей было стать хорошим ведьмаком. Аур… После того знаменательного разговора о религии, они больше не говорили, обмениваясь только малозначительными фразами. После ужасов границы, сплотивших между собой всех на барже, включая Сорена, молчаливого полуэльфа и пилигримов, их отношения слегка потеплели, но Сорен пресекал любые попытки Аура залезть ему в душу. Тот, похоже, не сильно огорчался, всё больше времени проводя в обществе отца Кацпера и порой Саввы. Они о чём-то говорили по вечерам — Аур пламенно тряс гривой бронзовых волос, ронял лицо в раскрытые ладони и что-то очень оживлённо шептал. Старый Савва то вскидывал брови, то хмурился, отчего лоб его прочерчивали глубокие каньоны морщин, и говорил явно мало, по делу. Отставив обычные свои шутки, он серьёзно втолковывал Ауру какую-то простую истину, повторяя её несчётные количества раз, но, судя по реакции молодого ведьмака, тот то ли не верил, то ли не хотел верить. Сорен никогда не слышал этих разговоров. Они говорили слишком тихо, а когда он пару раз пытался подойти ближе и подслушать, старик глядел так яростно, что казалось, пройди Сорен ещё пару шагов, и доски палубы под ним загорятся. В конечном итоге, он пошёл с Ауром по адресу в Пути Славы только потому, что Савва проводил их обоих до самой границы доков и уговорил хотя бы посмотреть на дом. Была середина июля. Влажная, вонючая жара, наполненная запахами опилок, всевозможной продукции и человечьего дерьма висела над улицами. В окнах на подоконниках первой таверны на границе доков пламенели пятна раскидистых гераней. Послеполуденное солнце падало на стены домов полосами и пятнами, дробилось на тысячи маленьких бегучих теней, проходя через кроны деревьев, и звонко играло в лужах на влажной брусчатке. Аур натянул свою самую беззаботную улыбку, как свежевыстиранную рубаху, и ходил по городу, восторженно озираясь и поминутно спрашивая у всех дорогу. Разношёрстная толпа обтекала их, не обращая никакого внимания на ещё двоих ведьмаков. Сорен следовал за ним тёмной нахохлившейся птицей, поднимая пыль полами плаща и отбивая у окружающих всякую охоту к ним приближаться. Наконец, они свернули на нужную улицу и, пройдя по ней немного вглубь, оказались у дома. Что ж, Сорену сразу стало понятно, почему жильё стоило так дёшево и почему его нужно было рекомендовать насколько напористо, что у жертвы не оставалось выбора, кроме как пойти и хотя бы посмотреть. Весь этот дом производил впечатление старого, латаного-перелатаного комода, который собрали из дверец и ящиков всего ряда продукции какой-то мебельной фабрики. Он нависал над улочкой пристроенными галереями и балконами, делая её ещё уже. Везде сушилось бельё — на этих балконах, на верёвках, натянутых между домами, на хитроумных системах из блоков. Хлопающие на ветру белые простыни, детские портки, бабские обширные панталоны, какое-то неопознаваемое тряпьё, связанные крючком из обрезков половики — все они добавляли цвета и хаоса в какофонию пристроек, дверей, балкончиков, арочек и галерей с колоннами из гипса. На узенькой улочке играли дети — катали палкой обод от небольшой бочки. За ними бегала пара котят. В тени, на засаленном половике у входа, дрых жирный жёлтый пёс. Несколько мужчин, укрывшись в тень за палатками с овощами и фруктами, играли в шахматы и курили дешёвые папиросы. По одну сторону от тёмного провала входа в дом продавались овощи и фрукты. Над лавками свисала с балкона потрясающая армада цветочных горшков, сделанных из чего попало, включая старые сапоги и банки из-под табака. По другую сторону покачивалась вывеска сапожника и солнце било в пыльную полупустую витрину — похоже, лавка была заброшена или полузаброшена. На пороге её сидел пропитый, загорелый до черноты тощий мужичонка с пустым взглядом и тупо смотрел на умывающегося облезлого кота. Аур уверенно подошёл к мужикам из овощной лавки. Один из них покивал и показал на подъезд. — Мона! Мооонааа! — заорал он. Из распахнутого окна среди цветочных горшков вынырнула голова бабищи в очках и крупных грязно-русых кудрях. — А? — гаркнула бабища. — Квартирантов Савва тебе привёл, — ответил мужик. Бабища оглядела их с высоты. — Погодьте, щас спущуся, — ответила она. Аур вошёл в подъезд. Здесь было прохладно, пахло забродившими ягодами, кошками, папиросами и квашеной капустой. Жирный жёлтый пёс поднял голову и застучал по пыли хвостом. Наверху хлопнула дверь. По лестнице зашаркали тяжёлые шаги, донеслось пыхтящее дыхание толстого человека. — Тётя Мона, — представилась квартирная хозяйка, останавливаясь перед ними и тяжело дыша. Одета она была в льняной цветастый халат, перехваченный поясом, пахнущий едой передник и домашние тапки. Руки у тёти Моны были полные, белые, и сейчас с них ещё стекали капельки не до конца вытертой воды. Пахло от неё рыбными котлетами, какими-то дешёвыми духами и серной мазью. — Аур, — с улыбкой поклонился Кот. — Сорен, — кивнул Волк без поклона. Тётя Мона быстро оглядела их с головы до пят и пришла к некоему заключению. — Ведьмари? С этим проблем нет, только кишки эти ваши и мёртвые головы на фатеру не тащить, после заказов в бани ходить, ну и по ночам не балаганить. Удовлетворившись выданной инструкцией, квартирная хозяйка пригладила буйные кудри, тряхнула вторым подбородком и хмыкнула. — Ну, по возможности. Пойдёмте, покажу вам фатеру. Они поднялись по лестнице на третий этаж. Сорен понял с первого взгляда, что жить тут не хочет. Любопытные тёмные глаза маленьких детишек выглядывали из щёлки в хозяйкиной двери. По мере того, как они приближались к верхним этажам, в букете запахов стали преобладать рыбные котлеты и голубиный помёт, но главные ноты капусты и браги не теряли позиций. По каменной лестнице пробежал таракан. — У, холера, — выругалась тётя Мона, ловко раздавив его тапком, — проходите. Она лязгнула ключом в замке и распахнула окрашенную масляной краской зелёную дверь. «Фатера» состояла из крошечной прихожей, большой комнаты и огромной галереи, тянувшейся вдоль всего дома. Солнце било в окна, подсвечивая столбы пыли, стоявшей над хаосом старой мебели и каких-то тряпок. На окнах висели выцветшие занавески с оранжево-бурыми подсолнухами. В тёмном углу, рядом с двумя большими платяными шкафами, стояла единственная перекосившаяся кровать с подломившейся ножкой. В сервантах с пыльными стёклами стояла всякая всячина — связки превратившихся в труху трав, старый-престарый букет роз, детские поделки из шишек, изящные фарфоровые чашечки, пара флаконов от духов. Стену рядом с часами-ходиками венчал ежегодно издаваемый типографией иерарха лунный календарь за позапрошлый год. Пожелтевшая от времени дешёвая бумага содержала ценную информацию о том, когда сеять какие культуры, и молитвы Великому Пламени на каждый день. Аур с деловитостью и непринуждённостью кошки прокрался по дощатому полу между гор всевозможного барахла на галерею, оставив Сорена беседовать с пахнущей рыбными котлетами квартирной хозяйкой. Ни квартира, ни хозяйка, ни сложившаяся ситуация Сорену не нравились. — Кровать-то сломана, — заметил он, чтобы сказать хоть что-то. — Так это, матрац принесу, — заверила его тётя Мона, — смотри, места сколько, все мебеля на месте, шо тут старые жильцы оставили — не знаю, шо поломано — можно и вынести, можно сремонтировать, да продать. Сорен хмыкнул. — А соседи что? — Соседки у вас Жанка с Марийкой, озорные девчонки, молодцы, а другая комната пустая стоит, там барахло всякое. На втором этаже я живу с детьми и студентик один снимает, учит физику-шмизику какую-то, хороший паренёк, тихий. И Богдан, конечно, Богдан на пивзаводе местном работает. На первом этаже тоже мужики живут, Давид и Кашка, фрухты-овощи торгуют, у одного жена померла, а второй бобылём всё жил, вместе лавку и открыли. — А сапожник? Тётка поджала губы и махнула крупной рукой с белыми пальцами. — Пьёт, пройдоха. Лука его звать. Доля в доме его по докУментам, да он дома не ночует даже часто, по канавам валяется. Сгинет к псам, будут за эту долю судилища. Аур, тем временем, вынырнул из-за горы хлама с улыбкой до ушей и потрясающе счастливым видом, словно о лучшем варианте жилья и мечтать было невозможно. — Мы берём, — сказал он уверенно, — по оплате сорок пять крон? — Пятьдесят, — отрезала хозяйка. — Савва сказал сорок пять для нашего человека, — Аур улыбнулся и прикоснулся кончиком пальца к носу. Тётя Мона всплеснула руками, закатила глаза и тут же улыбнулась. — Ну шо с тобой таким будешь делать, — сказала она тепло, — таки два хороших человека всегда смогут договориться. Есть у меня для тебя предложение, но всё зависит только от тебя. Она заговорщически наклонилась к молодому ведьмаку. — Сорок, если умеешь готовить. — Великолепная мадам, — напыщенно отозвался Аур, — я приготовлю вам такой плов, какого не готовят в Новиграде. Я ещё и могу посидеть с вашими прелестными детьми — тридцать? — Ух, шлемазл! По рукам! — Погоди, Аур, можно тебя на секундочку? Кот растерянно оглянулся на Сорена. Улыбка медленно сползла с его лица. — Прошу сердечно нас извинить, мадам. Сорен оттащил его на галерею, неловко толкаясь среди местного бардака и свернув вешалку для шляп, которую Аур тут же поймал. На галерее было просторнее — тут имелась кладовка, в углу стоял умывальник с тазом, книжные полки почему-то лепились вдоль стены и старые книги и брошюры на них давно размокли. На сколоченном из фанеры неопрятном столе стоял чахлый цветок в глиняном горшке с отколотым краем. — Может, всё-таки поищем ещё? Мне не нравится это место, — заявил Сорен. — Да ты больной на всю голову! — потрясённо прошипел Аур, — ты посмотри на эту галерею! Я лично поставлю раскладушку вот прямо там и буду спать. Здесь близко до всего, здесь живут замечательные люди и, честно скажу, я влюбился в этот дом, едва его увидел. Сорен уставился на него не менее потрясённый. — Ты положительно двинулся, котяра. На всю голову. Это же помойка! — Что-о-о, да сам ты помойка! — Кот явно собирался защищать то, что только что стало ему дорого, — дай этому месту шанс, я тебе отвечаю, что будет шикарно! Кровать я тебе мигом подлатаю, если сам не умеешь. И девчонки в соседках… На лице его застыло мечтательное выражение. — Представь, вечер. Нет, августовская ночь, на небе видны звёзды. Мы сидим за этим вот столом. Две прекрасные дамы сидят тут же, одна на коленях у меня, другая у тебя. На столе букет золотарника и календулы. Мы пьём чай с лимоном и ромом, а звёзды, звёзды падают прямо на крыши, сыплются с небес!.. — Чудесно, — Сорен закатил глаза, — пиздец. Ты даже не видел ещё этих прекрасных дам. Что, если они такие же, как тётя Мона? — Тётя Мона шикарная, — отрезал Аур, — неужто ты не почуял чарующий аромат рыбных котлет? — Почувствовал, и поэтому… Сорен помедлил. Аур испытующе заглянул ему в глаза и улыбнулся. — Ну? Ну, ну, ну? Давай, волчара, соглашайся. — Хер с тобой, — он махнул рукой, — пусть будет. Вдруг Аур притянул его к себе, взял в захват, звонко поцеловал в висок и потрепал по волосам, после чего, сопровождаемый возмущёнными воплями, полетел договариваться с квартирной хозяйкой. Сорен распрямился, недовольно приглаживая волосы и оправляя одежду. Снова оглядел раздрай на галерее. К чёрту. Не всё ли равно, где он не будет жить? ___________ Что есть власть над народом и почему он, народ, попранный в правах, униженный и оскорблённый, задавленный налогами, всё же принимает эту власть? Почему не восстаёт? Что есть религия, как не власть над духом человеческим и его разумом? Власть, отданная в руки иерархов, епископов и святых отцов добровольно, со смиренным поклоном и молитвой за здравие? Человек, существо несовершенное, но значительно превзошедшее своих эволюционных предшественников, наделено разумом. Звери, живущие в лесу, пожирающие друг друга и прячущиеся от дождя в норах, не отдают себе отчёта в том, какова их жизнь. Собака, избитая хозяином, знает лишь здесь и сейчас, не умея понять, за что была бита и что завтра тот же хозяин выставит перед ней миску каши. У собаки нет и не может быть религии, единственный её бог — это момент, голод или сытость, холод или тепло, нагайка в руке или мясная кость. Люди, в отличие от собак и прочих тварей, наделены разумом. Разум, слепящее белое пламя, разрезающее мрак невежества, вывел их из пещер, одел сначала в шкуры, а затем в шерсть и лён, дал им хлеб и вино, вырвал из цепких когтей холода и болезни. Но почему же, едва обретя этот свет, люди дают власть над ним религии? Любая власть есть порядок, и чем порядок жёстче, тем безопаснее кажется власть. Вот тащат на плаху упирающегося вора, укравшего кошелёк у купца. Власть отрубит ему руку. «Правильно, — думают другие купцы, — теперь вор не украдёт этой рукой.» Чем более похож на дикий лес мир, чем больше опасностей на каждом шагу, тем больше люди стремятся к безопасной гавани правопорядка. Возможно, другой бы была власть в мире, где нет холерных бараков, где по улицам среди бела дня не шныряют чумные крысы, а бандитские ганзы не обирают путников до гроша, после убив от досады на скудную добычу и оставив истекать кровью в дорожной пыли. Возможно, в мире, где вдоль дорог не бредут с сумой никому не нужные костлявые дети с раздутыми от голода животами, правосудие бы просто забирало преступников из общества и сажало в тюрьмы. Смертная казнь, если бы и присутствовала ещё в таком обществе, была бы гуманной и быстрой, и люди воспринимали бы её как нечто ужасающее, а не как внушающее чувство безопасности зрелище. Впрочем, рассуждая о многозубой машине власти, огненными колёсами проходящейся по обществу во имя самой себя, в хоре молящих о безопасности и пощаде, Сорен сомневался, что подобный мир когда-нибудь сможет существовать. Возможно, власть придумает другие угрозы, другие источники страха и ненависти, чтобы существовать и процветать дальше. Гезрас из Лейды, наставник безумного проповедника и пройдохи Аура, говорил, что власть может объединять людей лишь ненавистью. И, чтобы есть досыта, она должна эту ненависть подпитывать, кормить в людях страхи и самостоятельно низводить часть этого общества до состояния зверей. Сорен и его отец были обращены в зверей. Отец, признанный еретиком, был сожжён на костре — во имя Негасимого Пламени и безопасности горожан. Сорен был превращён в настоящего зверя — и он подозревал, что чувства его выжжены не столько эликсирами, сколько обществом и болью, обрушившейся на него, когда пали стены созданного отцом безопасного мира. Зверь ходил по улицам и с ним мирились. Пока он не переходил какую-нибудь черту. Пока он не становился удобной целью для того, чтобы сплотить народ. Пока у него на шее был медальон и кто-то мог поручиться за его верность тем, кто и обратил его в зверя. Он не испытывал зазрения совести, когда взял из вещей Аура мешок с оставшимися деньгами — там оказалось пятнадцать крон — и покинул дом номер пять на Виноградной улице. В Застенье, в общежитии между бумажной мануфактурой и кожевенным цехом, за койку брали по тридцати пфеннигов в сутки, следовательно, на две кроны он мог жить там семь дней. Общежитие было просто большим, кишащим вшами, клопами и блохами бараком с двухъярусными лавками без матрасов — можно было купить свой за две кроны или просто укрываться засаленным плащом. Это было похоже на скотный двор или, быть может, ад — люди кашляли, храпели, харкали, тут же спали и ели, тут же зачастую блевали и сюда же притаскивали самых дешёвых проституток — старых, больных, покрытых язвами и в дупель пьяных. Миска супа стоила пять пфеннигов. Булка хлеба — десять. Сорен уже давно не чувствовал вкуса еды. Ему было всё равно. По ночам порой можно было приработать — на разгрузке телег платили по десять-пятнадцать пфеннигов в час, но желающие выстраивались в очередь и большинство хозяев опасались брать ведьмаков. Учитывая действующий по всем Королевствам запрет на любую деятельность, кроме непосредственно ведьмачьей, можно было схлопотать нехилый штраф, наняв такого работничка — ну, кроме того, что с работничка, скорее всего, сорвали бы медальон и предали суду. Королевства ревностно оберегали своих цепных зверей. Сорен даже не пытался искать ведьмачью работу. Большую часть времени он ходил по городу, глубоко надвинув капюшон на глаза. Мечи постоянно висели на спине грузом, как тысячетонный камень, который он был обречён вечно вкатывать на гору, и он не смел их снять и где-нибудь спрятать. Что, если стражник попросит предъявить медальон? Что, если кто-то спросит, где его мечи? Он ходил по городу, останавливаясь у казарм рыцарей Розы, у храмов Негасимого Пламени, слушал порой проповеди жрецов. Пару раз Сорен ходил на казни еретиков, прислушиваясь к вынесению приговоров, к именам доносителей и исполнителей, к звучным прозвищам рыцарей, доблестно арестовавших очередного полуэльфа, низушка или простого горожанина. Ни одно из них не отзывалось в памяти. Это было тщетно. Он не помнил ни имён, ни лиц, ни должностей. В воспоминаниях пятнадцатилетней давности остались лишь жуткий грохот доспехов и топот стальных сапог, запахи ладана, пламени и смерти, внезапная вонь улиц и серость бумаги, той самой роковой бумаги на которой был написан приговор. Имело ли это значение? Кто повинен был в смерти отца? Рыцари, арестовывавшие еретиков, дробившие им кости и цепко державшие за напряжённые в ужасе плечи? Палачи, выворчивавшие суставы в тёмных казематах? Инквизиторы, бесстрастно продолжавшие свои допросы, пока названный ими еретиком бился в агонии, в диком крике разевая красноту рта, тоже превращаясь в зверя? Все они были виновны. Но Сорен знал, что у него будет шанс только на один удар, вслед за которым он пополнит армию мучеников, армию погибших за то, что отделило людей от зверей, вывело их из пещер и одело в шерсть и лён — армию мучеников Разума. Многозубая ревущая машина продолжала работать, продолжала ежедневно перемалывать собой людей и во главе её стоял Зверь. Во главе стоял иерарх. Имена рыцарей, убивших отца, скрывались за чередой лет, таяли и затирались среди других имён. Простые смертные не имели доступа к архивам — да и никто не дал бы к ним доступа грязному бродяге в драном плаще, по которому ползали вши и скакали блохи. Система давала им неуязвимость. Но иерарх, тот стержень, что держал на себе этот чудовищный механизм, каждый день выходил на балкон кафедрального собора. Он осенял толпу своей святой десницей, стоя на высоченной, украшенной елью и остролистом платформе во время парада на Йуле. Он думал, что неуязвим. Вера и животная тяга людей к безопасности защищали его. Но был ли он по-настоящему неуязвим?