Огонь Негасимый

Каждый раз, выходя на лестницу, Сорен прислушивается, нет ли там кого. Девчонки-проститутки приходят домой к утру и спят почти до вечера. Мужик со второго этажа, имени которого он так до сих пор и не запомнил, несколько раз за день шаркает из своей комнаты стоптанными тапками, держа в руках небольшой жбан пива, которое сливает себе на пивоварне, где работает два дня через два. Затем мужик с тяжёлым кряхтением толстого человека садится на лестницу, закуривает папиросу и пьёт пиво с таким наслаждением, что всем, проходящим мимо, тоже хочется попробовать. Дети снуют туда-сюда по лестнице в дождливые дни, но в основном бегают по всей улице Виноградной, пиная свёрнутый из тряпья мяч и затевая десятки непонятных Сорену игр. Студент-физик выходит так же редко, как и он сам – имени студента Сорен тоже не знает, да и к тому же парень шарахается ото всех, начиная от ведьмаков и заканчивая детьми. Только проституток студент провожает мечтательным, масляным взглядом, разве что не облизываясь, как кот на сметану. Мужики из лавки на входе либо не замечают его, либо просто говорят “добрый день” и на этом общение заканчивается. В общем-то, жизнь в доме терпима, особенно если вычесть из неё свору детей. Правда, за исключением одного “но”. Одного очень большого “но” в цветастом халате, со множеством подбородков и каштановыми мягкими кудрями, которые тётя Мона, как оказалось, каждую ночь накручивает на бигуди. – Ну здрасьте, здрасьте, молодой человек, – угрожающе дребезжит могучий голос, когда Сорен пытается проскользнуть мимо приоткрытой двери на втором этаже, – шо это мы не здороваемся, ходим тут как неродные? Тётя Мона постоянно зовёт своих многочисленных детей, громогласно, требовательно, так, что можно услышать на другом конце Новиграда. “Шая, одёрни платье!” “Измаил, хватит шелупониться с этим жутким котом, схватишь лишай!” “Сэм, ты совершенно замёрз, а ну-ка иди домой!” Где-то у неё есть муж-моряк, но дома он не бывает по полгода – и Сорен уверен, что знает, почему. К тёте Моне постоянно сходятся подружки, которые говорят с ней, стоя в дверях на лестнице или у подъезда. С лучшей своей подружкой, тётей Касей, живущей в доме напротив, она перекрикивается через окно. Тёте Моне всегда есть, чем поделиться – рассказом о натоптыше на пятке, об алкоголике Луке из обувной мастерской, о том, что пора солить огурцы на зиму и об этих ужасных налогах. Кроме того, тётя Мона всё про всех знает – поэтому к ней вся улица приходит узнать новости. Как ей это удаётся – загадка, особенно после того, как Аур взял на себя походы на рынок, где новости можно бы было узнавать. Готовит она, впрочем, всё равно постоянно – из квартиры пахнет то помидорами, то уксусом, но чаще всего рыбой, о, эта бесконечная рыба, жареная в масле, тушёная, маринованная! Рыбий дух пропитал, кажется, весь второй этаж. Тётя Мона ходит на рынок только по воскресеньям. В это время из дома можно безболезненно ускользнуть, ничего не узнав о натоптышах и грибке на большом пальце ноги. Впрочем, по возвращении столкновение в любом случае неизбежно – тут уж надо подгадать, вернуться вместе с Ауром и низко, трусливо спрятаться за его спину. – Суренчик, здравствуйте, яхонтовый мой, – сегодня тётя Мона застаёт его на лестнице, поднимаясь на их с Ауром и девчонками этаж, – хотела спросить, а не подсобите ли мне полку приколотить в кладовой? Сорен уже устал поправлять её. Квартирная хозяйка называет его по-разному – Суреном, Сойером, Шоном, даже как-то раз назвала Сандро. Впрочем, Сурен – её любимый вариант. Девчонки каждый раз хихикают, а Аур делает вид, что не обращает внимания, но на самом деле пристально наблюдает за тем, как меняется лицо друга. Впрочем, следует признать, что теперь жизнь действительно играет новыми красками, вкусами и запахами. Жизнь Сорена теперь похожа на что-то среднее между муравейником и птичьим базаром. Он приколачивает полки, затаскивает на этаж какие-то инструменты и вёдра с рыбой, чуть не убивается об детей, ходит по каким-то поручениям, помогает мужикам разгружать телеги с овощами для лавки. Однажды даже получает ведьмачий заказ от девчонок – у одного из клиентов наложила на себя руки жена и превратилась в полуночницу. Он всё ещё ходит иногда в Храм – втихаря, сотню раз удостоверившись в том, что никто не увидит и не узнает. Всё ещё часто сидит на лавочке перед своим старым домом. Аур пытается увязаться за ним раз за разом, но тогда Сорен просто меняет направление и приводит их в другое место – чтобы Кот не узнал. И конечно, днём, во время обеденной службы, они готовят плов. Кот разводит своё священнодействие вокруг огромного, покрытого жиром чёрного котла, под который подкладывает сухой хворост и подпаливает знаком Игни. Туда же бросается бараний жир, тут же начинающий шкворчать. Запах жира смешивается с запахом специй - их Аур добавляет каждую в свою очередь, щедро и размашисто посыпая котёл. Задача Сорена – нарубить лук и морковь, просто огромные количества лука и моркови, и потом мешать всё в котле большой деревянной ложкой, пока Аур развлекает начинающий сходиться народ. Аура и его плов уже знают. Стражники, торговцы, жрецы, даже городской палач. Кто-то становится смотреть на священнодействие ещё когда они только раскладывают под котлом хворост. Половина площади сходится, когда в воздухе начинает витать сладковато-пряный мясной дух – а мяса Аур не жалеет. Всё равно окупится. Хорошие продукты на плов стоили около пяти крон, порция продавалась по пятнадцать пфеннингов. В среднем у них получалось по семьдесят порций – ещё около пяти крон навара. Фатера, таким образом, окупалась за неделю. Впрочем, Сорен предполагал, что Аур делает это не ради денег, как и большую часть всего в своей жизни. Процесс приготовления экзотической еды завораживал. Вкусы и запахи оседали на языке, ароматными спиральками закручивались в носу, тянули скорее попробовать. Самым тяжёлым был момент, когда огромный котёл закрывался крышкой и всем предстояло ждать около часа, стоя рядом и вдыхая восхитительный аромат. Сорен уже выучил весь порядок действий, все специи – зира, барбарис, чёрный перец, сушёный чеснок, кориандр, куркума – но всё равно это казалось волшебством. Что уж там говорить – процесс приготовления этого чудного варева заставлял забыть о том, что дело происходит на Площади Иерарха, рядом с базаром и виселицами. Запах специй чудесным образом перебивал запах мертвечины. Об этом Сорен старался не думать. Больше всего его мысли занимали люди. Люди, которые приходили поесть изо дня в день. Сорен накладывал им плов в миски и избегал встречаться взглядом – но поражался тому, что всем всё равно, что они с Ауром ведьмаки. Завсегдатаи-стражники здоровались с Ауром за руку, пока Сорен усердно делал вид, что очень занят. У Кота всегда находилась пара минут для того, чтобы поговорить с заходящим на огонёк святым отцом. Портной и его двое подмастерьев, бесчисленные торговцы с рынка, палач по имени Бертольд. К ним пару раз заходили даже ведьмаки – один из Школы Волка, не узнавший Сорена, другие два – из Школы Грифона. Посмотрели, кажется, неодобрительно, но еду купили и остались довольны. Ничего не сказали. Лето пролетало мимо пёстрой лентой. Кот, бывало пропадал на пару дней, но всегда возвращался. Дома на фанерном столе всегда стояли свежие цветы и лежали в ящиках яблоки, груши, кабачки, ещё какие-то фрукты и овощи, которые люди приносили Ауру абсолютно бесплатно. Вечерами они сидели на галерее и Аур рассказывал какие-то истории из жизни. Они ни к чему не обязывали и не были особенно глубокими – просто о том, как живут люди в разных Королевствах, о том, как он провернул очередную аферу или убегал от стражи в каком-то городе. Сорен рассказывал меньше, в основном, сводя разговор к повседневности. Потом Аур тушил лампу и шёл спать в своё гнездо из одеял. Сорен оставался сидеть на лавке, прислонившись спиной к нагретому солнцем дереву галереи, и смотрел на небо. Фонари и огни к тому моменту уже едва горели в этой части города – было далеко заполночь, и поэтому над этим нелепым домом, будто склеенным из сотни не подходящих друг другу частей, видны были звёзды. Большая Коза. Мирах. Альдана.Кархрукс. Адара. Альбирео. Капелла. Фомальгаут. Этими ночами Сорен возносил свою молитву снова и снова, иногда даже забывая о том, что собирался сделать этой зимой. Потом, конечно, вспоминал, смотрел на мирно свернувшегося в темноте Кота, поднимался со скамьи и шёл в большую комнату, где пахло яблоками и грушами, и специями, и ещё немного дешёвым маслом для ламп. На Йуле, во время большого парада, он убьёт иерарха. Но эти дни чертовски помогают скоротать время. _______________ Это было абсолютно бессмысленно. Загадочный темноволосый ведьмак с шикарным орлиным носом решительно не обращал на них внимания. Он ходил по городу угрюмой тенью, нависая над солнечным Ауром, как зловещий коршун-убийца, поминутно хмурил иссечённые шрамами тёмные брови. Этот ведьмак тоже был молод – и, надо признаться, очень красив. – Это абсолютно бессмысленно, – сказала Марийка, после чего снова приоткрыла рот и продолжила рисовать на глазу стрелку, глядясь в крупный осколок зеркала. Жанка привычным движением прикусила пухлую нижнюю губу. – Аур сказал, что он очень отважный ведьмак, – сказала она, – убил кучу каких-то тварей в деревне, где они были вместе. – Кто, Аур? – невнятно переспросила Марийка краем рта, – не верю. – Да нет же, Сорен! Марийка закончила рисовать себе глаз и придирчиво оглядела своё отражение. Подмазала что-то в уголке, потрогала две блестящие чёрные косы-колоска с вплетёнными в них ядовито-зелёными лентами. – Конечно, он хороший ведьмак, – сказала она, – помнишь, как он упыриху у Лизкиного клиента извёл? – Это не упыриха, как-то иначе называлось, – подруга неуверенно попыталась поправить её. – Да какая разница, как оно называлось! Я не пойму, что с этим мужиком не так. Не стоит у него, что ли? Жанка хихикнула и заговорщически зыркнула на неё исподлобья. – Ещё как стоит! Я с утра вчера встала пораньше и в щёлку подглядывала. – Так-так, и чего? Только Марийка заинтересовалась, как её подруга запищала и со всего маху пнула ногой стол. В сторону, под заваленный шляпками и тряпками комод, порскнуло что-то маленькое и серое. – Мышь! – пискнула Жанка. Марийка презрительно фыркнула. – Ты что, мышей в своей жизни не видела? Где-то в шкафу была мышеловка… Она встала из-за стола и двинулась в сторону кладовки с нехитрыми съестными припасами. Жанка сидела, потирая ушибленную ногу и чуть слышно поругиваясь. – Подожди, у меня идея! – вдруг сказала она. _________ В дверь стучали – настойчиво и деловито. Сорен знал этот звук слишком хорошо и даже научился отличать нетерпеливое и отрывистое “тап-тап-тап” Жанки от уверенного стука Марийки. На этот раз, впрочем, стучали особенно настойчиво и даже как-то истерично. – Сорен! Сорен, открой! Да, точно Жанка. Он со вздохом поднялся с лавки на галерее, где изучал купленную недавно карту Новиграда, пришпилил бумагу ножом, чтоб не улетела, и открыл дверь. На пороге стояла запыхавшаяся рыжая проститутка – огромные голубые глазищи, расширенные от страха и возбуждения, растрёпанные кудри, пухлые губы чуть приоткрыты. – Сорен, у нас мышь! – полным ужаса голосом заявила она. – Мышь? – снисходительно вскинул брови ведьмак. – Мышь! Серая! Настоящая! Огроменная! – Так поставьте мышеловку. Жанка схватила его за рукав и посмотрела умоляюще. – Ну Сорен, миленький, спаси двух добрых девушек в беде! Сорен вздохнул, смерил её взглядом, снова закатил глаза. – Ладно, показывай, где твоя мышь. Девушка угукнула и радостно поскакала вперёд по коридору, шурша кружевными юбками, которые, возможно, очень давно принадлежали придворной фрейлине. Угрюмый ведьмак двинулся следом. В комнате, которую они с Ауром между собой именовали проститутошной, сильно пахло духами и косметикой, и оба они там сразу же начинали чихать от пудры. Заваленные пузырьками и зеркальцами столы, множество женских штучек абсолютно неясного назначения, разноцветные хрустальные пузырьки и масса, масса тряпичного барахла абсолютно везде. Наверное, если вынести всё это из их комнаты на рынок, можно было сделать целое состояние – впрочем, у каждой профессии были свои траты. На стол в середине комнаты, у распахнутого окна, неловко взгромоздилась Марийка – статная черноволосая и чернобровая девушка, похожая на чародейку всем, кроме внушительного состояния и положения в обществе. В числе прочих достоинств Марийка обладала большой выпуклой бородавкой над краем губы и всегда носила что-то ядовито-зелёное, крашеное дешёвым и очень популярным красителем на основе мышьяка. – Вон там, – Марийка показала на комод, с которого свисала длинная, шафранного цвета шаль. Под ней шевелилось что-то маленькое. Сорен вытащил из-за пазухи кинжал. Рядом выдохнула в восхищении Жанка – и открыла рот так, что стали видны большие передние зубы. В полутьме проститутошной коротко мелькнуло серебро и раздался грохот. Вниз рухнула ваза с засохшими розами, парой вееров, павлиньим пером, поварёшкой и карнавальной маской на палочке. Сорен выругался. Марийка затопотала по столу босыми ногами – её туфли на каблучках были предусмотрительно сняты. Жанка взвизгнула, когда мышь пронеслась мимо, запутавшись в её ногах и оборках платья. – Она ушла? – Марийка, сохраняя лицо и томно держась за сердце, грациозно, бочком села на столе. – Ой, вазу разбили тоже, – задумчиво протянула Жанка. – Враг бежал с поля боя, – подчёркнуто безэмоционально проговорил Сорен. Он одёрнул кожаный жилет с клёпками, отряхнул манжеты чёрной рубашки. Повернул к осколкам вазы благородное лицо с большим и породистым, пусть и переломанным носом. – Прошу прощения за вазу, – добавил он голосом, в котором слышался скрежет могильных плит и ледяная хватка пальцев покойников. – Ничего страшного, – пролепетала Жанка, пытаясь заглянуть ему в глаза. – Прошу меня извинить. Сорен развернулся и двинулся было прочь. Марийка по-змеиному скользнула мимо него и их руки встретились на ручке двери. – Мы просто обязаны тебя отблагодарить, – загадочно улыбаясь, сказала она. Сорен отдёрнул руку и по-лошадиному вскинул голову. – Не стоит…благодарности. Дверь мягко закрылась. Глаза ведьмака стрельнули по комнате в поисках выхода. Рука с накрашенными чёрным длинными ногтями легла на его грудь. – Присаживайся, Сорен, – сказала Марийка тоном, не допускающим обсуждений и провела его к мягкому диванчику, перед которым стоял заваленный всякой всячиной колченогий столик. Жанка появилась с другой стороны с парой мутных бокалов и запылённой бутылкой с истлевшей этикеткой. – Вот, выпей с нами портвейна! Отличный просто портвейн! – жизнерадостно предложила она, на ходу наливая сладко пахнущую коричневую жидкость в бокал, – Жозе моряк один подарил, капитан, а она такое совсем не пьёт, она только вино сладкое. Ой, я ж там об стол ушиблась, ты чего! Марийка метко пнула её ногой под столом. Сорен принял бокал и понюхал. Портвейн был действительно хорош, пах сушёными сливами и дубовой бочкой. – Сорен, ты наверняка убил много чудовищ в жизни, – мурлыкнула Марийка, отпивая из своего бокала, – а какое было самое страшное? – Аээ, – невнятно протянул Сорен, – да не было каких-то особенно страшных. На Понтаре были жагницы большие разве что. С ними бывает сложно. И эндриаги, бегают быстро. – А это что такое? – быстро спросила Жанка. – Эндриаги? Такие…как скорпион, но размером с собаку. Живут большими колониями, как муравьи. – Ядовитые? – Да, и быстрые. Противные твари, их сразу много. – Но для тебя, конечно, это не противник, – улыбнулась Марийка. Она уверенным и изящным движением взяла бокал у Сорена из руки, отпила немного, оставив на краю след бордовой помады, и поставила обратно. Ведьмак вздрогнул и резко вздохнул. Девушка улыбнулась. – Какое чудовище ты хотел бы убить больше всего? – спросила она, незаметно подмигивая Жанке и пробираясь рукой к чужому бедру. Сорен резко встал из-за стола, почувствовав, как рука с длинными чёрными ногтями скользит по его ноге. Пузырьки и бокалы звякнули, гора барахла угрожающе закачалась. – Мне пора идти, – сказал он невнятно и быстрыми, размашистыми шагами двинулся к двери. – Подожди, Сорен! – с надеждой в голосе, Жанка попыталась его остановить. Ведьмак, размахивавший руками, как солдат, не внял ей, и спасся бегством. Жанка, подскочившая было, обессиленно плюхнулась на место, зашуршав кружевами. – Отстой! – резюмировала она и залпом хлопнула оставшийся в бутылке портвейн. Потом подумала немного и добавила: – Дура ты, Марийка. _______ Осень вступала в свои права неумолимо, принося с моря ревущие штормы. В порту гнулись со стонами корабельные мачты, пока суда кидало волнами, будто игрушки. В городе бились незакрытые вовремя окна и хлопало на ветру неснятое вовремя бельё. Листья на деревьях пожелтели и опали все сразу, во время очередного удара стихии, не прекращавшегося трое суток. Аур и Сорен спали эти дни на одной кровати, в молчании слушая, как за стенами дома на улице Виноградной бушует ураган, и ремонтировали, наконец, сломанную мебель, которую можно бы было продать, выручив немного деньжат и освободив таким образом место в комнате. Спустя три ночи небо расчистилось и стояло сейчас над обнажившимся камнистым дном бухты, умытое, высокое, в обрывках чёрных и серебристых облаков. Все жители их дома – и, похоже, половины Новиграда, – высыпали на побережье с сумками и котомками, котелками и мешками. Толстая тётя Мона клялась и божилась, что не станет есть морскую капусту даже если Великое Пламя пожрёт её, но сноровисто колупала с прибрежных камней огромные чёрные мидии маленьким, похожим на коготь, ножичком. Многочисленные детишки, наученные Ауром, переворачивали огромные камни, бултыхающиеся в воду и грохочущие друг об друга, и с визгом преследовали разбегающихся из-под них крабов. В прозрачные отливные лужицы на ноздреватых камнях смотрелось голубое небо. Аур и Сорен брели вдоль крепостной стены чуть поодаль, где были сторожевые башни Серебряного Города. Здесь было довольно опасно – за приливом нужен глаз да глаз, убежать быстро не выйдет. Не успеешь оглянуться – и вдруг пришедшие волны размажут тебя о крепостную стену, разобьют об острые рифы. Сорен складывал в свою корзину что попало – в основном, морские блюдечки, которые откалывал с влажных после шторма камней найденным тут же куском обсидиана. Аур, похоже, просто вышел прогуляться – его корзина была пуста, за исключением пары панцирей устриц. Самих устриц он съел сырыми прямо там же, к вящему отвращению Сорена. Теперь Кот шёл по камням, выпрямившись и блаженно жмурясь на остывающем золотом осеннем солнце, время от времени абсолютно по-кошачьи напрыгивая на оставшиеся после отлива прозрачные прудики и что-то там выискивая тощей рукой с длинными пальцами. Не найдя, забавно её отряхивал, рассыпая мелкие капельки крови – ссадил кожу об панцирь одной из устриц. Это был хороший день. Сорен никогда раньше не собирал морских гадов – и даже их не ел. Морские блюдечки не выглядели как что-то, что он в здравом уме стал бы есть, но новиградцы все, как один, их собирали и наперебой перечисляли рецепты приготовления. Кроме того, от обязательной повинности перед вставшей в дверях ледоколом тёти Моны решительно невозможно было увильнуть. В стороне послышался громкий плеск. – Агаа! – ликующе завопил Кот, аж по плечо замочивший закатанную по локоть выцветшую красную рубаху. В руках он держал что-то вроде огромного рака, угрожающе шёлкавшего внушительными чёрными клешнями. Рак всем своим видом демонстрировал, что сейчас кому-то – а конкретно, всем, попавшим под эти клешни, – не поздоровится. Сам Аур эти опасения явно игнорировал и выглядел абсолютно счастливым. – Что это за страхолюдина? – Сорен не остался равнодушным к новой странице бестиария. – Это лобстер! – восторженно сообщил Аур, – потянет фунтов на десять! Ай! Тварь извернулась и неожиданно мощно токнулась хвостом, но Кот удержал её. – Выглядит как большой рак, – пожал плечами Сорен. – Здесь это большая редкость, – объяснил Аур, удерживая щёлкающего клешнями гада, – помоги мне перевязать ему клешни… – Перевязать ему клешни?! Ищи дурака! – Твою мать, псина, за живого лобстера дают по кроне за фунт, а если довезёшь живым до Вызимы – по две. Сорен засуетился. Через пару минут яростно крутящийся морской гад был связан тонким кожаным ремешком, которым ведьмак завязывал свою скеллигскую косу, и грозно пускал пузыри на дне котовой корзины. – И чё, мы поедем в Вызиму с этой тварью? – Сорен недоверчиво оглядывал лобстера, пока Аур обдирал с камней похожие на чёрную бахрому водоросли и заботливо оборачивал их вокруг своей добычи. – Нет, конечно. Сдадим на баржу, я знаю мужика. Честно по кроне за фунт платит. – Но за что? Весь плов на день десять крон стоит, а тут вот этот гад… Аур поднял корзину и надел её на спину. – Чародеи, волчара, – сказал он, пожимая плечами, – и всякие другие богатеи. Считается, деликатес. Как устрицы. – Что, вот эта хрень, что ты раньше ел сырой? Кот кивнул. – Дай мне сюда своего этого лобстера, – Сорен двинулся к корзине и тут же поймал вопросительный взгляд Аура, - я начиню его ядом. – Звучишь, как мой наставник, – грустно улыбнулся Кот, – зачем ты так? Сорен открыл было рот, чтобы что-то ответить. В позе Аура и выражении его лица было что-то мягкое, сострадательное, будто бы даже неуверенное. Клонящееся к закату солнце освещало перемешанные солёным бризом бронзовые волосы. За его спиной сиял золотыми шпилями Храмовый Остров. – Кажется, прилив скоро, – сказал Сорен, – надо поторопиться. ___________ Прилив и правда пришёл скоро. На берегу у одного из волнорезов они встретились с остальными – тётя Мона набрала пять корзин мидий и теперь заставляла детей отпустить к чёртовой матери изловленных тут же синих крабов с красными огоньками на задних лапках. Марийка и Жанка тащили одну на двоих, самую большую корзину с мидиями, подоткнув мокрые по колено клетчатые юбки, и напевали широко известную песню про Молли, которая продавала “устриц и мидий живых, о, живых”. Мужчины оглядывались и хмыкали, усмехаясь в усы и порой отпуская комментарии, когда девушки шли мимо по брусчатке. Женщины фыркали и отворачивались. Марийка, Жанка и Аур, казалось, на замечали ничего из этого, продолжая тащить корзины с ракушками. Живых, о живых, Живых, о живых, Она продавала Устриц и мидий живых, о живых Сорен шёл позади. Длинные волосы в косе распустились и просоленными прядями лежали на плечах, мешаясь с ремешком корзины. За спиной перестукивались панцирями морские блюдечки – те, что не прилипли ещё к стенкам – и время от времени шевелился лобстер. – Посторонись, эй, с дороги! Он услышал топот тяжёлых копыт одним из первых и отшатнулся к стене. Девушки и Аур, казалось, не замечали ничего до последнего, когда между ними и огромными чёрными рыцарскими конями не осталось уже никого. Аур потянул ближнюю к нему Марийку за локоть в сторону и они успели увернуться. Нагайка свистнула и с противным шлепком опустилась на голую жанкину ногу. Девушка взвизгнула и от неожиданности выпустила ручку корзины. По брусчатке со стуком посыпались чёрные ракушки мидий. – Прикрой ноги, блудница, – с презрением прогрохотал усатый рыцарь, с ног до головы закованный в броню. На красном плаще белела стилизованная роза, окружённая языками пламени. Сорен глядел на эту сцену, не смея двинуться. Пышащие жаром кони, блеск оружия, оглушающий грохот доспехов. Перед глазами снова замелькали тяжёлые сапоги, выбивающие пыль из ковров, запах пота и металла, угрожающее, огромное присутствие в необжитой ещё толком гостиной дома, из маленькой спальни которого видно море. Ветер донёс запах тел с виселицы. Сквозь видение он заметил, как Марийка помогает подруге подняться, как Аур уверенно останавливает надумавшего вступиться за неё пыхтящего пузана, работягу с пивзавода, который жил на втором этаже по соседству с квартирной хозяйкой. Снова свистит нагайка – только неуверенно поднявшаяся Жанка охает и падает, растягиваясь на брусчатке. Огромные, сеющие ужас кони топочут мимо. Люди вокруг, замершие точно так же, как и он сам, возвращаются к жизни, продолжают своё движение по дороге или то, чем они занимались раньше. Все отворачиваются от сидящей на заднице на обочине дороги рыжей девушки – кто стыдливо, кто с опаской, – обходят её по дуге. Сорен пытается подойти, но перед ним поток людей. Когда он пробивается, наконец, и подхватывает корзину, из которой высыпалась где-то треть ракушек, Аур и Марийка уже сгрудились вокруг всхлипывающей Жанки. Аур легко приобнимает её и готовится потянуть вверх, когда она захочет подняться, смотрит сочувственно. Марийка высказывает что-то с очень злым лицом и гладит подругу по спине. Глаз, где рыцарь ударил нагайкой, распухает на глазах и уже почти не открывается. – Ничего, ребята, – рыжая проститутка шмыгает носом, – я дойду, ничего. Всё в порядке. ______ – Жанна, – Сорен ещё раз постучался в дверь проститутошной, – Жанетта, открой. Жанетка. Чёртов Аур. Почему он отправил именно его привести рыжую? Ещё и сам куда-то смылся. Теперь Сорен уже минут пять стоит под дверью, как последний идиот, и слушает душераздирающий рёв за дверью. Чёртовы Рыцари Розы, чтоб им сгореть в их же Пламени. Уродливые, сеющие смерть и ненависть, пахнущие смертью зубы чудовищного зверя, карающая рука Инквизиции. Он не может многого. Он просто цепной зверь, связанный серебряным медальоном по рукам и ногам. Изуродованный, искривлённый, не помнящий, кто он такой, перемолотый воющей и рычащей мясорубкой. Чаще всего он не может даже чувствовать, потому что все чувства выжжены эликсирами, выбиты не знающими жалости подростками со звериными глазами. Но сейчас Сорен чувствует. И поэтому стучит в дверь с новой силой, как-то остервенело. – Жанетта, открывай! Открой! Я не уйду, пока не откроешь. Не открывает. Ревёт. – Сорен, уходи, она никуда не выйдет, – усталый голос Марийки. – Пожалуйста, – Сорен меняет интонацию, – пожалуйста, пойдём со мной. Пойдём со мной к нам в комнату. Посидим там на галерее. Сейчас погода вон какая хорошая, снова видно звёзды. И Аур принёс новые цветы. Розовые такие, и оранжевые. Как большие шары. Рыдания в комнате стихают и ведьмачий слух улавливает шевеление, шорох юбок. – Жа-анка, – грустно, почти умоляюще просит Сорен, – Жанка, ну выходи. – Не выйду, – она всхлипывает совсем близко. Жанка прислонилась к двери с другой стороны. Ведьмак не знает, что на него нашло, но вдруг говорит – очень-очень тихо. Он знает, что она услышит. – Хочешь, я научу тебя про звёзды? Покажу, где какие? Самые-самые яркие на небе. Жанка всхлипывает. Гремит цепочка, щёлкает щеколда на двери. В щёлку просовывается заплаканное, красное лицо. Один глаз совершенно заплыл и вовсе не открывается, под ним растёкся здоровенный лиловый синяк. – Я же совсем не смогу работать целых две недели, – голос Жанки дрожит, – а у нас квартплата на следующей неделе. И Тео, хозяин, меня точно убьёт за то, что… – Ну, не плачь, Жанка, – Сорен берёт её за обмякшую руку, – пойдём, пожалуйста. Что-нибудь придумаем. – Ладно, – соглашается она, – а ты правда научишь про звёзды? Сорен кивает. Жанка снова всхлипывает и вдруг неуверенно улыбается. Нелепые большие зубы мелькают из-под пухлой верхней губы. – Но откуда ж ты знаешь про звёзды? Ты ж ведьмак, ты про чудищ знаешь. А про звёзды тебе откуда знать? – Секрет, – отвечает Сорен, – может, расскажу, если не будешь плакать. Она легонько сжимает мозолистую руку и опускает глаза. Снова чуть улыбается сквозь слёзы. – Глупый такой. ____________ Когда они приходят, Аура всё ещё нет, но в комнате всё выглядит чуть иначе. По полу зачем-то рассыпаны жёлтые осенние листья – как дорожка на галерею. На столе огромный букет тяжёлых осенних георгинов – Сорен вспоминает, что эти большие цветы называются именно так, – и стоят настоящие хрустальные бокалы, почти как в богатом доме. Почти – потому что у одного чуть треснул край, на другом пятно краски, а ещё один едва стоит на полусколотой ножке. Два остальных целые. Кроме того, тут пахнущий мёдом виноград и тёмная винная бутылка. Холодная – стекло запотело, покрылось мелкими капельками воды. Жанка медленно идёт по дорожке из осенних листьев. Дотрагивается до безделушек, как бы невзначай лежащих на её пути, разглядывает всё, как кошка, принесённая в новое место, хоть и бывала у них в гостях уже раз сто. Марийка и Сорен молча стоят в проходе, потом, не сговариваясь, идут следом. На галерее прохладно от приоткрытого окна. Уже не тянет сидеть подолгу, как это бывало летом, но если завернуться в плащ или плед, то вполне уютно. Они сидят втроём и знают, что нужно ждать Аура. Он что-то задумал. – Давайте, что ли, вино откроем, – предлагает Марийка и по-хозяйски тянется к бутылке и длинному, похожему на шило ножу. – А вон он! – Сорен замечает в дверях Кота. Тот выглядит торжественно. Раздобыл где-то чёрный блестящий камзол – изрядно потрёпанный – и шейный платок небесно-голубого цвета. Одет он в итоге, как последний пройдоха, но почему-то умудряется создавать впечатление то ли обедневшего аристократа, то ли конферансье. На вытянутой руке у него большое фарфоровое блюдо, явно позаимствованное из кухни тёти Моны, накрытое блестящим медным котелком. – Прекрасная дама, – мурлыкает Аур, опуская блюдо на стол, – мы благодарны, что вы сегодня польстили нас своим сиятельнейшим присутствием. Жанетта на секунду уязвлённо надувает губы, готовясь снова разрыдаться – вспоминает, во что подонок рыцарь превратил её лицо, – но тут Кот изящным движением сдёргивает с блюда нелепый этот медный котелок. На фарфоре, окружённый зачем-то жёлтыми листьями каштана и веточками укропа, лежит красный варёный лобстер. – Извольте откушать свежайшего новиградского лобстера, – галантно предлагает Аур, – и побаловать себя лучшим туссентским Эст-Эст, разумеется. Марийка в неверии смотрит на бутылку тёмного стекла, умелым движением всаживает в пробку нож и вытягивает его. Принюхивается и глаза её округляются. – Понюхай, Жанка, – она протягивает бутылку подруге, – похоже, правда настоящее Эст-Эст! Сорен вспоминает это слово откуда-то из прошлой жизни. Эст-Эст – лучшее белое вино Туссента. Его отчего-то не любила его мать. Каких же денег, должно быть, стоит такая бутылка! Хорошо, что Аур может украсть всё, что угодно. – Это же очень дорого, мальчики, – Жанка всхлипывает, вытирая слезу под здоровым глазом. – Иди сюда, – Марийка обнимает её. Жанка зарывается лицом в её грудь и рыдает, пока подруга гладит её по волосам. Аур разливает по бокалам сказочно дорогое Эст-Эст. Вино прозрачное, как слеза. В прохладном осеннем воздухе отчётливо пахнет свежими лимонами и почему-то курагой.