Огонь Негасимый

“Огонь, накаляющий печь и сосуды, сравним с Солнцем в огромном мире;”- писал в своём Архидоксе мэтр Хохенхайм, - “ибо как ничто не появится в мире без Солнца, подобным же образом в этом Искусстве ничего нельзя создать без простого огня; ни одно действие невыполнимо без него. Он – величайшая тайна, заключающая в себе все вещи, понимаемые в этом Искусстве. По-другому огонь нельзя постичь, ибо он пребывает сам по себе, и нет ничего, чего бы ему недоставало, но другие вещи хотят его, наслаждаются им и имеют жизнь от него.” Сорен посмотрел в грязное оконце. Корчма на самой границе Обрезков и Золотого Города, очевидно, позорила само понятие корчмы. Каморка, за которую он заплатил явно больше, чем она того стоила, была не больше пяти шагов в длину и не больше двух в ширину. Тут не было ничего, кроме тонкого матраца, который Сорен скатывал и ставил в углу, когда хотел заняться какими-то делами, и оконца, ради которого, собственно, он и потратил пять крон на то, чтобы снять эту конуру на три недели. Корчмарь не задавал вопросов – вообще никаких. Иной поинтересовался бы, что парень собирается делать после Йуле, когда город вымирал на пару дней после массовых гуляний. Кто-то ещё заметил бы абсолютное безразличие постояльца к пище и собственной внешности. Впрочем, последнее нисколько не выделяло его на фоне обычного контингента Обрезков и этой корчмы. Пожалуй, если что-то и отличало Сорена от местной публики, то это было умение читать. В оконце даже через ровный слой грязи сверкал золотой купол Высокого Трибунала. Именно здесь слушались дела еретиков. Сорен не помнил, сколько раз читал “Архидокс” и даже в каком возрасте прочёл его впервые. Копия была даже в Каэр Морхене и учителя не надеялись, что местные дуболомы сумеют осилить что-то, кроме третьей книги, содержавшей рецепты мазей от ран, инструкции по сращиванию сломанных костей и средства для продления жизни лошади. Глава “о менструации” была вырвана из изначального экземпляра книги, дабы не смущать юные умы, а липкие страницы с женскими половыми органами бережно передавались из рук в руки. Обычно уроки алхимии сводились к многократному переписыванию третьей книги и изготовлению эликсиров, в ней описанных – их Сорен мог приготовить с завязанными глазами. Поначалу он удивлялся, что ведьмаки не учили даже Постулаты. Друг отца, мэтр Райнхарт, учивший его алхимии – отец предпочитал, чтобы каждый занимался своим делом и учил тому, к чему лучше всего сам предрасположен, – не подпускал Сорена к субстанциям, пока тот не вызубрил сто пятьдесят семь постулатов наизусть. Он помнил, что спросил тогда, почему постулатов именно сто пятьдесят семь, а не сто пятьдесят. Тогда мэтр Райнхарт посмотрел на него очень строго и спросил, какие семь из них юный Ларитц предлагает выкинуть. Не получив ответа, учитель пустился в долгую и страстную нотацию о том, что тайны Великого Пламени неисчислимы и что только глупец может попытаться ограничить познание числом или чем-либо иным, ибо это само Пламя – и никто другой – ограничивает человека скудостью его ума, не позволяющей познать себя. Сорен перелистнул несколько страниц – книга открылась на Постулатах. Закрыл глаза, полистал страницы ещё и ткнул наугад. Так отец заставлял его выбрать один из них, и они пускались в пространные дискуссии. Позже, уже в крепости, он тоже делал так, и часто находил в книге хотя бы небольшое утешение. “Несовершенные тела приводятся в совершенство серебром и превращаются в чистое золото, ежели наперёд превращены в Меркурий и белою или красною серою к силе огня приуготовлены.” Он перечитал строки несколько раз, но так и не понял, что можно из них извлечь. Это было частью ремарок, относившихся к изготовлению Философского Камня, о котором много говорили, но которого никто на самом деле не видел. Тема эта была, в общем-то, тёмной и полной философствований, которых Сорен никогда не любил. Ему хватило философствований. Отныне – только чистота и белизна, блеск серебра, извлекаемого из ножен. Как только Сорен принял решение убить иерарха, истинного Зверя, как он его называл, жизнь стала простой. Он теперь знал всё о своей жизни – включая час, когда умрёт, и место, где это произойдёт. Почему-то совсем не было страха, только ослепительная ясность и лёгкое, чуть пьянящее чувство свободы. Сорен убрал книгу и развернул карту. Теперь её не нужно было прятать. Красной краской на ней был отмечен путь, которым пройдёт на Йуле парад, зелёным – потенциальные места, подходившие для покушения. Небольшое расширение Конюшенной улицы, где к ней присоединялась улица Малых Горшков, Сорен отметил особенно, и впоследствии прикрепил к карте несколько листов с очень детальными зарисовками этого перекрёстка. Он практически сразу отмёл красивую идею зарезать Иерарха серебряным мечом. С тем числом вооружённых рыцарей и стражи, у него не было никакого шанса пробиться к центру гигантского каре, где в богато украшенном паланкине несли Святого Властителя. Плюсом этого невзрачного перекрёстка было то, что по крайней мере раз в день он оказывался абсолютно пустынным. Это было замечательным моментом для того, чтобы уложить под камнями брусчатки мины – одну за одной, цепочкой. Будет достаточно выскочить из толпы и бросить бомбу под копыта авангарду рыцарей. Идея того, что Иерарх сгорит в собственном же огне казалась Сорену особенно ироничной и красивой. Лучше было только то, что в основу мин лёг рецепт бомбы “Сон Дракона” – ведьмачьей бомбы, созданной специально для извращённых Пламенем, таких как Сорен, тех, кого они с готовностью именовали нелюдями. За окном в последних лучах заходящего солнца ещё раз блеснуло золото. Оставалось всего два дня. Интересно, настигнет ли его лихорадочное нетерпение, когда он поймёт, что это произойдёт завтра? Когда он проснётся и осознает, что вот он, тот самый день, к которому его толкало Предназначение? Сейчас Сорен почему-то хотел спать. Он убрал книги и карты, и раскатал свой матрас. Укрылся плащом поплотнее и повернулся к стене – та была испещрена надписями, что он вырезал ножом от скуки и непонятного, жгучего желания вырезать непременно эти слова. “Каждый элемент состоит из трёх начал: ртути, серы и соли.” “Сера есть душа; Ртуть же – вещество. ” “Дух есть теплота.” Он закрыл глаза. Даже под плащом было холодно, но это не особенно мешало заснуть. Заснуть мешали образы, каждый раз приходившие и державшие его в мучительной, тягуче-безумной, липкой полудрёме. Почему он видел во снах бронзовые волосы и солнечные пятна на золотистой коже? Почему при этом возникало ощущение какой-то щемящей тоски, неполноценности внутри, выпавшего из мозаики кусочка, за которым остаётся пустота? В некоторых снах Аур сидел на дощатом полу и молился Пламени. Струйки дыма поднимались наверх, свиваясь в ослепительный блеск серебра. Иногда на месте золотого гребня Сорен вдруг видел алхимический атанор, и розовая пузырящаяся кровь начинала течь из ужасной металлической трубки прямо в сияющее жаром пекло. В других снах Аур уходил от него по сухому полю. Сорен пытался догнать его и что-то спросить, но не помнил, что – и Кот всегда шёл чуть быстрее, даже когда Сорен переходил на бег. Ноги будто увязали в этом поле – пока он не смотрел, наконец, вниз, и не видел под ними что-то ужасное. Сны заканчивались почти всегда одним и тем же. Сорену было холодно – он сидел среди ослепительной белизны. Это не был снег, но была соль – она до крови и тошноты раздирала горло, скрипела на зубах, липла к пальцам. Иногда он продолжал сидеть. Иногда – шёл через белое безмолвие, изнемогая от жажды и холода. И всегда, будто бы из ниоткуда, появлялось тепло. Оно нарастало по мере того, как Сорен двигался к его источнику, пока не понимал, что источник его – стоящий вдалеке Аур. Какая-то сила не пускала Сорена к нему, но позволяла приблизиться достаточно близко для того, чтобы увидеть черты ставшего привычным за эти месяцы лица. Аур что-то беззвучно говорил. Махал загорелой рукой. В конце концов вдруг весь подбирался, будто услышав какой-то зов, оборачивался, глядя через плечо. И исчезал. После этого поле соли тоже исчезало и Сорен падал, падал и падал в темноту. __________ Аур чувствовал, как требовательные карие глаза буравили ему спину. Их обладательница явно расценивала его поступок, как величайшее предательство. Ведь что такое предательство? Когда тот, кого ты считал другом, ведёт себя совсем не так, как вы договаривались. И особенно если от поступка этого так называемого друга тебе плохо и грустно. А что может быть хуже и грустнее, чем пропустить Йольский парад, который только и случается-то раз в году? Аур обернулся и присел на корточки напротив. Какой же он всё-таки высоченный! Выше, чем мама, и уж точно выше, чем папа. Вот бы папа приехал поскорее! – Вот что, я придумал, что можно сделать взамен парада, – сказал он. – Ничего! – ответ маленькой девочки был абсолютно безаппеляционным. Аур вскинул брови в притворном удивлении. – Очень даже чего! Что, если мы сделаем свой собственный парад? Не парад Иерарха Туомаса, а парад Шаи? – Иерарха Шаи? – прижмурилась девочка. – Ну как, ты ведь не иерарх? Шая мучительно закашлялась. Она стала поправляться с тех пор, как ей приснился странный сон. В нём дядя Аур украл её из дома и возил на лошади, белой-белой, как снег. Они ехали долго-долго, пока дома Новиграда не сменились полями и тёмным-тёмным лесом. И в этом лесу стояли дивные странные шатры, будто цирковые, и какой-то маленький дяденька, похожий на нотариуса, долго сидел, приложив руки к Шаиной груди. На этом сон заканчивался. Дядя Аур смешно клялся, будто ничего такого не было, и что дело просто в лекарстве, которое он принёс. Может, всё было и так, но Шая до сих пор с улыбкой припоминала ту белую лошадь. Она не была уверена – может, у неё был рог? Тогда это единорог и это совершенно точно был сон, потому что взаправду единорогов совсем не бывает. – А я буду иерарх! Буду казнить всяких нехороших людей! – Шая решила всё же добиться своего. Аур вопросительно муркнул, как удивлённая кошка. Девочка хихикнула. – И кого же ты казнишь? – спросил он. – Я казню Славку! Непременно, как только на улицу выйду. Он мне вчера рожи корчил, знает, что мне нельзя на улицу. Она уже с месяц безвылазно сидела дома, у очага. Там было тепло, но всегда ведь хочется того, чего у тебя нет – и хрусткий зимний мороз манил её больше, чем любые сладости. Братья носились по улице, играя в снежки, и искали любого повода, чтобы сходить на рынок. Там можно было глазеть на костры и прилавки, а если мама давала поручение купить что-то, иногда можно было сторговаться и на разницу купить леденец или яблоко. Шае же оставалось только сидеть у окна и вздыхать, попивая горькие целебные отвары. По крайней мере, мама не заставляла помогать ей с работой по дому. Аур, тем временем, сделал кровожадное лицо. – Я даже знаю казнь! – Какую? – восторженно отозвалась Шая. – Привязать его к столбу и закидать снежками! Она хихикнула и захлопала в ладоши. – Будет знать, как корчить рожи! Аур ещё какое-то время обрисовывал ей, как они сделают всё на её параде. Это звучало просто замечательно. Конечно, Шая понимала, что добрый дядька-кот просто пытается её подбодрить – всё ещё ничто на свете не могло заменить Йольский парад! – но теперь не так грустила от того, что все уходили, оставляя её дома одну. Хоть бы кто-то обратил на неё внимание и решил подбодрить! Почти все уже были в сборе. Жанка и Марийка с верхнего этажа. Мама и братья. Дядя Богдан. Только сапожник Лука снова где-то бродил, а Сорен и студент как куда-то пропали – так больше и не возвращались. Впрочем, ни по кому из них Шая совсем не скучала – студент вообще сидел всегда в своей каморке и не высовывался, а Сорен всегда был мрачный и страшный, зыркал своими жёлтыми глазами и нос у него был, как у какого-нибудь орла – хищный и жутковатый. Шая ещё немного посидела у окна и проводила их взглядом – до поворота, за которым никого уже не было видать. Она слезла с табуретки у окошка и повернулась к шкафу. Там, наверху, стояло абрикосовое варенье. Шая облизнулась. Что ж, раз они там будут развлекаться и есть пряники, она тоже имеет право на праздничную радость! А если потом долить в банку воды и поставить в самый дальний угол, то никто и не догадается до самой весны. _____________ Абрикосы были замечательные – оранжевого цвета, с почти прозрачной мякотью, они плавали в золотом сиропе и будто светились изнутри. Если посмотреть на свет, то казалось, что в банку запечатали летний закат. Шая ела не торопясь, ложкой с длинным черенком извлекая из банки абрикосы по одному, складывала на маленькую тарелочку и откусывала маленькие кусочки, чтобы хватило на подольше. Внутри каждого абрикоса было ядрышко – летом они кололи эти абрикосовые косточки старым орехоколом и у Шаи всё никак не получалось не раздробить лежащий внутри орешек. Теперь косточки были белыми, эластичными и насквозь пропитались сладким сиропом. Их Шая оставляла на потом и аккуратно складывала в рядок вдоль края стола. Болтая ногами, она смотрела в окно. Улица была пустынна – все ушли на парад. По коньку крыши дома напротив кралась кошка. Пушистые шапки снега лежали всюду – на перилах, пустых цветочных горшках, даже на бельевых верёвках. Как столько снега может удержаться на бельевой верёвке? Она же тоненькая! Позади зашуршало. У кладовой копошились маленькие серые мышки. Почувствовав опустевший дом, они выбрались из нор – сначала неуверенно поводя носиками в воздухе и то и дело сжимаясь в пушистый шарик, а потом всё веселее и веселее. Шая сидела, не шелохнувшись, забыв даже про варенье, и смотрела на весело играющих на полу мышат. На спинках у них были тёмные полосочки. В полной тишине застывшей улицы было слышно каждое движение. Возня мышек на полу. Плюх сорвавшегося с конька крыши шмата снега. Возмущённое карканье вороны где-то вдалеке. “А что, если я осталась единственным человеком во всём Новиграде? – начала фантазировать Шая, – ну, поначалу я бы ела одно только варенье…” Внизу захрустел снег. Она резко обернулась – две тёмные косички взлетели в воздух и тут же плюхнулись на спину. Табурет с высокими ножками грохотнул по полу. Мышата в ужасе зашуршали прочь, прятаться обратно в свои норы. По белому-белому снегу шёл чёрный-чёрный человек. Чёрный человек остановился у овощной лавки, посмотрел вверх и уверенно двинулся к её дому. Шая успела молниеносно спрятать банку, ложку и тарелку под стол, ещё даже не сообразив, видела раньше этого человека или нет. Осторожно выглянула в окно – его уже не было видно. По крыльцу застучали, отряхивая снег, сапоги. “Ведьмак Сорен,” – узнала Шая. Он всегда отряхивал сапоги вот так – громко топал, проходил пару шагов вперёд, потом топал ещё и ещё, и в конце стучал краем сапога по косяку двери. Решил вернуться? Почему он решил вернуться, когда все на параде? “Нет, – поняла Шая, – это потому что он хочет, чтобы никто его не видел.” На лестнице послышались шаги. Медленные, осторожные – ведьмак и сам прислушивался к звукам дома. У их двери он остановился. Шая дышала тихо-тихо – интересно, что слышат ведьмаки? Слышит он сейчас, как она дышит? А как бьётся её сердце? И зачем он пришёл? Она представила, как он сейчас ссутулился на лестнице, хмурый, с лысыми висками и длинной чёрной косой, вечно зыркающий жёлтыми глазами исподлобья. Сорен всегда казался ей жутковатым – будто вышел из страшных сказок про ведьмаков. Что, если он пришёл сюда украсть её? Что, если он сейчас разнесёт дверь в щепки и вломится? Шаги двинулись дальше, заскрипели по лестнице на следующий этаж. Шая шумно выдохнула и почти сразу же прилипла ухом к двери – что же будет дальше? Наверху скрипнула дверь. Шаги стали почти неслышными – теперь они были на другом конце дома. Потом снова приблизились – ведьмак ходил прямо над ней, где коридор вёл к двери Жанки с Марийкой. Снова затихли, но совсем скоро загрохотали по лестнице вниз, быстрые и уверенные. Шая переползла к окну. Сорен уходил через заснеженный двор быстрым и уверенным шагом, совсем не так, как приближался, прислушиваясь и воровато оглядываясь. В доме никого не было, но почему-то было очень страшно. Что он тут делал? Осторожно ступая по деревянным ступенькам и держа на вытянутой руке маленькую масляную лампу, Шая поднялась на верхний этаж. Коридор здесь всегда был тёмный и холодный, пах острым химическим запахом, а на стенах почему-то висели пустые рамы от картин. То и дело казалось, что из гор хлама вдоль стены выскочит какое-нибудь чудище и схватит костлявой рукой. Около комнаты, где жили ведьмаки, ничего не было. Шая подёргала ручку – закрыто. Потом повернулась и нерешительно двинулась дальше по тёмному коридору. Ткань тёплой шерстяной шали натянулась и повлекла её назад. Вмиг прошитая ледяным ужасом, Шая взвизгнула и, бросив шаль позади, скакнула пару шагов дальше по коридору. Сзади загрохотало. Обернулась. Коридор перегородил упавший ящик. Шаль лежала под ним, зацепившаяся за удочку. Шая громко выдохнула. Ладно, ящик она вернёт на место потом. Под дверью второй комнаты на верхнем этаже светился лист бумаги. Девочка вернулась к шали, взяла удочку и пошерудила ею под дверью, вытащила письмо. Оно даже не было запечатано. Видно, затем-то Сорен и приходил сюда Она знала, что читать чужие письма нехорошо, но ничего не могла с собой поделать. Впрочем, скоро стало понятно, что тайна ведьмачьей переписки так и останется тайной – у Сорена был странный почерк, слишком слитный и руны мягко изгибались в отличие от тех, что были в букваре, по которому Аур учил их с братьями грамоте. Шая расправила конверт и посмотрела внутрь. Вдруг там есть что-то ещё? О, а вот эту маленькую картонку с красивыми золотыми узорами она вполне могла прочитать. “КРЕДИТНЫЙ БИЛЕТ БАНКА” Четвёртое слово – видимо, название банка, – точно начиналось с буквы “Ч”, а дальше было много этих букв, которые Шая вечно путала. За ними шёл длинный номер. Шая аккуратно свернула письмо и положила обратно в конверт вместе с кредитным билетом, подсунула под дверь. Похоже, Сорен приходил не для того, чтобы что-то украсть, а для того, чтобы что-то подарить. Но почему же он тогда не сделал это лично? И почему убежал после той драки со студентом? Потом, когда Шая уже доедала банку варенья, её осенило. Всё же было совершенно очевидно. Это была любовь.