Огонь Негасимый

В дверь стучали – отрывисто, часто и уверенно. Так, как стучат те, кому почему-то очень-очень надо. Голова у Сорена была тяжёлой после дневного сна. Он несколько раз вспотел – теперь всё тело было липким и чертовски хотелось вытереть лицо. Слушая деловитый стук в дверь, он долго пытался сообразить, где вообще находится, что это за неизвестная квартира и почему она настолько загромождена. Наконец, морщась и пытаясь сообразить, что происходит, ведьмак тяжело протопал через хаос вещей к двери и открыл её. В глаза ударил мягкий оранжевый свет масляной лампы. Он оседал на круглом лице девушки – та была бы миловидной, если бы не курносый носик, выпирающие, как у зайца, большие резцы и чуть-чуть рассечённая губа с белым шрамиком – когда она улыбалась, это производило неприятное впечатление. Девушка была одета в платьице в оборках и кружевах – когда-то явно очень дорогое, переданное какой-нибудь графиней своей служанке и позже прошедшее долгий путь перепродаж до рыжеволосой девчушки с здоровенными зубищами и мягкими кудрями. – Ой. А где Аур? – девушка растерянно и глуповато захлопала пушистыми, густо накрашенными ресницами. – Не знаю, – ответил Сорен заспанно. Он протёр глаза ещё раз и снова внимательно оглядел девушку. Это платье, боевая раскраска, явно подкрученные кудри…да, сомнений в её профессии не возникало. Рыжая проститутка чуть вздрогнула, поймав ведьмачий взгляд, но тут же отошла. – Ой, ну у нас с Марийкой крюк для белья сорвался и на этой штуке повис. Он совсем близко к вашей галерее, а нам ещё надо Марийкино бельё снять. Сорен недоумевающе на неё смотрел, силясь понять, чего от него вообще хотят. – Я Жанетта, кстати, – девушка протянула руку для пожатия, – Жанка. Соседка. – Сорен, – ведьмак осторожно пожал маленькую ручку в старенькой кружевной перчатке. – Можно я пожалуйста-пожалуйста пройду на галерею? Проститутка Жанка состроила умильную мордашку и слегка улыбнулась, сверкнув белым зубом. Сорен посторонился. Кружева и оборки по-хозяйски прошуршали мимо него, распространяя за собой ароматы лаванды и таблеток от моли. На улице было уже темно – только в стороне, за изгибом улицы, где торчала старая разбитая голубятня, догорал жёлтой полоской закат. На сколоченном из фанеры грубом столе стоял в пузатом фарфоровом кувшине букет из золотарника и ноготков – рыжие и жёлтые цветы светились на фоне синих сумерек будто огоньки. Жанка деловито зажгла толстую свечу в заплывшей воском плошке, запалила фитиль в фонаре, висевшем над столом и тут же перегнулась через край галереи. – Ну что? – крикнули ей сбоку. Жанка пошерудила какой-то большой палкой за перилами – судя по реакции, безуспешно. Растерянный Сорен стоял у входа на галерею, бестолково оглядывая жилище Кота. В этом кажущемся хаосе маленьких, незначительных, но по-своему красивых вещей был свой порядок. Яркие картинки повсюду – обёртки от табака и чая, карточки с голыми девушками, нарисованные красками пейзажи, конфетные фантики. Пара связок сушёных трав. Большая кружка с отколотым краем и маленькая жаровенка. Большие шишки. Красивая галька и раковины с морского побережья. В дальнем углу, рядом с умывальником, кучей лежали одеяла и подушки - похоже, Аур обходился без постели, предпочитая спать в гнезде на полу. Сзади шаркнуло. Сорен резко обернулся. – Бу, – сначала из темноты появились светящиеся кошачьи глаза и белозубая улыбка. Потом весь остальной ведьмак, одетый в лёгкую льняную рубашку, без мечей и доспеха, только с парой кинжалов – один на поясе, другой за пазухой. – Аур, помоги! – нетерпеливо подозвала его рыжая соседка. Без лишних слов Кот бросился на помощь, поставив на стол тарелку какой-то ароматной еды и чашку чая. Сорен потянул носом воздух и почувствовал, что голоден. – Тебе принёс, жри, – Аур заметил это и махнул рукой, потом вскочил на край галереи и стал красться по ней, демонстрируя чудеса эквилибристики. Девушки подбадривали его и раздавали указания – одна слева, невидимая для Сорена, другая справа – забавная, вся в оборках, подпрыгивающая от нетерпения и ахающая от беспокойства за Аура. Еда была необычной, но очень вкусной. Рис, что-то похожее на горох, жирное мясо - всё это приправлено ароматными специями и почему-то сладкими ягодами – вроде бы, изюм. Сорен вспомнил запах, сопровождавший их по дороге от моста святого Иакова – да, Кот нёс с собой котёл именно этой еды. Девушки ликующе завизжали. На краю галереи снова появился Аур с обмотанным вокруг шеи ворохом белья. Жанка радостно обхватила его, звонко чмокнула в щёку и принялась разматывать бельевую верёвку, на которой красовались детали женского гардероба, вполне вероятно заставившие бы Сорена покраснеть, будь он на это способен. – Думал, у тебя выходной сегодня, – сказал Аур, помогая соседке снимать с верёвки кружевные панталоны. – Лизка заболела, – рыжая Жанка с досадой отмахнулась, – той самой болезнью. Теперь дней пять без выходных. – Вы вдвоём с Марийкой, и больше никого? Жанка задумчиво оттопырила нижнюю губу и посмотрела вверх. Лицо её от этого приобрело совсем детское выражение. – Нет, ещё Софа будет, и Жозя. Но Лизка болеет. Правда, завтра-послезавтра должна ещё Анжела выйти. Она состроила заговорщическое выражение лица и прибавила шёпотом: – Тоже с болезни. – Приходите, как ваша Анжела вернётся. С соседом вот познакомлю. Две пары глаз вдруг уставились на только закончившего уплетать плов Сорена. Тот испуганно вылупился на них в ответ. Жанка хихикнула. Аур улыбнулся. – Понравился плов? – спросил он. – Угу, – кивнул Сорен, – ты, что ли, готовил? Аур кивнул. – Почти каждый день готовлю на площади Иерарха, остатки домой приношу. Жанка, стоявшая до сих пор рядом, вдруг встрепенулась. – Надо ж бежать к Марийке, панталоны ей нести! – спохватилась она. Кот быстро помог ей собрать кружевные тряпки в большую кучу и она унеслась в темноту, стуча каблучками и забыв на столе свою масляную лампу. Из беспорядка комнаты донёсся грохот, за которым последовало тихое ойканье – и, в конце концов, хлопок закрывающейся двери. Аур проводил её взглядом. Сорен не оборачивался – слишком уж был смущён. Вместо этого он уставился вниз, на миску, к которой прилипло несколько рисинок и кусочек луковой кожуры. Еда была потрясающе вкусной – тёплый комок благодарно улёгся в сытом животе, но теперь Сорена жалили уколы совести. И опасения. С первых же дней он утратил всякую надежду понять того, кого собратья называли отступником, ренегатом, убийцей и даже позором ведьмачьего цеха. Никогда не питавший особенного уважения к тем, кто превратил его в зверя, Сорен не удивился, когда не испытал ужаса и отвращения перед Котом. Дружелюбный, лёгкий на подъём, тут же становящийся душой любой компании, Аур не был похож на ведьмака. Люди влюблялись в него с первого взгляда – в светлую и обезоруживающую улыбку, в мгновенно становящийся серьёзным взгляд, в вызывающую восхищение ловкость. Да, Аур прекрасно обращался с мечом, комбинируя старинный, полный элегантности эльфский стиль и эффектный, безумно быстрый южный. Сорен был уверен, что лично обученный главой своей школы парень составил бы конкуренцию лучшим фехтовальщикам школы Волка. Ещё один факт, заставлявший волосы на спине вставать дыбом – Аур убивал людей и был специально обучен убивать людей. Более того, он сам, нисколько не таясь рассказывал эти истории – Сорен до сих пор был под впечатлением от того случая, когда двенадцатилетний Аур зарезал мародёра, чтобы даровать тому быструю смерть. Сам же Сорен в двенадцать лет, в основном, рыдал, не в состоянии отбиться от однокашников и отжаться больше десяти раз подряд – несмотря на уже пройденные мутации. Если бы в столь нежном возрасте кто-то отправил его сражаться с гулями и гнильцами, а потом пытал при нём человека, Сорен бы наверняка сошёл с ума. Как готовность убивать сходилась в Коте с дружелюбием, свободой и открытостью на грани безумия, оставалось загадкой. Он убивал людей – и при этом легко с ними сходился, готовил им плов, сидел с их детьми и пел песни в тавернах. Аур видел людей насквозь – и поэтому Сорен сторонился его. Казалось, стоит попасться Коту на глаза, стоит позволить посмотреть на тебя чуть подольше – и тот узнает о тебе всё, выучит тебя наизусть и спутает все карты. Чего Сорен не хотел, так это чтобы кто-либо копался в его душе. И уж тем более, чтобы кто-то знал о его планах. Сейчас Кот сидел на перилах галереи, прислонившись спиной к деревянной раме и подогнув одну ногу. Другой он лениво болтал, свесив вниз. Ждал. Ждал, пока Сорен что-то скажет. Зараза. – Спасибо, что привёл меня сюда, – сказал Сорен. Аур пожал худыми плечами, коротко обернулся и перевёл взгляд на кусок пространства прямо перед собой. – Не за что. – Я хотел…пожить в другом месте. Это звучало глупо – Сорен понял, как только сказал это, и закусил губу. Аур растерянно усмехнулся. – Хорошее было место? – Паршивое. – А я ж говорил, что эта квартира отличная. Познакомишься со всеми. Тут хорошие люди. Работу тебе найдём по нраву. Сорен вздрогнул. – Работу? Но запрет… Я не хочу, чтобы с меня сорвали медальон. Об этом им говорили почти сразу же. Королевства заботились о том, чтобы цепные звери не разбежались, не ушли в наёмники и не заняли себя тысячей и одним из занятий, доступных любому другому подданному. Ведьмаки не могли открывать своего дела, не могли устраиваться на суда матросами, а на фабрики – рабочими, не могли владеть землёй. Законы оставляли единственный способ заработать себе на жизнь - убийство чудовищ, ради которого их и создавали. Кроме того, ведьмаки могли торговать – продавать с трудом добытые яды, когти и клыки. За любое отступничество с ведьмака срывали медальон. За этим, как правило, следовало изгнание, суд и казнь. Кот порылся за воротом рубашки и выудил серебряный кошачий медальон. – Видишь? Всё ещё на мне, – сказал он, – и всё ещё нет запрета на коммерцию. – Ладно, – Сорен махнул рукой, – ты можешь мне сказать честно одну вещь? – М? – Я тебе, в основном, проблемы доставляю, – говорить было тяжело, но он продолжал, ведя этот разговор скорее с парой недоеденных рисин в плошке, чем с Котом, – почему ты продолжаешь мне помогать? Сорен услышал лёгкое движение со стороны галереи, потом звук мягкого приземления на деревянные доски. Кот обошёл стол, потянулся, сел на лавку напротив, рядом с большим букетом оранжевых цветов. – Какие проблемы, Сорен? – удивлённо спросил он, – ты всё ещё про тот случай в Лейде? Да, меня тогда ранили, но ты ведь вылечил меня, как мог. А я и сам виноват, совершенно тогда растерялся. – Да что ты мог сделать с простреленным лёгким? – возмутился Сорен. Аур улыбнулся уголком губ и уклончиво отвернулся. – Поверь, меня подготовили достаточно неплохо. А ты не доставляешь мне каких-то проблем. Какие проблемы – то, что ты поспишь на кровати, где я всё равно не сплю? Съешь миску плова? – Но я ведь просто исчез на месяц. Снова шорох одежды и лёгкие шаги. Аур сел на скамью рядом и легко обнял его, положив на плечо подбородок и задев шапкой лохматых волос небритую щёку. – Я рад, что ты вернулся, – сказал он, прежде чем снова отстраниться. Сорен смотрел на него со смесью удивления и грусти. Аур улыбнулся почему-то скромно, слегка ссутулил плечи. Пальцы выстукивали на дереве скамьи какую-то мелодию. – Слушай, наверное, дело в том, как я вырос, – сказал он, наконец, будто вдруг нашёл нужные слова, – Дын Марв, караван школы Кота. Кот встал со скамьи и принялся ходить по галерее, время от времени притрагиваясь ко всевозможным побрякушкам, крутя их в руках, переставляя с места на место. – Всё время кто-то приезжает и уезжает, – в руках Аура появился закопчённый чайник и он принялся разводить жаровенку, – и почти всегда, если кто-то уезжает, то возвращается немножко другим. ___________ Погода отвратительно паршивая. Тряпки кибиток всё время сырые и к ним липнет всё, что попало – копоть от костров, едкий белый дым отсыревшего валежника, грязь, брызгами летящая со всех сторон. Лес в ноябре хмурый и тёмный. Грибы уже прошли, листья почти облетели – остались одни ели, тёмные и загадочные, похожие в сумерках на чудовищ с длинными бородами и костлявыми руками. Сильная, ледяная нога со всей силы впечатывается в крестец, вышибает дух так, что щёлкают зубы. – Да чтоб тебя! – тринадцатилетний Аур рывком оборачивается и тут же прыгает в сторону, накрывая телом пытающегося извернуться паренька с бритой башкой. Тот шипит, хочет вырваться, в глазах его ярость и огонь. – Ай! Воспользовавшись замешательством старшего, бритый пытается дотянуться до кинжала на его поясе. Аур, встряхивая укушенной до крови рукой, пинает младшего по руке сапогом. Тот визжит от боли и падает с козел, но и Аур потерял равновесие и плюхается вслед за ним. – Всё хорошо, – Аур устало вжимает вырывающегося младшего в грязь, – всё нормально. Это всё ненастоящее. Ну-ка вдохни. Выдохни. Теперь попробуй мне ответить на вопрос, хорошо? Попробуешь? Ну, посмотри-ка внимательно, какого цвета моя куртка? Он оглядывает свою куртку сам – да уж, вопрос так себе. Синяя кожа заляпана теперь грязью, а вода попала на тёплый поддоспешник, пропитывая его. По спине пробегает холод. В глаза младшего постепенно возвращаются проблески сознания. Он расслабляет мышцы и начинает по-ведьмачьи плакать – просто выть без слёз, с судорожным придыханием. – Это в порядке, – шёпотом приговаривает Аур, обнимая его, – всё хорошо, это в порядке. Пошли со мной. Они шлёпают по грязи прочь от своей кибитки к большому кожаному шатру. Дождь усиливается. Аур крепко держит младшего пацана за руку. Тот идёт неуверенно, высоко задирает ноги и увязает в липкой жирной грязюке, время от времени продолжая подвывать. – Гуксарт! Гууук! – кричит Аур. С верха шатра поднимается белый пар и плывёт по лагерю туманом. Кожаный полог, наконец, откидывается, впуская их. – Ну, что разорались? Молодой учитель фехтования, такой же рыжий, как Гезрас, смотрит на них грозно. У него перевязана голова и очень скверное настроение после предыдущей пары заказов – последствия сотрясения дают о себе знать. Грязь стекает на сухую и тёплую землю под шатром. Аур переминается с ноги на ногу. Взрослые Коты по сторонам уставились на них, любопытствуя. В середине горит яркий огонь, над ним булькает какая-то еда. – У него снова припадки, – Аур толкает младшего наставнику, – развязался и укусил меня только что. – Связывать надо лучше, – Гуксарт закатывает глаза, – тебе дали задание с ним сидеть? Сиди. Что мне тебе, к руке подорожник приложить? Аур смотрит на свою руку. Кровь уже запеклась в тех двух местах, где мелкие зубы прокусили кожу. К завтрашнему утру наверняка затянется, но он всё равно с досадой морщится. – Пусти со всеми посидеть, Гук. Там холодно и мокро. – Ноябрь, – хмыкает фехтовальщик, – естественно, там холодно и мокро. Но мелкий же орать будет. – Так он орёт оттого, что холодно! – Он орёт оттого, что его кроет после Испытания. – Но от того, что холодно, орёт ещё больше, – не сдаётся Аур. Бритый наголо мальчик смотрит круглыми жёлтыми глазами то на одного, то на другого, и старается не дрожать от холода. Наконец, Аур поворачивается к нему и отводит в сторонку. – Гай, – говорит он, – ты можешь мне пообещать, что не будешь орать и реветь? – Ничего я не могу пообещать, – буркает мальчик, зябко скрещивая руки на груди и глядя в сторону, – будто бы сам не знаешь. – Ну пожалуйста, Гай, постарайся не орать. Ты научишься это контролировать. Маленький Гаэтан, насупившись, молчит. Иссиня-чёрная щетинка на голове выглядит жалко, непропорционально большие уши топорщатся по сторонам. Ему холодно, мокро и, возможно, немного больно. Самый молодой ведьмак каравана сам хотел бы, чтобы не приходили эти вспышки ярости, чтобы не становилось время от времени настолько страшно – но они приходят, расцветают где-то за кошачьими глазами, как огненные цветы, застилают собой весь разум. За стеной шатра вдруг слышатся крики и топот лошадей. Шатёр вспыхивает шквалом разговоров, звенят кольчуги, стукаются друг о друга пластины доспехов. Коты, и взрослые, и молодые, вскакивают со своих мест – кто-то вернулся. Аур узнаёт этот голос из тысячи, даже через мешанину топота сапог, лязга оружия, обрывков разговоров. Он бежит прочь из шатра обратно на улицу, бросив вверенного ему пацана, оставив мастера стоять в проходе. Грязь шлёпает по сторонам, мокрые волосы липнут ко лбу. Аур подскакивает, летит через дождь и всем телом прижимается к чужой груди, закованной в дорогой, усиленный китовым усом нагрудник, вдыхает ставший уже родным запах, карабкается чуть наверх и касается щекой заострённого уха, гладит жёсткие рыжие волосы. – Позже, Аур, – резко говорит Гезрас, скупо потрепав его по волосам, – иди-ка уведи котят подальше. Лошади дышат тяжело, фыркают, месят копытами грязь и бросают в неё клочья пены. Зерриканка, которую ведёт под уздцы Гезрас, вся в мыле и покрыта грязью, смешанной с кровью. – Она ранена? – спрашивает Аур. – Нет, не её кровь, – Гезрас отмахивается, – что я тебе сказал сделать? Аур кивает, разворачивается и бежит обратно к шатру. По пути видит, как Айнас и Гуксарт вдвоём несут кого-то – золотые волосы в сосульках грязи, красивое, будто фарфоровое лицо пересечено уродливой раной с кое-как стянутыми краями. С эльфами никогда сразу не скажешь, парень это или девушка, но Ауру кажется, что девушка – слишком уж она миниатюрная. – Гай, Сол, Ремус, пойдём! – командует Аур. Малышня подтягивается к нему – это все, кто попадает под определение “котята”. Остальные в отъезде со своими наставниками – и он не знает, вернутся они или нет. – Ну почему уходить? – ноет маленький Гай, – я постараюсь тихо сидеть. Тут тепло хотя бы. Мимо него проносят окровавленного эльфа, ругающегося почему-то отборным краснолюдским матом. – Не, малой, сейчас тут будет страшно, – предупреждает его Ремус, парень одного возраста с Ауром. Вдруг в проход шатра входит лошадь, вращающая безумными глазами. Гай и Сол с писком отшатываются. – Так тебя через колено, следи за своей коровой! Аур ловит взгляд Ремуса. – Пошли отсюда, – говорит он, хватая Гая за руку, – Рем, возьми Сола. Они уходят, стараясь быть максимально незаметными среди кровавого хаоса. Аур надеется, что Гай не успел увидеть слишком многого, но уже знает, что очередная вспышка этой ночью им обеспечена. ____________ – Аур… Аур! Просыпайся! Ремус с шипением теребит его за плечо, чёрные кудряшки щекочут лоб. Аур переворачивается на другой бок. – Отстань, не пожар. Всё тело болит после тренировки, которую ему задал Гезрас, обозлившись на то, что Аур постоянно требовал внимания. Возможно, наставник просто его отлупил тренировочным мечом – разница была только в том, что при этом Аур, вроде бы, сам держал в руках меч. Результат не отличался. – Гаэтан куда-то сбежал! – Рем умудрился крикнуть шёпотом. Аур вскочил, как ужаленный, и тут же застонал. Сегодня караван должен был отправляться в путь – они и так провели на одном месте слишком много времени из-за раненых. Если мелкий где-то блуждает, да ещё и поймал очередной припадок… Гезрас и Гуксарт с них обоих шкуры снимут. Он выскочил из кибитки, на ходу натягивая ботинки и тулупчик на меху. На грязи уже лежал тонким слоем снежок, лужи смёрзлись даже у потухших костров. – В большом шатре смотрел? – Спал там, – ответил Рем, – нет его нигде. – А с ранеными? И у Гезраса? Рем останавливается и пристально смотрит на Аура. Потом крутит пальцем у виска. – Он больной, что ли? Это ты один у нас буйнопомешанный, даже мелкий понимает, что Гезрас псих. – Да нормальный он, – фыркает Аур. – Видел я, как он тебя вчера нормально отделал, – Рем показывает глазами на лиловые синяки, явно украшающие все ноги собрата под одеждой. – Ну и отделал, а ты ссыкуха. – Попизди мне тут! – Ладно, – Аур устало отмахивается, – ты посмотри у эльфов, а я у Гезраса, встретимся тут же. Кибитка Гезраса стоит поодаль, на краю лагеря. Главный Кот очень редко спит со всеми – не любит, когда его беспокоят, а побеспокоить его легко – Гезрас спит так чутко, что Аур даже не надеется подойти неслышно. Впрочем, наставник знает его шаги, а значит всё в порядке. Аур подпрыгивает, упирая руки в козлы, и заглядывает внутрь, висит над краем телеги. В темноте светятся полузакрытые глаза. Удостоверившись, что это просто его ученик, наставник тяжело вздыхает и отворачивается к стене, накрываясь с головой одеялом. Аур быстро оглядывает внутренность кибитки. Привычные тюки с вещами, одеяла, оружие, снятый на ночь дорогущий доспех – и книги, книги, книги. По ближайшей к Гезрасу книге рассыпаны остатки белого порошка, вечного спутника хронической боли, но кроме наставника здесь точно нет больше никого. Позади слышно шлёпанье ног по грязи. Похоже, бежит Рем. Чёрт, Аур же сказал ему ждать у телеги с припасами! Он предупредительно машет руками и беззвучно открывает губы – “Не подходи!”. Рем останавливается и идёт вперёд медленнее, но всё так же уверенно. Аур бежит к нему и они вдвоём скрываются у припорошенной снегом телеги с сеном. – Ты не поверишь, – Рем даже слегка запыхался. – Что не поверю? – Стой, подожди. Пара-тройка тяжёлых вдохов и выдохов, чтобы отдышаться. – Ну, где он? Нашёл? Времени до того, как все проснутся, у них всё меньше и меньше, поэтому Аур быстро теряет терпение. Ремус кивает и смотрит на него круглыми, полными страха глазами. – Он сидит у Эллаирэ. Пошли, сам увидишь. Они идут быстрым шагом по лагерю. Его жители кругом начинают просыпаться – кто-то подбрасывает в почти потухшие костры дрова, кто-то бреется, кто-то чистит перед дорогой лошадь. Рем и Аур просачиваются к большой палатке, стоящей отдельно от остальных. Золотоволосая эльфка Эллаирэ, поначалу показавшаяся Ауру хрупкой и миловидной – сущий дьявол во плоти. Её лицо пересекает жуткий шрам – не то, чтобы у окружающих его каждый день ведьмаков недостаёт подобных деталей, да только вот ведьмаки совсем не жуткие, даже если какая-то тварь отжевала им половину рожи. Эллаирэ жуткая. Дело не в том, что она потеряла один глаз и теперь на его месте красно-чёрная блестящая яма, и не в том, что через прекрасное, тоненькое личико, как у фарфоровой куклы, тянется плохо заживающий волнистый бугор. Дело в том, что эта внешность очень подходит тому, что у Эллаирэ внутри. Она постоянно ругается матом и хватает за руки тех, кто пытается помочь ей с перевязкой. Гезрасу Эллаирэ плюнула в лицо – и осталась после этого жива. Все вокруг неё – bloede dh’oine и, чтобы заглушить свою ненависть, эльфка постоянно упивается до мертвецкого состояния несмотря на то, что от неё прячут спирт. Говорят, до “следствия” Инквизиции она была блестящим командиром партизанской бригады – и далеко не отличалась мирным нравом. Теперь она превратилась в ночной кошмар. И этот кошмар сейчас лежит, свесив с кровати руку с жуткими переломанными пальцами, зажившими под неправильными углами, и сосредоточенно слушает маленького лопоухого ведьмачонка, который что-то ей рассказывает. Золотые волосы, похожие на солому, свешиваются вниз, наполовину скрывая изуродованное лицо, из-под горы одеял высунута воняющая гноем нога. – И вот король Финнед выехал вместе с сотней своих лучших конников, чтобы изловить волшебную кобылу, – тихо рассказывает Гаэтан, сидя совсем рядом со страшной эльфкой, – и выехали они на вересковые пустоши у его замка. Король Финнед увидел кобылу и спросил у своих людей – видите вы её? Но они не видели кобылу, как король ни пытался им её показать. Кто-то видел оленя, кто-то большой камень, а кто-то и вовсе ничего. Король очень сильно обозлился на них, решил, что они над ним смеются – и погнался за кобылой. Они скакали и скакали по пустошам, и кобыла всегда была немного быстрее его. Король Финнед и сам не заметил, как пустоши сменились тёмной пещерой, где не было видно совсем ничего, и не оказался у подземного озера с сияющей водой, где кобыла превратилась в эльфа с длинными-длинными серебряными волосами. Эльф сказал ему – понравилась ли тебе кобыла? Да, – ответил король Финнед, – это самое прекрасное животное, что я видел. Тогда эльф угостил его вином, и было оно сладким, как мёд. В подземных чертогах под холмами царила вечная молодость, и вечное веселье, и эльфы играли на арфах и лютнях, и столы ломились от еды каждый день. Ты можешь остаться с нами, – сказал эльф, – слушать наши песни, пить наше вино и не умереть никогда. Только будет единственный день и единственная ночь, в Саовину, когда ты сможешь выходить обратно к своему народу. И король Финнед остался. Он полюбил Славный Народ, и Славный Народ полюбил его. В полых холмах он забыл о своём народе и о своём времени. Он пил эльфийское вино и ел эльфийскую еду, но так как он был человеком, ни то, ни другое его не насыщало. Его волосы и кожа стали терять свой цвет и, хоть Финнед и оставался жив, душа его теряла краски. И только раз в год, в ночь Саовины, Король Финнед по сей день седлает самую дивную лошадь из эльфийских конюшен, и проносится вихрем по вересковым пустошам своего мира, вечно молодой, с белыми волосами и белой кожей. Он пытается напиться живой воды и съесть живого мяса, но не стук кружек в таверне привлекает его, а горячая кровь, потому что у него самого кровь ледяная, как вода в эльфийском озере. Гаэтан зевает со щелчком челюстей и смотрит вверх, встречая взгляд тёмно-синего, почти фиалкового глаза в вершке от своего лица. Рука с поломанными пальцами неловко гладит его по бритой голове. Изуродованный жабий рот растягивается в улыбке – Ауру кажется, что сейчас жуткая Эллаирэ его сожрёт. Вместо этого она начинает петь – тихонько-тихонько, поначалу хрипло, слизь перекатывается в горле. Она слегка прокашливается и эльфская песня звучит увереннее. За спиной хрустит веточка. Рем неудачно переставил ногу. Длинное эльфское ухо дёргается и тут же песня сменяется звериным рычанием. Гнилая нога становится на землю, лицо искажено яростью. Гаэтан неловко пытается её остановить – но в Аура и Ремуса уже летит ночной горшок. Они отскакивают в сторону – вонючий горшок катится по снегу, разбрызгивая во все стороны нечистоты. – Вот ты где, – на плечо ложится очень горячая ладонь с длинными белыми пальцами. Аур рывком оборачивается, не веря своему счастью. Гезрас, уже одетый в доспех и очень красивый, абсолютно чистый синий плащ без единой пылинки, стоит перед ним, протягивая объёмистый свёрток. Он улыбается – из-под рассекающего губу небольшого шрама виден белый зуб. – Собирайся, едешь со мной. Аур бросает дикий взгляд на Рема. Тот ошарашен не меньше. – Гезрас, тут Гаэтан и Эллаирэ… – начинает было Аур. Гезрас пинает ночной горшок ногой и неопределённо дёргает губой, снова обнажая зуб. – Ну, судя по тому, что в вас запустили горшком, а не головой Гаэтана, у них всё пока в порядке. Я долго буду держать твою одежду? Аур хватает мягкий свёрток, в котором что-то слегка гремит. Тяжёленький. Гезрас кивает и уходит прочь широкими шагами, подзывая его за собой. Аур спешит за ним, глядя через правое плечо на удаляющуюся фигурку растерянного Ремуса на фоне серого шатра. Потом всё же оскальзывается в грязи, тут же заслужив неодобрительное бурчание со стороны наставника, и идёт уже прямо. _____________ Гаэтан учит Эллаирэ ходить на одной ноге – потихоньку, полегоньку, согнув свою собственную ногу и привязав ступню к коленке с другой стороны, чтобы показать, что ничего страшного в этом нет. Одну ногу пришлось отнять и теперь Эллаирэ идёт на поправку, но сама в это отказывается верить. Она по-прежнему кричит на всех – но это потому, что ей постоянно страшно. Гаэтан не знает, что ей пришлось пережить в казематах Инквизиции, но шрамы на теле эльфки позволяют догадаться о многом – в том числе, многом из того, о чём не следует знать девятилетнему мальчику. С Гаэтаном Эллаирэ не страшно, поэтому всё остающееся от тренировок время он сидит рядом с ней и они рассказывают друг другу легенды. Когда Эллаирэ устаёт и засыпает, Гаэтан всё равно продолжает рассказывать – чтобы ей приснились хорошие сны про Славный Народ, про колыбели в лесах, про странных детей с кошачьими глазами и дивных лошадей. Она, наверное, в несколько раз его старше, но Гаэтан не чувствует этого. Эллаирэ будто его сестра, о которой нужно заботиться – и он знает, что заботиться глупые Коты не умеют. Когда у него самого случались припадки, они только и знали, что говорить какие-то глупости, а то и связывать его по рукам и ногам. Теперь, когда появилась Эллаирэ, припадков давным-давно уже нет. Всё чаще вечером ей становится хуже. Почти всё время эльфка бледная, как полотно, и Гаэтан знает, что она скрывает боль, но успокаивает себя тем, что наверное, она просто сильно устаёт, вот и всё. В конце концов, больную ногу ей отняли, шрамы на лице неопасны, а остальные раны уже давным-давно затянулись. Он отказывается верить в то, что Эллаирэ с каждым днём угасает, как каэдвенский король Финнед в царстве под холмом. В хрустящее от мороза январское утро рыжий Гуксарт оставляет его после тренировки. Садится рядом на бревно. От соснового леса пахнет слёзами смолы, а высоко-высоко, в красноватых ветвях на фоне голубого неба, поёт какая-то птица. Длинная рыжая коса Гуксарта похожа на лисий хвост – особенно её пушистый кончик. – Кажется, ты справился со вспышками, а? – говорит наставник. Гаэтан смотрит на него недоверчиво, затем кивает. – Пора тебе поехать в город, поедете с мастером Айнасом. Посмотришь, как берут заказы, да и думаю, нужно отправить тебя к кузнецу с этим твоим мечом. Хочешь же поехать в город? Наверное, ещё месяц назад маленький ведьмак полжизни бы отдал за то, чтобы поехать в город, выклянчить или украсть там всяких вкусностей и поглазеть на уличных музыкантов. Но теперь… – А как же Эллаирэ? Можно, она тоже поедет? – Нет, Гай, – неожиданно резко отвечает Гуксарт, – Эллаирэ не поедет. Она ведь болеет. – Ей надо двигаться, иначе она никогда не поправится, – с серьёзным видом объясняет Гаэтан. Они ничего не понимают и, кажется, стараются лишний раз не связываться с эльфкой. Большая часть заботы о ней лежит на нём. Ему нравится, что Эллаирэ стала более самостоятельной и уже не даёт даже ему перевязывать свои раны. Наверное, она всё же идёт на поправку. – Ты можешь привезти ей что-то с ярмарки, – смягчается Гуксарт, – Айнас сказал, что хочет уехать завтра утром. Это всего на пару недель, потом вы вернётесь. Конечно, эту ночь он спит как обычно, рядом с Эллаирэ. В лесном укрытии тихо, похрустывает за стенами палатки мороз. Они прижимаются друг к другу под горой одеял и шкур – Гаэтан чувствует, насколько она горячая. Наверное, лихорадка? – Давай я приготовлю чай из ивовой коры, – предлагает он. Эллаирэ в ответ только крепче прижимает его к себе, не отпуская. “Ничего страшного, – думает Гаэтан, снова засыпая, – лихорадка выжжет из неё всю болезнь.” С утра всё белое. Белый снег, белые деревья, белая дорога и белое небо. Даже лошадь у Айнаса белая – только ноздри и копыта чёрно-серые, как грязный снег, и сам он на этом фоне весь кажется чёрным, хоть доспех и плащ его синие, а волосы светлые и перехвачены кожаным ремешком. Эллаирэ даже не просыпается, когда он уходит. Её лоб весь горит. Гаэтан оставляет рядом с её головой плошку с жаропонижащим чаем – это должно помочь, когда она проснётся – и уходит. Они уезжают по белой дороге – Гаэтан так и не смог выбить из своей эльфской сестры, чего бы та хотела, чтобы они привезли ей с ярмарки. Он решает, что привезёт всего понемногу. Спустя пару часов Эллаирэ дрожит от озноба и распускает чистые льняные тряпки на уродливой культе. Красная кожа натянута, как барабан. От остатков колена к бедру бегут змеистые алые молнии, похожие на ветви дерева. Она слишком хорошо знает, что это значит. С одной стороны, ей грустно от того, что мальчик уехал. С другой стороны, она и так уже ждала слишком долго, слишком мучительно. Тонкое шило в руке слегка подрагивает. Чай из ивовой коры уже не работает. Лишь бы с первого раза попасть. Толстая вена под челюстью привычно хрустит, когда острие проходит через неё. Она попала. Горячее облегчение пульсирующей струйкой течёт вниз по шее. Эллаирэ закрывает глаза. __________ – Настоящий друг – это тот, кто поможет спрятать труп, а, Гай? Над маленьким городком под Вызимой удивительное звёздное небо. Из-за незастеклённого оконца деревянной развалюхи тянет весенним холодом и запахом прогорклого рыбьего жира. Где-то вдалеке отрывисто лает собака. – Тихо ты. Лысый, угрюмый парень с синей щетиной выглядит лет на двадцать пять. На самом деле ему всего пятнадцать. Может, дело в мрачности и постоянно напряжённом лбе, а может, в сутулых плечах и по-мужски уже развитой мощной мускулатуре. В любом случае, этот субъект с двумя укороченными мечами за спиной не вызывает желания пошутить над тем, что он слегка лопоух. С чердака мягко спрыгивает ещё один парень – тому, наоборот, с натяжкой можно дать девятнадцать, сколько ему и есть. Гибкий, ловкий, загорелый, несмотря на весенний месяц, он подходит к другу и садится на корточки. Между ними на полу лежит труп. Здоровенный детина в форме темерской стражи, кажется, просто мирно спит. Мелкие белые лилии на поддоспешнике будто светятся в темноте. Лысая голова, похожая на картофелину, посажена на массивную шею, пальцы, покрытые грязью, напоминают сосиски. В этом быке, наверное, пудов восемь, а с вооружением – и все десять. Аур оглядывает деревянный домишко, в котором они сидят. Из прорех в крыше видно небо. Он принюхивается. – Есть у меня идейка. Запах чувствуешь? – Рыбой тухлой несёт, – шмыгает носом Гаэтан. – Это тухлая ворвань, – поясняет Аур, – китовый жир со Скеллиге. Обольём тут всё этим делом, подпалим – и дело с концом. Хмурый ведьмак кивает и пытается встать. Это выходит у него с трудом – явно болит раненый бок, за который он хватается рукой и сдержанно шипит. – Снова открылась, зараза. – Один-то я бочку не подниму, – Аур задумчиво глядит на него, одной рукой копаясь в перевязи с эликсирами и наощупь выбирая подходящий. Скоро нужная бутылочка летит в сторону Гаэтана. – Сиди-сиди. Придумаю что-то. Тяжеленный панцирь они уже сбросили в реку, поэтому сначала Аур методично срезает с темерца все знаки отличия, забирает меч и кинжал – похоже, важная шишка. В голенище сапога обнаруживается именной кортик – точно важная шишка, офицер. Всё это совершенно непохоже на неконтролируемую вспышку ярости, какие бывают у Котов. Осмотр ранений подтверждает это – у темерского офицера нет колотых ран на стыках доспеха, только длинным полумесяцем перерезано горло, как раз там, где шлем встречается с воротником кольчуги. Так не убивают в запале, так не убивают из слепой ярости. Гаэтан явно хотел убить именно этого темерца. Аур находит среди барахла небольшое дырявое ведро и чинит его, нагрев металл знаком Игни, потом выходит на улицу. Здесь лёгкий морозец и по запаху сразу понятно, где стоят бочки с тухлой ворванью. Когда он выбивает крышку одной из них, от вони начинает кружиться голова. – Уф, – Аур выдыхает, отшатнувшись, и запускает в вонючую жижу ведро, стараясь не накапать этой мерзостью на свою одежду. Порции омерзительного жира покрывают труп темерца одна за одной. Они оба стараются дышать как можно реже и иногда тихонько постанывают от адской вони. Неудивительно, что поблизости от этой халупы никто не живёт. – Ну всё, – Аур с отвращением отбрасывает ведро в дальний угол, – порядок. Идти можешь? Гаэтан угрюмо угукает, задирает куртку, чтобы посмотреть на свой бок. На нём след чьего-то когтя – уже довольно чистый, не воспалённый, но зашитый на скорую руку. Смазывает ещё раз мазью из пузырька, покачиваясь, встаёт и пристально смотрит на Аура. – Поджигай к ебене фене, – говорит он хмуро, – и пошли отсюда. Вонючая жижа вспыхивает мгновенно, распространяя вокруг себя чёрный жирный чад. Аур поджигает её издалека, от дверей. Они идут через ночной городок, оставляя следы в грязи. Гаэтан хромает и старается не шипеть от боли. Несколько капель ворвани всё равно попало на одежду – их, несомненно, смогут по запаху найти псы, но уже к утру они оба будут очень далеко. В заплечной сумке звякает барахло темерца – серебряные лилии, цепь, набойки, нашивки. Поддоспешник с белым лилиями и серебряными клёпками с клеймом смягчает звук, но время от времени что-то выворачивается и гремит всё равно. У опушки леса привязана в кустах лошадь Аура, Комбинация. Он начинает устало приторачивать к седлу барахло и кидает другу кортик. – Я предполагаю, это не был заказ, – усмехается Аур. Гаэтан разглядывает кортик и отрицательно мотает головой. – Случайно, – буркает он, – я не хотел. – Ты перерезал ему горло, Гай. Зарезал, как свинью. Даже деревенская баба не поверила бы, что ты это случайно. Кто этот мужик? – Да не знаю я, кто этот мужик, – Гаэтан явно недоволен расспросами, – и я действительно вспылил. Просто это было не как обычно. Я узнал, что он работает на Орден. – И что, теперь ты будешь убивать всех, кто работает на Орден? Пока они не прикончат тебя? Молчание в ответ. Аур вздыхает. – Просто расскажи мне, как всё было. Никто не узнает, что тут вообще случилось. – Даже Гезрас? – В первую очередь, Гезрас, – Аур закатывает глаза, – нужно беречь старика. На лесной опушке тихо и темно, но за их спинами начинает разгораться оранжевое зарево. Деревенские собаки заходятся лаем. Проходит ещё пара минут, прежде чем звонит колокол. – Он руководил операциями по чистке, – медленно произносит Гаэтан, – когда вырезают эльфов. Хвалился этим в таверне. Я разозлился. Сидел весь вечер поблизости, слушал. Потом проследил за ним и… Он сглатывает слюну. Аур делает пару шагов, коротко обнимает, крепко хлопает по спине. – Это в порядке. – Это не в порядке, Аур, – глухо отзывается молодой Кот, – это не в порядке. Он хвалился тем, что пять лет назад поймал неуловимую эльфку и отдал её Инквизиции. Я подумал, что... Гаэтан отворачивается и продолжает смотреть на пожар. Со стороны деревни уже слышны крики. “Не смогут потушить,” – думает Аур. – По крайней мере, ты перестал винить в этом нас, – говорит он со вздохом. – Я не перестал. Они снова молчат. Аур изо всех сил надеется, что этот разговор не продолжится – он устал убеждать Гаэтана в том, что ведьмаки не в силах остановить чужое заражение крови, в тысячный раз пересказывать, что Эллаирэ сама попросила Гуксарта отправить Гаэтана подальше, чтобы свести счёты с жизнью и прекратить свои мучения. Всё это бесполезно, уже который год. Иногда кажется, будто Гаэтан понимает - тогда они мирно живут целыми месяцами, но все его вспышки теперь связаны с обвинением окружающих в смерти несчастной эльфки, замученной Инквизицией и доведённой до септического психоза. Аур знает, что Гаэтан хочет слышать эту телегу не больше, чем сам Аур хочет её снова толкать. – Транспорт подан, – говорит он, хлопая Комбинацию по седлу. Гаэтан бросает кортик в ножны и со злостью зашвыривает его далеко в кусты. На лезвии написано “Величие добра”.