Огонь Негасимый

Августовский воздух у корчмы «Под Берёзкой» был пронзительно свеж. Ветерок развеял крепкую вонь города и сейчас пахло влажной после проливного дождя землёй — раскатанная грязь блестела на золотистом солнышке, а поверхность чистых холодных луж рябила от золотистых берёзовых семян, летящих вниз. Они летели, летели и летели, кувыркаясь в лучах золотого предвечерья, опускались на влажные от дождя деревянные столы и бочки, и казалось, что посмотри на пронизанный золотинками свет достаточно долго — и он пройдёт через тебя, непременно вышибет дух и не оставит ничего, кроме прохладного августовского ветра. На заборе, об который мерно бились зелёные ветки берёзы, заливалась трелями мелкая птичка. — А вы говорили, господа, что таким видом нас за версту от корчмы не пустят! — с наслаждением потягивая пиво, сказал бородатый и лысый, как коленка, краснолюд, по грудь заляпанный жирной грязью. — Я не говорил, — отозвался молодой ведьмак. Носил он роскошную широкополую шляпу и был уделан грязью до той же высоты, что и краснолюд. Плащ и сапоги ведьмака были все в намертво прицепившихся мелких зелёных репьях, будто он продирался через какие-то заросли. Их было четверо — четверо насквозь мокрых и покрытых грязью друзей сидели в пустынном пивном дворике и пили пиво. Ведьмак в шляпе с полями сидел на столе, за которым расположился человек, одетый в щёгольский плащ и бархатный берет с пером. Человек был неопределённого возраста и относился к тому типажу, что даже в пятьдесят выглядит на восемнадцать. На бочках в паре шагов от них восседал лысый краснолюд с огненно-рыжей бородой — кроме бороды обладал он цепким взглядом и внушительной сумкой на поясе. Тут же к забору прислонился высокий эльф — изящный, с длинными золотыми волосами, одетый в кожаный плащ, наводящий на мысли то ли о вампирах, то ли об охотниках на них. — Доброе вышло приключение, — сказал Весемир, допив пиво, и хлопнул кружкой по столу. — Да, неплохо, — согласился вечно молодой модник напротив него, — но слушай, ты говоришь, что тебе насрать на цыган. Я ненавижу грёбаных цыган. Ходят вечно, попрошайничают, лошадей уводят, цирки их эти долбаные… — Ну, поехали, — вздохнул краснолюд. — Давит, ты уже заебал со своими цыганами, — Весемир выразительно посмотрел на друга. Тот сделал вид, что не заметил. — Я недавно читал исследование одного оксенфуртского учёного-френолога, — задумчиво вставил эльф, — что объём мозга у цыган похож на объём мозга у женщин, а следовательно, они не могут обладать достаточно высокими когнитивными способностями. Они просто не способны социализироваться и живут разбоем. — Кто, цыгане или женщины? — иронично уточнил краснолюд. Весемир улыбнулся и фыркнул. — Да, они определились, кто разбоем-то живёт? Это важно! — А городскую управу снова продавили и они отвели этим конокрадам кусок в Застенье, где они могут строиться! — не унимался Давит. Краснолюд устало посмотрел на эльфа. — Фил, давай лучше в гвинт, а? — Здесь стол мокрый, — ответил тот, — и грязный. Все они привыкли не спорить — Фил торговал картами для гвинта, каждая из которых была произведением искусства, и играл только на чистых поверхностях, на которые набрасывал чистую льняную салфетку. — Давайте в бани! — ведьмак, уже допивший своё пиво, решил сдвинуть компанию с места. — Лучше к проституткам! — запротестовал эльф. — Да ну их нахуй, — краснолюд отмахнулся, — я только триппер вылечил. — Пха! — чихнул ведьмак, с чувством превосходства глядя другу в глаза. Краснолюд соскочил с бочки, схватил ведьмака за воротник и в шутку попытался залить ему за шиворот отстатки пива. Завязалась потасовка. — Господа, спокойно! — подал голос щёголь Давит, — в моём заведении все девочки чистые! Весемир со смехом выпутался из хватки краснолюда, сорвавшего с него шляпу и по-волчьи усмехнулся, глядя сквозь упавшие на глаза растрёпанные чёрные волосы. — И цыганок, небось, нет, да, Давит? Все рассмеялись. На улице появлялись первые люди, спрятавшиеся от ливня. Друзья оставили кружки на столе и отправились к коновязи, где стояли их лошади — похожая на игрушечку туссентская чистокровная Давита, кряжистый рабочий конёк краснолюда и очень выносливая рябая коняга Весемира, в родословной которой побывали, наверное, все лошади Континента. У Фила своей лошади не было, поэтому он ездил то с Георгом — краснолюдом, — то с Весемиром. На туссентскую чистокровную Давит его не пускал. Ведьмак доверил эльфу вывести своё чудо стихийного коневодства, купленное прошлым летом у цыган, а сам отошёл за берёзу. Уже возвращаясь обратно, он заметил сидящего рядом с сеновалом хмурого паренька с обритой по-скеллигски головой. Тот испытующе буравил его жёлтыми глазами. Весемир прищурился. — Это…подожди, я ж знаю тебя! — вдруг понял ведьмак, радостно расплываясь в улыбке, — ты ж звездочёт! Звездочёт? Это ведь ты? Парень вздрогнул и улыбнулся в ответ — как-то скромно и неуверенно, будто извиняясь. — Да, — хрипло сказал он, — рад тебя видеть. Весемир подошёл к нему, подал руку для пожатия, потянул на себя, поднимая старого знакомого на ноги, крепко хлопнул по плечу. Плащ его был чудовищным; на общем фоне неприятных запахов возвышался крепкий дух эликсира против вшей и блох. Впрочем, покрытый с головы до пят грязью и репьями Весемир был не лучше. Они вчетвером недавно выбрались из заброшенного дома с привидениями, на который он взял заказ. Мало ли, чем занимался бывший однокашник? — Я ж тебе говорил, что встретимся на Пути, ну? — сказал Весемир. Звездочёт оказался на полголовы выше — это было непривычно. Выглядел он, конечно, грозно, но эта растерянность, ссутуленные плечи, грязный плащ…всё то же, что в Каэр Морхене. Не узнать звездочёта было невозможно. Весемир глянул ему на грудь. Медальона не было — наверное, прятал под одеждой? Его собственный медальон, конечно, гордо висел на груди. Местами волчья голова была заляпана грязью, но кроваво-красные бусинки глаз горели негасимым огнём. — Ну, показывай медальон! Что, и тебя не сожрал старый Грот? А помнишь, ты за меня боялся? Звездочёт неловко улыбнулся и полез за пазуху. Серебряная подвеска вынырнула на свет — глаза у неё были чёрные. Цвета пустоты. Почему-то это завораживало и пугало одновременно. Весемир почувствовал, как на руках под одеждой слегка встают волоски. — Ого, — сказал он, — ни у кого такого цвета не видел. Ну, пошли, расскажешь, что с тобой приключалось! Размашистым шагом Весемир двинулся обратно. Звездочёт пошёл за ним, как коза на верёвке. — Весемир? — А? — он обернулся. — Почему ты не приезжал в Каэр Морхен? На лице Весемира отразилась напряжённая работа мысли. Он запустил обе руки в карманы, посмотрел наверх из-под полей шляпы. — Как же, приезжал, — хмурясь и что-то припоминая, отозвался Весемир, — вот в прошлом году был. — Нет, раньше. — Да что там делать было? Вот ты разве приезжал? Сколько ты на большаке, три года уже? — Пять. — И ты возвращался? Звездочёт поджал губы и почесал щетинистый подбородок. — Нет, — ответил он, наконец, — нет, не возвращался. От парня несло каким-то отчаянием, растерянностью и пыльным мешком. Будто бы он только что проснулся и осознал что-то очень неприятное. Весемир приобнял его за плечо. — Пошли, я тебя познакомлю с ребятами. Пошли-пошли, ты что-то смурной какой-то. Друзья уже ждали, держа коней под уздцы, готовые двинуться в путь. — Вот, — сказал Весемир, — это Георг-краснолюд, он торгует лошадьми и ещё всякой всячиной, каждый раз по-разному. Это Фил, хрен знает, чем он занимается, торгует картами для гвинта, но любим мы его не за это. И Давит, владелец одного из лучших борделей этого города и известный бард. Все обменялись рукопожатиями. — Сорен Ларитц, — лаконично представился звездочёт. Фил странно на него посмотрел. — Ларитц, что-то знакомое… — сказал он, — нет, не могу припомнить. Никто из твоих родственников не изучал френологию и психиатрию? — Какая, нахер, френология-хренология, — гаркнул краснолюд, — он ведьмак. Ты спроси ещё, не цыган ли он. — А что, — Давит с усмешкой прищурился, — вот если так прищуриться, чуток есть. Весемир шутливо толкнул его в грудь. — Сорен — это та причина, по которой я вообще вышел на большак, — с улыбкой сказал он, — научил меня Старшей Речи и истории, без этого меня не хотели выпускать. — Yn wire? — прищурившись спросил эльф. — Yea, — пожал плечами Сорен, — A’ess siaradodd fel ceil. — N’ess bloede newid! — Эй, — с притворной угрозой усмехнулся Весемир, — пока вы тут меня хуями обкладываете, всех блядей разберут. По коням, и по бабам! — По коням и по бабам! — нестройным хором грянули эльф, бард и краснолюд. Скоро три усталых лошади и пятеро грязных наездников покинули двор корчмы «Под Берёзкой». ________ Бордель «Подо Львом» был невелик, но обставлен со вкусом — заведение оказалось не из дешёвых. Впрочем, сегодня хозяин закрыл большую купальню для посетителей и велел натаскать воды и ароматных трав. Этих посетителей девочки уже знали — за них хозяин заплатит вдвойне. Сорен растерянно влез в просторную бадью с пахнущей розмарином водой. Она была слишком горячей — по коже тут же пошли мурашки. Он постоял какое-то время, переступая с ноги на ногу, привыкая к воде, и едва начал опускаться, как через борт небрежно влез Весемир, увлекая за собой кудрявую рыжую девчулю с маленькой круглой грудью — он подал ей руку и проститутка грациозно ступила в воду, даже не поморщившись. Ведьмак, как большой радостный пёс, уселся рядом и сгрёб её в охапку. — Ты какой-то сам не свой, звездочёт, — заметил он, — что у тебя творится в жизни? Сорен опустился в воду, избегая смотреть на лицо Весемира. На рельефных мышцах загорелой груди скалил зубы сверкающий красноглазый волк. Нежная девичья рука провела пальцами по тёмным волоскам и дотронулась до медальона. Весемир небрежно глянул на неё и с улыбкой коснулся пальцем кончика веснушчатого носа. — Я…эээ, — невнятно промычал Сорен, — недавно приехал в Новиград. — Ещё не освоился? — Да, пожалуй…с моего детства тут всё изменилось. Он почувствовал движение сзади — белые руки с ласковыми пальцами обвились вокруг его шеи, пробежали по трапецевидной мышце, сжали плечи. Длинные прямые волосы цвета воронова крыла упали вниз, щекоча кожу. Сорен ошарашенно вздрогнул. Больше всего ему хотелось сейчас убежать — оказаться как можно дальше от этих роскошных купален, прекрасных девушек, запаха розмарина и шалфея, сложившейся компании — а главное, Весемира. Нужно было заставить себя расслабиться. Темноволосая девушка усмехнулась. Она не спешила лезть в бадью и продолжила разминать напряжённые мышцы. Сорен почувствовал, как привстаёт член — внутри у него всё сжалось от жгучего стыда. Если бы он мог краснеть, то сидел бы в этой бадье алый, как помидор. — Не стесняйся ты так, — Весемир усмехнулся, — только не говори, что до сих пор не испортил ни одной девки. — Почему, испортил, — соврал Сорен. Весемир только загадочно улыбнулся в ответ, зажмурился и привлёк к себе рыжеволосую проститутку, увлекая её в долгий поцелуй. У Сорена перехватило дыхание. Мысли смазались, превращаясь в дымную, красную кашу. Внизу живота затянуло от желания — стыдного, неправильного желания. Темноволосая девушка приземлилась рядом и провела мягкими, прохладными ладонями вниз, вдоль живота, к… Весемир оторвался от своей рыжей и посмотрел на него полуприщуренными от удовольствия глазами, как довольный собой сытый кот. Сорен выскочил из бадьи, как ошпаренный, разливая рядом с собой реки воды, оступился, поскользнувшись, чуть не грянулся на каменный пол. Темноволосая девушка удивлённо посмотрела ему вслед и фыркнула. Он не слышал ничего, просто шлёпал через купальню, оставляя за собой лужи воды. Вспомнил верно, где была дверь, ведущая прочь, набросил на себя какое-то полотенце, заворачиваясь, повернул ручку. На лицо пахнуло прохладой. Он закрыл глаза и привалился к стене, стараясь замедлить биение сердца. Получилось. Горячие волны отступали с каждым ударом. Сорен открыл глаза. Он был в полуподвальном помещении, на лестнице, ведущей обратно наверх, в общий зал. Абсолютно голый, за исключением полотенца, которое всё ещё предательски топорщилось ниже пояса, с мокрыми распущенными волосами, падавшими на плечи. Их одежду унесли стираться уже около часа назад — наверняка, даже если отыскать прачек, она уже будет мокрой и придётся ждать до утра. Сорен не представлял, как сможет вернуться назад в сложившихся обстоятельствах. Как же обстоятельства умудрились так сложиться? Что ж, Весемир был очень убедителен. Его друг Давит — обходителен и по-своему очарователен. Краснолюд и эльф просто на разные лады голосили, требуя женщин и вина и убеждая всех окружающих, что именно в этом и заключается счастье. Сейчас все они были в купальнях — уже вымытые и без намёка на одежду, выбирали себе девочек и приступали к главной части вечера. Интересно, Весемир вообще догадался, почему сбежал Сорен? Если да, то ему следовало завернутся сейчас же в полотенце поплотнее и бежать без оглядки, и никогда больше не попадаться на глаза старшему товарищу, в которого он был наглухо, безответно влюблён. Нет, — убеждал себя Сорен, — конечно, он не догадался. В компании двух красивых голых девушек у любого нормального парня встал бы член. И, чёрт возьми, в этом нет ничего стыдного. Он, конечно, не видел под водой, стоял ли у Весемира, и вообще избегал смотреть туда, но мимо проходил эльф Фил и его елдак аж касался живота. Да, эти мысли придали спокойствия. Конечно, теперь все они знают, что он девственник в двадцать пять лет, но это лучше, чем если бы они узнали, что с тринадцати лет и, как оказалось, по сей день, ему хотелось, чтобы Весемир… Сорен выдохнул в последний раз, успокаиваясь. Повернулся обратно к двери и осторожно потянул её на себя. В лицо слегка пахнуло ароматным паром. Сорен почувствовал некое давление, будто бы дверь кто-то пытался открыть изнутри — и правда, в проходе стоял кто-то довольно высокий, ростом на голову ниже Сорена, с лохматой шапкой чёрных волос, закрывающих глаза. — Всё хорошо, иди сюда, — сказал человек, быстрым движением прижал Сорена к стене и поцеловал — долго, со страстью, абсолютно непредсказуемо. По животу тут же разлилось пламя, поднимаясь в голову. Дезориентированный, Сорен будто бы выпал из происходящего — в голове из жара выскакивали мысли одна безумнее другой. Цепкие сильные руки лежали на его плечах, прижимая к стене. Наконец, он начал отвечать на движения и поцелуи, скользнул рукой по боку. Что-то странное, мягкое было там, такое, какого не бывает у парней. Грудь, очень маленькая грудь, — понял он и вырвался из поцелуя. На него смотрела улыбчивая темноволосая полуэльфка, очень похожая на парня — не по-девичьи сильная и атлетичная, подтянутая, с парой незаметных веснушек на носу и серьёзными золотисто-карими глазами под длинными чёрными ресницами. Полуэльфка улыбнулась и погладила его по щеке длинными пальцами с по-мужски большими ногтями. — Пойдём? — она крепко сжала его руку и потянула в сторону купален. — Подожди. Я не хочу…со всеми, — прохрипел плохо соображающий Сорен. В голове была каша, вены по всему телу пульсировали, всё это было как во сне. Полуэльфка кивнула и тут же до боли знакомым движением откинула волосы со лба. Снова улыбнулась, сверкнув белыми зубами. — Там есть отдельные комнаты. Хотя тот парень, от которого ты сбежал, думаю, был бы не против, если бы мы все вместе… — Нет, — Сорен в ужасе отшатнулся, — нет, только не это. Почему-то его прошил холодный, оглушающий ужас. Это было бы совершенно неправильно. Весемир не должен был догадаться о том, о чём догадалась проницательная, похожая на мальчика девчонка. Она потянула его снова, поцеловала ещё — на этот раз мягко, нежно, задерживаясь губами на кончиках чужих губ. Сорен выдохнул и перевил свои пальцы с пальцами девушки, хватаясь за руку крепче. Ужас отступал. Главное было об этом не думать. ____________ — Ты уверен? — Давит сонно тёр глаза, время от времени придерживая голову, будто она собиралась отвалиться. Чёрный шёлковый халат наполовину развязался, обнажая безволосую грудь, мутный взгляд пытается сфокусироваться на стоящем перед ним ведьмаке. — Да, мне правда пора идти. Сорен нервно переминался с ноги на ногу перед закрытой изнутри дверью борделя, уже одетый в слегка влажную одежду, которую Эллис, давешняя похожая на парня полуэльфка, раздобыла для него. Из-за зашторенных малиновыми портьерами окон неуверенно пробивался утренний свет, но большая часть интерьера тонула в полумраке. Давит обшарил карманы снова, чертыхнулся, стал рыться в карманах камзолов, что висели у входа. Ключи, наконец, нашлись на столике перед мягким диванчиком вишнёвого дерева. — Освободишься — заходи сюда, — сказал он, гремя ключами и проворачивая их в нескольких замках, — или, может, уже уйдём в Зимородок. — Хорошо, — Сорен кивнул. Владелец борделя оглушительно, со щелчком челюстей, зевнул и, наконец, открыл дверь. В тёмный мир чувственных наслаждений хлынул оглушительный утренний свет. Наверное, было уже часов десять утра — а изнутри казалось, что едва забрезжил рассвет. — Бывай, звездочёт, — Давит лениво махнул рукой и закрыл дверь. Едва оказавшись на улице, Сорен выдохнул и приземлился на лавку тут же во дворе, рядом с кустом бежавших по стене роз. В голове была жуткая каша из вещей, которые он хотел бы никогда больше не вспоминать и тех, которые до конца жизни не сможет забыть. Зачастую это были одни и те же воспоминания. Имелись и те, насчёт которых Сорен сомневался — всё-таки ночь с Эллис была замечательной, наполненной нежностью, доселе невиданными запахами и вкусами и каким-то неуловимым ощущением взаимопонимания. Всё то время, что они провели вместе, Сорен не задумывался о том, что Эллис спит с ним исключительно за деньги, которые заплатит ей позже Давит — она не давала ему времени на мысли об этом. Потом они играли в гвинт — точнее, четверо давнишних друзей играли и пытались научить его, щедро подогревая процесс вином. Потом Весемир и краснолюд в шутку подрались. В середине вечера подвыпивший Фил приобнял таких же тёпленьких Сорена и Весемира за плечи и задал вопрос, который Сорену хотелось бы забыть навсегда: — А вот если бы в нашей ганзе все были, допустим, девками, а ты бы остался мужиком, то ты бы с нами мутил? После долгой дискуссии компания пришла к выводу, что нет, это определённо были бы такие девки, с которыми дружишь, потому что мутить — портить отношения. Кроме того, Давит вовсю отказывался даже гипотетически признавать себя девкой и утверждал, что ни одного из них не принял бы к себе на работу, даже приползи они на порог купален «Подо Львом» на коленях. В любом случае, теперь Сорен знал — ни в бордель, ни в купальни с подобным сервисом он не пойдёт больше никогда в жизни. Впрочем, в любом случае денег на такие развлечения он тоже не заработает. От одежды приятно пахло розмарином и чем-то ещё. Даже безупречно выстиранная, она всё равно казалась грязной. Сейчас, при свете дня и на фоне спешащих по своим делам жителей Серебряного Города, он осознал, насколько его одежда потасканная и выцветшая. Впрочем, Сорен давно уже привык к этому, впав в своеобразный ступор — он ходил по улицам, будто призрак, не обращая внимания на косые взгляды горожан и смиренно предъявляя ведьмачий цеховой знак стражникам на каждом шагу. За день он обычно проходил по двадцать-тридцать километров — по одному из нескольких маршрутов. Почти все они пролегали мимо старинного чародейского дома с башенкой в Золотом Городе. Сорен сиживал часто в небольшом скверике напротив, под сенью большой липы, и смотрел на этот дом. В родительской спальне шторы теперь были не в родовую сине-бордовую полоску, а красивого кремового оттенка. Наверху новые владельцы вывесили герани. Всё ещё стояли у входа в дом две древние оливы в кадках. Чародея из Бан Арда, что снимал сейчас этот дом, звали Элохим. Он изучал лекарственные травы и выращивал огромное количество их в башне и на подоконниках. Также Сорен знал, что Элохим наблюдает за Солнцем и Луной — бывало, он приходил и ночью, наблюдая за тем, как открываются всё с тем же привычным грохотом окна и в них просовывается подзорная труба. На такой телескоп, как у отца, у чародея, наверное, не было денег — а может, предмет его исследований просто не предполагал такой точности. Элохим был человеком надменным, но, наверное, неплохим. Возможно, Сорен сам бы вырос в кого-то вроде него, гордящегося своим происхождением и высотами, на которые вознесло его знание. Чародей носил лиловый камзол и бархатную шапочку с пером, у него были такие же длинные каштановые кудри, как у Сорена. Пожалуй, единственным отличием между ними оказалось то, что в Сорене не было магии достаточной для того, чтобы сделать его чародеем. Даже Знаки давались ему тяжело. Интересно, имело ли это действительно такое большое значение? Было ли решение каэрморхенского чародея мотивировано невозможностью обучить Сорена или простой ленью? Или, быть может, он прочитал в мыслях слишком учёного мальчишки, кем был его отец и понял, что сын еретика не должен становиться чародеем ни при каких обстоятельствах? В этих бессмысленных догадках Сорен проводил свои дни, шатаясь от одного дома к другому. Ещё одной локацией стали для него многочисленные Храмы Пламени, куда сходились на обеденную службу горожане. Он часто стоял в толпе прихожан, подслушивая разговоры и пытаясь понять, почему они потворствуют всем этим бессмысленным убийствам, почему кормят своим разумом кровавую машину религии. Были здесь люди отчаявшиеся, просившие подаяния, те, кому религия не давала опуститься окончательно, но и другая публика тоже посещала богослужения, часто с даже большим рвением. Кто-то замаливал грехи. Кто-то молил о лучшей жизни. Кто-то искал справедливости — или надежду, что она установится хотя бы в посмертии. Богатые купцы, воины, ремесленники, одетые в шелка или в рубища жёны, извозчики, простые работяги — все они составляли пёструю толпу прихожан, состав которой менялся от района к району. Одна черта, впрочем, оставалась общей. В каждом из них была червоточина. Какое-то событие в жизни оставляло на душе каждого из этих людей больной след, незаживающую рану. Смерть ребёнка, ненавистная жена, необходимость выживать на гроши, зависть к соседу, страх смерти — червь религии находил это и проникал внутрь, не позволяя ране затягиваться, но смазывая её дурманящим маслом. Человек, до этого разгрызавший себя до крови, будто пёс, вдруг успокаивался и забывал о червоточине. А червоточину, как понял Сорен, можно найти практически у всех. В небольшом храме у моста святого Иакова красноватым светом горели лампады и пахло ладаном. Никто не обратил внимания на ведьмака, на глаза которого был накинут капюшон пахнущего собакой и розмарином плаща. Он отстоял проповедь, на которой святой отец говорил о грехе прелюбодеяния. Перед ним стояла женщина средних лет в дорогом сером платке с кружевом. Позади — сухой мужчина с мозолистыми руками, пахнущий опилками — наверное, плотник. Очередь потихоньку продвигалась вперёд — люди возжигали огонь в лампадах и делали подношения Пламени. Подошла очередь Сорена. Он принял от служки чашку с дешёвым маслом и бросил в коробку пфеннинг. Святой отец провёл факелом Негасимого Пламени над фитилём и маленький огненный цветок расцвёл в его ладонях. Сорен прошёл дальше, держа огненную плошку на раскрытых руках, вдоль рядов других, уже оставленных другими прихожанами. Теперь следовало прочитать молитву — можно про себя, — и назвать то, от чего он хотел бы очиститься. Сорен никогда не делал этого из принципа, просто оставляя плошку под изображением плотно сбитого святого с волнистыми волосами, чем-то похожего на его отца. Это был святой Бертольд, покровитель моряков. Сорену нравилась маленькая моделька корабля, которая всегда стояла у его ног. Точно так он поступил и на этот раз — оставил плошку освещать крошечный кораблик с алыми парусами, и, выйдя на улицу, без сил плюхнулся в тени храма, у выхода на мост, ещё глубже кутаясь в плащ, несмотря на жару. ___________ Проснулся Сорен оттого, что кто-то толкал его. Наверное, стражник, или какой-то жрец. Сорен открыл глаза. — Просыпайся, эй, — Аур тряс его за плечо. Золотые глаза обеспокоенно метались из стороны в сторону, оглядывая Сорена. Увидев, что тот проснулся, Аур с облегчением вздохнул. В ноздри ударил запах какой-то вкусной еды. «Мясо, — подумал Сорен, — и специи. И много жира.» В желудке, привыкшем к хлебу и дешёвой похлёбке, видевшей в лучшем случае вываренную до этого два раза кость, заворочался голод. — Давай-ка вставай, друг, — Кот закинул чужую руку на плечо и поднял Сорена, — так никуда не годится. Пошли. — Я никуда не хочу идти, — пробормотал тот, как пьяный, — откуда ты вообще взялся? Аур извернулся, поставил большой котёл, который держал в руке, на землю и дотронулся неожиданно холодной рукой до лба. — У тебя тепловой удар, — сказал он, — ну-ка снимай свою пёсью шкуру. — Что ты… Мысли путались и плыли. В голове мелькали картинки давешней ночи — чужая маленькая грудь, алые огоньки на медальоне, намокшие тёмные волосы над смеющимися золотыми глазами, резкий запах слишком крепкого алкоголя, чужие горячие руки везде, волны наслаждения, разливающиеся по телу, вкус крови от прикушенной губы… С него потянули плащ. Сорен попытался защититься, но тщетно — он был почему-то совсем неловким и его развернули, оставив только в ведьмачьей куртке и привычном рубище. Куртка скоро была расстёгнута тоже. — Ладно, так дойдём, — поджав губы на секунду, и поразмыслив, заключил Аур, — пошли. — Куда пошли? — Домой пошли, куда ещё, — в голосе Кота было раздражение, — на фатеру. Сорен в ответ издал непонятный звук — что-то между стоном и бурчанием. Он часто перегревался на летнем солнце, но всё равно на следующий день шёл бродить по городу, как заведённый. Усталость и болезнь накапливались — хоть изменённый ведьмачий организм и боролся с этим, еды ему явно не хватало, чтобы полностью восстановиться. Сейчас, после этой ужасной ночи почти без сна, пары литров вина, целого дня хождений по солнцепёку в шерстяном плаще и полуденной службы в храме, Сорен чувствовал себя абсолютно обессиленным и дезориентированным. Скорее всего, он бы просто проспал до темноты, а потом вернулся в свой барак в Застенье, и жизнь его продолжилась бы так же. Речной ветер ударил в лицо. — И что за дурь тебе в голову пришла, — бурчал Кот, шагая по мосту в Путь Славы, — bloede dh’oine, sblint aep aers bloede arse . Почему-то это показалось Сорену ужасно смешным и он хохотнул. — А ты, ты не сраный человек? — спросил он на Старшей Речи. — Есть люди, а есть сраные люди, это две большие разницы, — устало пропыхтел Аур, — и вообще, завали-ка давай и ноги переставляй, умничать потом будешь. Идти оказалось совсем недалеко. "Конечно, фатера же в Пути Славы, недалеко от этого моста," — сообразил Сорен. В подъезде было прохладно и приятно. Один из мужиков из овощного ларька сорвался с места и подхватил его за второе плечо, другой взял у Аура котёл с ароматной едой и потащил следом. Вокруг заверещали дети, мужик загремел котлом и гаркнул на них. Из обстановки Сорен заметил немного — разве что то, что внутри комнаты было теперь куда более прибрано, а у кровати починена ножка. Тем не менее, место по-прежнему не выглядело жилым — на этой кровати Аур явно не спал. Всюду лежали обрывки ткани, пахло благовониями, самым дешёвым лампадным маслом, протухшей в вазе с цветами водой, яблоками и почему-то малиновым вареньем. Аур задёрнул шторы, чтобы стало темнее. Яркий дневной свет бил через дырки в них, как через решето. — Давай, раздевайся, спи, — сказал он просто, — сейчас воды тебе принесу. Сорен стоял посреди комнаты, как дурацкий чёрный шкаф. — Прости, — сказал он, — что я взял у тебя деньги. Аур, уже поворачивавший ручку двери, остановился и удивлённо обернулся. — Деньги? А, деньги в том шкафу, в вазочке для орехов, — сказал он, делая неопределённый жест в сторону тускло поблёскивающей стёклами мебели, — чай и спиртное в шкафу на балконе, там же еда, какая есть. Кот прошёл по комнате, показывая стратегические локации, где можно было найти важные в хозяйстве вещи, в конце пнул ногой какой-то ящик. В нём мягко загремело. — Яблоки в ящике под столом… — сказал он задумчиво, затем махнул рукой, — да не важно, потом проснёшься и покажу. "Нет, ты не понял," — хотел было запротестовать Сорен. "Да всё он понял," — подсказало что-то в голове. Аур посмотрел ещё раз на него пристально, потом перевёл взгляд куда-то в пространство, будто пытаясь что-то вспомнить. Почесал нос, нахмурился и в задумчивости вышел из комнаты широкими шагами. Думал он в этот момент явно не о своём незадачливом соседе по квартире. Сорен сел на кровати. Та оказалась неожиданно мягкой. Он стянул с себя сапоги и куртку, оставшись в кожаных штанах и потасканной рубахе — мечи уже лежали у стены, вместе с пахнущим псиной плащом. Комната была средоточием хаоса. Как Кот жил в ней, всё ещё оставалось загадкой. Впрочем, она точно была лучше, чем засранная общажная койка в Застенье, где полбарака болело холерой, а другая половина — сифилисом. Сорен лёг на бок и подтянул колени к груди. Пахло яблоками и водой из-под цветов. Одеяло немного кололось. Аур вернулся через минут десять, отстояв очередь к колонке с водой и набрав кувшин. Дети бегали по улице и голосили в ожидании ужина. До ведьмачьего слуха донёсся звук раскалываемого Давидом арбуза. — Неужто вернулся твой соседушка? — спросила тётя Кася, подруга тёти Моны, жившая в доме напротив. — Да, рассказал уже кто? — улыбнулся Аур. — Да я из окна видала, — отмахнулась она, — пьяный, что ли, где-то валялся? — Нет, по жаре ходил много. — Ой не говори, жарища нынче стоит кошмарная! — запричитала тётя Кася. Аур вежливо отбрехался от обсуждения погоды и побежал обратно домой, стараясь не расплескать студёную воду из кувшина. Он нашёл Сорена уже спящим.