Огонь Негасимый

Сорен первый раз в жизни видел Аура нервным. Уже которая афера, связанная с попытками раздобыть дров на зиму, с треском проваливалась. От отчаяния Кот начинал иногда огрызаться. Сейчас он торговался с мужиком, пришедшим забрать большой дубовый стол, до крайности нервно, не уступая ни гроша. Сорен просто ждал, когда придёт время тащить проклятущий стол вниз по лестнице напару со вторым мужиком – ножки стояли отдельно, но ещё большой вопрос, как они будут протаскивать через дверной проём тяжеленную столешницу и как развернутся с ней в узком проходе. Обстановка начинала накаляться. – Да не дам я за него двадцать пять крон! – возмущался мужик, явно довольно состоятельный мещанин, доросший, наконец, в своих делах до представительного стола, – могу двадцать три – и то, если вы его мне довезёте. Грабёж средь бела дня! – Хорошо, двадцать три и ещё по полкроны сверху моим грузчикам за транспортировку, – Аур был непреклонен. – Нелюдь малолетняя, – фыркнул купец, – ты, никак, не понимаешь? Бруно, пойдём, хер с ним, с этим столом. – Таки шо за такой шум вы подымаете на пустом месте? Ступеньки жалобно заскрипели. По лестнице подтянулось подкрепление в лице тёти Моны. – Ничего, мы уже уходим, – купец, пыша яростью, раздувался, как северная птица с красной грудью, но массивную квартирную хозяйку пропустил. Через пять минут Сорен и мужик по имени Бруно всё-таки поволокли стол вниз по лестнице, толкаясь, шаркая, изобретая разнообразные заковыристые эпитеты и отчаянно пытаясь не прищемить руки. Погрузив столешницу на телегу из овощной лавки, Сорен вернулся. В открытую дверь на втором этаже было видно, как Аур сидит на табуретке перед большим хозяйским очагом и что-то сокрушённо доказывает тёте Моне. Сорен постоял немного на лестничном пролёте, впитывая идущее из-за двери тепло, потом пошёл дальше по скрипучей лестнице наверх. Без стола в комнате стало гораздо просторнее. Безделушки из ящиков тоже были уже давно рассортированы – часть на продажу, часть на помойку, ещё что-то на растопку. Оставалось большое трюмо, которое они не собирались продавать, массивный платяной шкаф с побитым молью тряпьём – его ещё предстояло разобрать – и какие-то ящики в углу, доступ к которым до сих пор перегораживал стол. Стена, за которой шла через весь дом печная труба, была едва тёплой. Сорен запахнул поплотнее кожаную куртку – он был чудовищно зол на то, что Кот выбросил его шерстяной плащ, пока его не было дома. Совсем скоро придут холода и уж точно придётся тратиться на новый, а ничто в этом городе не было дешёвым. Впрочем, может, в этих ящиках у стены найдётся что-то ещё, что можно продать – и это не пойдёт в отопительный резерв на случай, если Коту всё же не удастся найти какую-то хитроумную подвязку по поставке дров? Он присел на корточки перед ящиками и смахнул с них пыль. Снял сверху кусок парусины – ящик оказался заколочен. В углу галереи стоял ржавый лом для таких случаев – Сорен подцепил одну из досок и потянул. Гвозди с приятным скрипом изогнулись в дереве, потом ещё раз. Сорен оторвал доски и кинул в угол, где валялось всё, что могло гореть. В ящике лежало что-то завёрнутое в кусок мягкой тёмно-синей ткани – явно дорогой. Бархат? Под рукой тускло блеснул холодный металл. Внутри ёкнуло и рассыпалось фейерверком колких снежинок. Армиллярная сфера. Дрожащими руками Сорен извлёк драгоценность из ящика. Откуда она могла появиться здесь? Кто её сделал? Клеймо мастерового было незнакомо Сорену. – Что это у тебя? Он вздрогнул, будто его застали за чем-то неприличным, словно пойманный за руку вор. В дверях стоял Кот, слегка подуспокоившийся и снова слегка улыбаюшийся. Плечи его, впрочем, всё ещё были напряжены, а глаза, обычно весёлые, смотрели очень серьёзно, будто цеплялись за всё, пытаясь выжать из окружающего мира любую информацию. – Ничего. Это для астрономии. Сорен не знал, куда деть новообретённый инструмент, и поэтому продолжал держать его в руках. Латунные дуги холодили пальцы, но этот холод был приятным. – А для чего это конкретно? Аур смотрел на него пытливо и неприятно – как тогда, ещё на барже, когда пытался выпытать у него что-то слишком личное. Сорен уже не помнил, что именно, помнил только страшно задевшие его тогда слова про то, что рыцари Розы, якобы, “не поняли собственного пламени”. Будто в этих людях оставалось ещё хоть что-то человеческое, хоть что-то способное к пониманию и состраданию, что-то, чему можно было посочувствовать. Будто можно было сочувствовать тому, кто сжёг твоего отца и разрушил всю твою жизнь. – Я знаю, что ты знаешь, – Аур продолжал. – расскажи. Сорен смерил его взглядом снова. Последнее время казалось, будто Аур начинал терять равновесие. Он был как гладь прозрачного летнего озера с ходящими по дну золотистыми тенями, которую вдруг взбаламутили, наступив ногой в ил. Всё это началось после нескольких провальных афер и, кажется, после того, как Аур связался с Лукой, сапожником-алкоголиком с первого этажа. Тот вечно валялся на улице пьяный, в луже собственных выделений. Аур настойчиво притаскивал его домой, несмотря на цоканье недовольной тёти Моны, водил раз в неделю вместе со всеми в баню, травил вшей базарным эликсиром на основе уксуса. Казалось, что Кот писает против ветра, но он продолжал свою бессмысленную операцию по спасению утопающих. Но, похоже, это отражалось на нём, забирало какую-то плату. Он терял равновесие. Сорен не привык ассоциировать его с остальными Котами, о которых постоянно слышал рассказы Аура. Те вечно не справлялись со своими усиленными эликсирами эмоциями, убивали кого-то в угаре психоза. В тот же день они могли вырезать логово монстров абсолютно бесплатно – к вящему негодованию какого-нибудь Волка или Грифа, долгое время искавшего этот заказ, и потом свалиться в отвратительную кровопролитную драку. Аур и его наставник, впрочем, неумеренно употреблявший фисштех, казалось, стояли среди этого всего особняком. Или всё же нет? В какой-то момент у дома начали появляться проповедники какого-то нового культа, посвящённого пророку Лебеде – оборванцы в посконных рясах, перепоясанных конопляными верёвками. Сорен, тётя Мона и Богдан, рабочий с пивоварни, единогласно запретили им появляться у дома по улице Виноградной – и поэтому Аур теперь порой пропадал вечерами где-то у этих сектантов. В Новиграде, где воняло трупами повешенных и горелым мясом сожжённых на кострах, во внутренностях Сорена начинало крутиться что-то нехорошее, когда он смотрел на каждый день меняющегося Аура. – С помощью армиллярной сферы я могу предсказать, во сколько встанет и закатится солнце, – сказал Сорен, – где будут или были определённые звёзды в какое-то время. – Хм, – Аур вдруг оживился, будто ему пришла в голову какая-то мысль, – а для гороскопов это подходит? Отец Сорена всегда смеялся над гороскопами. Он не верил в Предназначение, судьбу и что-либо подобное, но за гороскопы платили слишком хорошо – в том числе, при королевском дворе, поэтому Аристарх Ларитц научил сына их составлять. – Да, – Сорен усмехнулся, – для этого тоже. – А ты умеешь? – Могу вспомнить, – этот разговор вызывал грустную улыбку, – но думаю, если я начну промышлять гороскопами, то Орден будет тут как тут, не успеешь ты сказать “новиградская крона”. Аур махнул рукой. Это обычно означало “ничего ты не понимаешь”. – Да не ты будешь их составлять, а Жанка, – сказал он, – научишь её? Идея, несомненно, была нова. И, конечно, не вызывала у Сорена великого восторга. – Ты же знаешь, что она в тебя влюблена? – подмигнул Аур. – Именно поэтому, – сжав зубы, проговорил звездочёт, – это и не лучшая иде… – Решено! Так, абсолютно безаппеляционно, было решено будущее Сорена на ближайшее время. Впрочем, это было не так уж и важно. До Йуле оставалось всего каких-то месяца полтора. ________ Они не сговаривались, когда перенесли место приготовления плова ближе к дому, на сторону моста святого Иакова, что была ближе к Пути Славы. Просто в какой-то день Аур остановился, глядя на расчищающих Площадь Иерерха стражников, и повернул обратно. Они дошли до храма святого Иакова, но там сумасшедшая бабка углядела ведьмачьи глаза и раскричалась, поэтому Аур и Сорен пошли мимо. С другой стороны моста как раз было свободное пространство и ниша под засиженной голубями химерой – здесь обычно сидел нищий, но он согласился потесниться на часок за миску плова. Контингент покупателей слегка изменился. Жрецы из храма за рекой не приходили на запах, а дежурящие на площади стражники, видимо, нашли какую-то другую еду на площади. Только похожий на одуванчик старичок, отец Филипп, неизменно приходил на обед и каждый раз говорил с Ауром, всегда спокойный, с мягким, добродушным голосом – как кошка лапкой гладит. Сорен помнил лето и начало осени – как люди в очереди смеялись, пересказывали истории, бросали им больше монет, чем положено и порой не пересчитывали сдачу. Помнил, как матери пускали своих детей к котлу и Аур давал им самим положить себе плов большой деревянной ложкой, или бросить в котёл морковь, или подержать огромный, похожий на топорик, нож для рубки мяса. Теперь в воздухе витало постоянное напряжение. Аур готовил будто механически. Люди избегали смотреть друг на друга и всё чаще озирались по сторонам. Завидев рыцаря, все замирали, натянутые, как струны. Меньше стало шуток и смеха, больше перебранок. Каждый день кто-то ругался из-за места в очереди за пловом и люди, раньше просто высмеивавшие скандалиста, теперь всё чаще разделялись на два лагеря – одни признавали правоту обиженного, другие с ними спорили. Сорен поймал себя на мысли, что радуется, когда видит в очереди кого-то из стражников – тогда точно не дойдёт до драки. И конечно, каждый день мимо грохотали телеги с всё новыми и новыми порциями хвороста, дров и длинных досок. Ветер с лобного места на большой площади перестал приносить запах протухшего мяса – несчастных висельников сняли, а виселицы разобрали. Кострами тоже не пахло – пока. “Негасимое Пламя милостиво, – вещали проповедники, – будьте смиренны на Чистую Луну.” Чистой Луной именовался месяц между Саовиной и Йуле. Каждый день рабочие колотили из пахнущих смолой сосновых досок новые помосты, вбивали в них позорные столбы и складывали похожие на произведение искусства костры из дров и хвороста. Всё это было накрыто запорошенным снегом шатром – чтоб не отсырело до главного дня, до Йуле, когда Иерарх пройдёт парадом через весь город со святым благословлением (маршрут уже был утверждён), и лично не поднесёт Очищающее Пламя к кострам семерых по семь еретиков и проклятых. Остальных должны были казнить простые палачи. Тут же, среди удивительно по-празничному пахнущих свежими опилками помостов, начинала собираться йольская ярмарка. Цветные огоньки, расписные пряники конями, леденцы всех цветов радуги, выступления лицедеев и факиров, кукольные театры, повествующие о могуществе Великого Пламени, милостиво сражавшем глупых еретиков. Люди украшали прилавки и дома сосновыми и еловыми ветвями – символами вечной жизни, остающимися после того, как догорит очищающее пламя. “Очиститесь в Великом Пламени! – проповедники продолжали свои увещевания на каждом углу, – и кара Господня, мор и голод обойдут вас стороной!” Сорен стряхнул снег с сапог, постучав о порог подъезда, дёрнул плечами. Крупные снежинки падали на брусчастку и мокро почвякивали под ногами. Вонючая духота множества тел и живительное тепло обняли его красными лапами, стоило только отворить дверь и зайти внутрь. Яркое пламя пылало в топке на втором этаже. Тётя Мона, пахнущая чесноком и потом, снова что-то варила. Сорен молча поставил котёл с остатками плова рядом. – Тихо, разбудишь, – шикнула на него квартирная хозяйка, глазами показывая на лавку у очага. Маленькая Шая слегка открыла горящие лихорадкой глаза, болезненно закашлялась и крепче завернулась в укрывавший её плед. – Тёть Мона, – сказал Сорен, – давайте мы всё же позовём чародея. Она ничего не ответила. Яростно что-то помешала ложкой в котелке, налила в глиняную чашку и подала больному ребёнку. Девочка села и взяла питьё двумя руками. Пить ещё было слишком горячо, а сидеть тяжело. Её била мелкая дрожь – маленькая Шая почти ничего не ела уже несколько дней. “Великое Пламя очищает её за грехи ваши,” – сказал церковный лекарь, приходивший пару дней назад и прописавший бессмысленный чай из ивовой коры. Тётя Мона ничего не сказала ему – даже как-то отблагодарила, – но с таким лицом, будто хотела отходить лысеющего пройдоху в чёрной рясе чугунной сковородой. Шая умирала – как и огромное количество детей по всему Новиграду. Мор пошёл по городу с наступлением холодов, как только отошла летняя холера. Здесь нужен был чародей. – Тёть Мона… – Тёть Мона, тёть Мона, – женщина недовольно передразнила его, – шо ты заладил со своим чародеем? Ты узнавал хоть, сколько тот чародей берёт или так, язык чешешь, шоб мне весело было? Сорен узнавал. За один приём чародей брал пятьдесят новиградских крон. За сотню можно было купить плохонькую лошадь. Излечение от подобной болезни требовало пять-десять сеансов. Каждый месяц тётя Мона – и её жильцы – выплачивали около ста пятидесяти крон кредиторам. Её муж, краснолюд Ройзман, моряк, внёс треть платы за дом пятнадцать лет назад и под конец года приходил из рейса с деньгами, улаживал дела с банком. Кроме того, нужно было кормить, лечить и одевать пятерых детей, закупать на зиму дрова и поддерживать дом в более-менее приличном состоянии, с чем тётя Мона справлялась блестяще. Потратить пятьсот крон на лечение дочери она не могла. Пристыжённый, Сорен поднялся по лестнице. За столом в их комнате сидела, кутаясь в беленькую дублёнку из овчины, Жанетта, и сосредоточенно скребла пером. Переписывала главу из “Движения Небесных Тел” в рамках организованной Сореном программы по ликвидации всеобщей безграмотности. До встречи с ним Жанетта и Марийка едва умели читать и не умели писать вообще. Она вскинула кудрявую голову и просияла – будто два маленьких солнышка зажглись на бледных припудренных щеках. – Ой, как ты рано сегодня, – обрадованно сказала Жанка, демонстрируя большие белые зубы, – я только один гороскоп отдала сегодня. Маргарите из дома стекольщика. Ещё должна зайти Шонед, дочка виночерпия. – Которая Лунная Дева, пятнадцатого января, кажется? – уточнил Сорен. – Такая, волосы чёрные и веснушки, и красную шаль носит, – Жанетта объяснила понятным для себя языком, – вот деньги от Маргариты. Она протянула ему мешочек монет. Пятнадцать крон – все мелочью. Их руки на секунду встретились – Жанка смотрела на него влюблённым взглядом, по-детски хлопая голубыми глазищами и оттопыривая губу. Сорен, как обычно, вздрогнул, взял мешочек, пересчитал содержимое, пересыпал в маленький ларец на замочке и дописал число пятнадцать на лежащую тут же бумажку в графу “приход”. Неплохо, у них уже сто двадцать крон. Кто бы знал, что ведьмак и проститутка могут столько заработать на, чёрт возьми, составлении гороскопов для мещанских жён и дочерей? Даже когда кто-то выдвинул реальное предположение, дескать, эти гороскопы составляет ведьмак, его подняли на смех в страже, а жрец в храме даже наложил епитимью – мол, не стоит лжесвидетельствовать даже о заблудших и отвращённых от Пламени. В представлении окружающих, ведьмак совершенно никак не мог выучиться обращаться с армиллярной сферой, чертить трины и оппозиции, и таким образом хитро разводить людей. Конечно, последнего Сорен и вправду совершенно не умел – но тут на помощь приходила неподражаемая Жанетта, вторая участница их тандема. – Покажи, что написала, – попросил Сорен. – Ой, я не закончила, – смутилась девушка. – Не важно, покажи всё равно. Она подорвалась, резко подняла потрёпанный экземпляр “Движения Небесных Тел” и потянула на себя заляпанную кляксами самодельную тетрадь с размашистыми каракулями. На столе под её локтем характерно звякнуло – Жанетта слишком поспешила протянуть Сорену свою работу и теперь по столу и рукаву белой дублёнки растекались чернющие чернила. – Тццццц, – она выдохнула сквозь зубы, пытаясь остановить катящуюся по краю чернильницу и пачкая руки в кружевных перчатках. Сорен метнулся в угол комнаты и мигом принёс грязную тряпку, чтобы убрать беспорядок. Жанетта как раз заметила огромное пятно на своей дублёнке и ахнула. – Да что ж за собака, мать твою ершом! – она выругалась и тут же удивлённо посмотрела на Сорена, будто забыла, что он там, – ой, извини. Он усмехнулся. – Ничего, я знаю и такие слова. Жанетта спохватилась, вытерла почерневшие пальцы тряпкой и кинулась снимать с себя дублёнку в надежде застирать. В углу как раз стоял таз с водой – она стянула кружевные перчатки, бросила на пол, закатала рукава платья. Сорен, не знающий, куда себя приткнуть и как помочь, встал столбом рядом, глядя на то, как тонкие белые руки остервенело трут мягкую кожу, только размазывая чернила. Тут он заметил то, что, похоже, она хотела спрятать и внутри неприятно похолодело. Не все пятна на руках были от чернил. – Кто тебя так? – осторожно спросил Сорен. – Чего? - Жанка, продолжая бешено жмякать мокрую дублёнку, откинула со лба выбившуюся из причёски рыжую прядь. – Откуда у тебя на руке синяки? – А. Эти? Да мудак этот со второго этажа. – Кто, Богдан? – поразился Сорен. Богдан был максимально флегматичным мужиком с пивоварни. Даже в суровую зиму он в свой выходной продолжал садиться на лестнице и пить холодное пиво, которое каждую смену сцеживал из бочек и притаскивал мужикам в овощную лавку на продажу. С пяток пинт, конечно, Богдан оставлял себе и наслаждался каждой каплей, сидя на солнышке, глядя на капли дождя или падающий снег. В холодный период он подкладывал под массивную задницу отломанное мягкое сидение от старого стула. – Не, студент, – отмахнулась Жанка, – слушай, вообще не сходит! Зараза, дорогущая моя дублёнка, в чём же я ходить-то буду теперь? Она нервно бросила мокрую тряпку в таз – вода в нём была теперь чернющей, – и в полном душевном раздрае рухнула на край кровати. – Студент? Что он тебе сказал? Что хотел? – Да чего все хотят, – Жанка махнула рукой, – за руку схватил, я его каблуком по ноге саданула, он сразу сбежал. Фигня это всё. – Так, – сказал Сорен, – пошли. Голос его изменился. Почему-то каждый раз вид раздосадованной Жанки будил в нём негодование и желание во что бы то ни стало защитить, ещё с того раза, когда рыцарь стеганул её нагайкой по лицу. Как Сорен ни старался, он не мог найти внутри себя никаких романтических чувств по отношению к рыжей девушке. Она была для него скорее младшей сестрой, которой у него никогда не было. К великому ужасу, влюблённой в него младшей сестрой. И Жанке приходилось в жизни куда хуже, чем ему. Женщины из его детства были прекрасны и говорили со своими мужчинами на равных. Он помнил волооких чародеек, в каждом движении которых сквозила сила, помнил горящие глаза студенток и деловитые движения магистров натурфилософии, когда они чертили что-то мелом на досках, раскладывали на огромных столах пергаменты и ловко щёлкали загадочными инструментами. В Каэр Морхене, этом филиале ада, женщин не было вовсе. Сорен, к которому с момента смерти отца относились хуже, чем к животному, погрузив в клетку и заставив проделать всю каменистую дорогу в Ард Каррайг на телеге, полной паразитов и говна, не мог не заметить того, что мир был разделён на сильных и на слабых. На полноправных членов общества и на презираемых зверей. И ещё на женщин. Жанка и Марийка постоянно от чего-то лечились – пили какие-то травы, на которые уходил почти весь заработок. Время от времени на их телах появлялись синяки. Кроме того, Сорен не мог представить, как это – заниматься сексом за деньги. Он занимался сексом один раз и до сих пор испытывал жгучий стыд. За то, что эта полуэльфка легла с ним за деньги. За то, что он представлял на её месте мужчину. Узнай об этом кто-то, его могли бы сжечь на костре. Впрочем, в Каэр Морхене за подобное ждала бы расплата похуже. Сорен знал, что он зверь. Ещё одно извращение не сильно меняло картину мира – он был изуродован до самого основания души. Но жалкие обрубки живого, робкие пальцы живой, розовой плоти шевелились внутри, когда он видел все эти вещи. Видел, как сгорает от лихорадки маленькая Шая. Видел, как Жанка и Марийка зарабатывают себе на жизнь. Чувствовал в воздухе праздничный запах хвои и смолы, который через месяц обратится в тошнотворный смрад палёного человечьего мяса. И среди этого он хотел помнить её имя. Хотел помнить, что её звали Эллис. – Да куда пошли? – Жанка раздосадованно захлопала глазами. – К тёте Моне, – ответил Сорен, – выведет она тебе это пятно. Они быстро прогрохотали вниз по лестнице. Сорен сдал свою пострадавшую единственному действительно ответственному человеку в этом доме и, когда дверь закрылась, постучался к Богдану. Студентик – никто в доме даже не знал его имени – жил в каморке без окон, отделённой от комнаты Богдана парой шкафов и больше похожей на кладовку. Он не общался ни с кем, кроме Богдана и тёти Моны – да и то только по делу, – но квартплату вносил исправно. У него были тёмные волосы, остриженные по плечи и потёртое студенческое платье – видимо, в единственном экземпляре. Ночевал студент всегда у себя, за весь год так ни с кем и не загуляв, и всё время пялился на проституток, как алкоголик на пузырь водки. Сорен не был уверен, выходной сегодня у Богдана или нет. Сомнения рассеялись, когда дверь открыл как раз тот, кто ему был нужен. Студентик весь замер и как-то сжался, но тут же гордо выпрямился. – Чем обязан? – спросил он, подбирая плечи, но всё же не глядя ведьмаку в глаза. – Тем, что рекомендую тебе отъебаться от девок, студент. – Рекомендую тебе отъебаться от меня, – отчаянно труся, он всё же изогнул губы в подобие неуверенной жабьей усмешки, – если ты ударишь меня, то я пойду в стражу – и не поздоровится ни тебе, ни твоей подстилке. Крепкий кулак впечатался ему в скулу молниеносно – так, что студент согнулся пополам, отступил на пару шагов в сторону, абсолютно дезориентированный, и завалился на бок. Сорен схватил его за шерстяной жилет, рванул наверх и поставил перед собой. – Ты… ты, грёбаный мутант! – пискнул студент, отшатываясь, – я сегодня же пойду в стражу! Ещё один удар кулака пришёлся в живот. Парень рухнул на землю, как подкошенный, и завыл. Из глаз брызнули слёзы, как у мальчишки. – Отъебись от девок, студент, – повторил Сорен и вышел на лестницу. – Что здесь происходит? – тётя Мона преградила ему путь. Руки упёрты в массивные бока, за спиной мелькает растерянная Жанка. – Он приставал к Жанке, – честно ответил ведьмак. Тётя Мона зацыкала языком и закатила глаза. Всплеснула руками. – Вы подивитесь-ка, какой защитник! Мне, знаешь, проблемы со стражей не нужны. Будут тут хОдить, хОдить, вынюхивать, шлындрать тудой и сюдой. Она заглянула ему через плечо и смачно сплюнула на пол. – А на этого посмотри! Вошится на полу, как червяк холерный! Ты подумай, какая трагедь, кобелю в рожу дали, аж ревёт! У меня, можно подумать, тут праздник ничегонеделанья без ваших разборок. Тётя Мона бушевала долго, перечисляя, сколько всего ей нужно успеть переделать, за что заплатить и как у неё последнее время плохо со здоровьем. Студент всё это время корчился от боли на полу, пытаясь отползти в сторону. Наконец, на лестнице появилась прибежавшая на огонёк соседка из дома напротив, тётя Кася. Она взяла удар на себя и Сорен с Жанкой смогли смыться вверх по лестнице. – Зачем ты это сделал? – девушка посмотрела на него неожиданно зло. Сорен опешил. – Потому что он к тебе приставал. А ещё назвал… – Ну, и чем же он меня назвал? Он засмущался и не ответил. – Чем? Чем меня и так не называют каждый день, а? Ну, Сорен? Этот хорёк точно побежит в стражу и они придут сюда. Представляешь, что будет, если они придут, а у нас тут…башня звездочёта? Она обвела руками всё в комнате – армиллярную сферу, погнутую астролябию, книги и стопки дешёвой бумаги, свёртки бумаги подороже – для заказов. – Зараза, – Сорен потёр пальцами переносицу, – я не подумал. Ну, просто перенесём это всё к вам в комнату. Тебе этим никто заниматься не запреща… – Ага! – взвизгнула Жанка, – и сожгут меня, как чернокнижницу! Как еретичку! Ты будто не знаешь, что они сейчас только и ищут, кого на костёр потащить! Эта мысль тоже не приходила Сорену в голову. В Новиграде можно было заниматься буквально чем угодно – пока ты не привлекал внимания стражи. А набить морду обедневшему дворянчику с пакостным характером – кто ещё хотел и мог позволить себе учёбу в университете? – верный способ это внимание привлечь. – Я всё разрулю, – сказал он быстро. – Ты хочешь сказать, Аур всё разрулит? – едко ввинтила Жанка. Это было обидно. Действительно, Сорен думал обратиться к другу, но теперь, когда она сказала это, точно не станет этого делать. – Нет, я сам всё разрулю. Сорен взял её за руку. Жанка, ещё раздувающая ноздри от злости и обиды, сдула со лба прядь и посмотрела ему в глаза. – Я заварил эту кашу – и я разрулю. – Зачем ты это сделал-то? Защитить меня хотел? Жанка отходила всегда очень легко – настроение менялось, как волны на море. В одну секунду она рвёт и мечет, а в другую смотрит вот так – спокойно, сочувственно, разве что немножечко грустно. Сорен выдохнул. – Потому что это неправильно, Жанка. Весь этот мир – огромный механизм, огромная ревущая машина. Зубчатые колёса крутятся, крутятся, и каждый поворот перемалывает людей, чтобы машина двигалась дальше. Ты видишь эту кровь, Жанка? Ты видишь эти костры? Ты видишь, как они продают пряники на той же площади, где вешают людей? В застывшем взгляде Жанки металось непонимание. Рот чуть приоткрылся, как обычно, придавая ей сходство с удивлённым ребёнком. Сорен поджал губы и заговорил снова тише, но сумбур слов, роившихся в голове, требовал выхода и изливался наружу уродливой лавиной. – Есть эти люди, – продолжал он, – они правят машиной. И есть те, что едут на ней верхом, и все они хотят крови, всем им надо кормить Зверя, и разделять на тех, кто кормит и тех, кем кормят. Люди рвутся к машине, рвутся к городу, к другим людям, потому что мир вокруг тёмен, мир полон ужасов и смерти, чумы, холеры. На дорогах ганзы творят зверства и распинают людей. И люди думают, что машина – это безопасность. Но мы знаем, что это не безопасность. Новиград – это не безопасность. Великое Пламя – не безопасность. Потому что они кормят эту машину нами. Мы, Жанка, мы с тобой, и твои подружки, и ведьмаки, и нищие, и безумцы, и калеки – все мы те, кого сжигают на кострах. Потому что мы – Зверь. Все мы Зверь, потому что нас обратили в Зверя, обратили в него для того, чтобы их отвлечь. Потому что истинный Зверь-то, Зверь изначальный – это не я, Жанка. Истинный Зверь сидит наверху. Иерарх – вот он, истинный Зверь! И если он не выберет, кого следует пожрать следующим, кого приказать ненавидеть, кого ещё обратить в чудовище – люди обратятся против него. Они увидят, что не те звери, кто горит на кострах, а те, кто сжигает. Он перевёл дух. В голубых глазах Жанки застыл ужас. Да, он понимал. Он сам испытывал ужас, когда видел, что творится вокруг. Пальцы вокруг руки стиснулись сильнее. – Я, Жанка, уже не человек, – он продолжил, – и поэтому я могу поступить так, как велит мне долг. Я могу совершить единственное, что истинно. Все мы обречены – и потому все мы свободны, и вольны не служить больше Зверю во главе машины. Понимаешь? Он убьёт нас в любом случае. Мы всё равно сгорим. И это свобода, Жанка, истинная свобода! – Мне страшно, – пискнула Жанка, – отпусти. Сорен посмотрел на неё. В глазах её застыли слёзы и она силилась вырвать окоченевшую руку из его слишком сильной хватки. Когда он, наконец, отпустил, на коже остались красные следы – будет синяк. Возможно, ещё больше, чем оставленный студентом – ведьмак куда сильнее худосочного соседа со второго этажа. Жанка развернулась и со всех ног побежала в свою комнату. Дверь хлопнула. В тишине на все обороты повернулся ключ.