Огонь Негасимый

Аур делал вид, что не замечал, как они начинают шептаться. Это было не очень-то сложно, особенно учитывая то, что он, похоже, единственный пытался решить главную проблему всего каравана. Они же все только делали вид, что не замечают. Ауру четырнадцать лет. А им сколько? Рему на год больше, чем ему – и он только и знает, что хлопать по плечу и трусливо переводить разговор на другую тему. Гуксарту за сорок. Айнасу около шестидесяти. Эльфы, то и дело наезжавшие по каким-то делам, и вовсе знали Гезраса чуть ли не всю его жизнь. Всех старших ведьмаков в караване Гезрас вывел из чудовищного замка Стигга. Караван всегда открывал свои двери для сбежавших из других Школ, перемолотых, выброшенных, избитых и проклятых. Тех, у кого сорвали медальон. Тех, кто выкинул его сам. Они принимали всех. И они показывали всем им то, чего они не видели никогда в своей жизни – настоящую свободу. И настоящее тепло. Нет, Аур действительно любил караван. Здесь каждый мог почувствовать себя, наконец, частью чего-то большего – или не чувствовать, а просто быть. Если кому-то хотелось кричать и плакать, все понимали. Уважали Коты и желание помолчать. Если кто-то начинал драться – они знали, как с этим справиться. Здесь пели песни у костров и смеялись, рассказывали истории и сказки, и каждый из них был не просто ещё одним ведьмаком, мутантом, выродком или как их там ещё называли dh’oine. Они становились чем-то большим. Только вот почему-то один-единственный из них не получал этого тепла. Аур считал, что уж Гезрас-то этого тепла больше всего и заслуживает. Он выучил язык тела наставника лучше, чем свой собственный и безошибочно определял приступы боли. Фисштеховый психоз, в котором наставник крушил всё, что подворачивалось под руку и мог кого-нибудь убить, его тоже не впечатлял. Аур знал, что его никто не тронет – и чувствовал, что обязан быть там. Может, Гезрас только и выплывал-то из этого жуткого морока благодаря тому, что знал, что есть кто-то, кого он ни за что на свете не тронет. Кто-то и что-то, ради чего был вообще смысл выплывать, а не прикончить, к примеру, себя, вместо очередного участника антиэльфских чисток. “Интересно, – Ауру порой хотелось взять Айнаса или Гуксарта за грудки и начать шипеть, – что бы вы делали, если бы он однажды перерезал себе глотку?” Они все шептались хуже базарных баб. Вот и сейчас Аур вышел из кибитки, в которой, наконец, спокойным сном спал наставник, достал из кармана свёрнутую заранее папиросу, зажал в зубах и поджёг Знаком. Горький дым ударил в горло, прошёл в широкие лёгкие. Аур выдохнул. Курить он начал недавно. Он сомневался, что это что-то ему приносило, кроме способа хоть чем-то заняться, когда казалось, что возьмись он за что-нибудь ещё – и всё повалится из рук. Сомневался и что у него была какая-то зависимость от сигарет – может, на ведьмаков это и не работало, а может, он пока курил недостаточно долго. Айнас подошёл к нему и позвал с собой. Надо же, что-то новенькое. Аур демонстративно медленно докурил папиросу, затушил её об стену и отщёлкнул бычок в кусты. Двинулся следом. Старший ведьмак привёл его не в общий шатёр, а на опушку леса, где из размокшей весенней земли весело торчали красные палки вербы с пушистыми серыми лапками, да хрустел под ногами осенний сухостой. – Аур, – начал Айнас, не глядя ему в глаза. Он явно не знал, с чего начать этот разговор. Мялся, месил сапогами землю, чвякал грязью вокруг мелкого серого камня на тропинке. Перебирал пальцами, ковырял нервно заусеницу, шевелил поджатыми губами. – Ну? – нетерпеливо, почти с издёвкой подогнал его Аур. Они были теперь почти одного роста и примерно одинаково широки в плечах; только Айнас весь был какой-то прямоугольный, а у Аура широкие плечи и грудь сильно сужались книзу, образуя треугольник. – Вы с Гезрасом… Видишь ли, мальчик, вы большую часть времени проводите вместе, а когда приезжаете в караван, то ты уходишь спать к нему. – И? Айнас совсем смутился. – И ты присутствуешь при всех его…вспышках. Аур сдержался от того, чтобы не сказать что-то едкое и просто насмешливо, по-кошачьи оскалился. – А, к чёрту, – Айнас махнул рукой и вдруг осмысленно посмотрел ему в глаза, – Аур, какие у тебя отношения с Гезрасом? – Он мой наставник, – Аур дёрнул уголком рта и фыркнул, – если ты не в курсе. – Я не сплю в одной постели с Ремом. Хотел узнать, почему ты спишь в одной постели с Гезрасом. – Не знаю уж, как тебе объяснить такую сложную концепцию. Потому что, я не знаю, я люблю его? Потому что никто в караване, чёрт возьми, никто даже не интересуется тем, что он нюхает фисштех, чтобы просто не мучаться от диких болей? Потому что он считает, что его все ненавидят и он недостоин того, чтобы его не ненавидели? Ядом в голосе молодого Кота можно было смазывать стрелы. – Аур, это… – Что это? А почему вы этим не интересуетесь, а? Может, потому что это он вывел из Стигги твоего учителя? Или потому, что он таскает вам всем заказы и деньги, чтобы это место вообще существовало? Ты классный ведьмак, Айнас, и я очень многому у тебя научился, но… – Без “но”, – Айнас вдруг резко перебил его. Он сразу стал выглядеть выше и гораздо, гораздо старше Аура, – ты зарвался, сынок. И всё, что я хочу узнать – это не ебёт ли глава этой школы своих малолетних учеников, обдолбавшись фисштехом и перед этим промыв им мозги. Аур остолбенел. В апрельском воздухе всё так же пахло талым снегом и прелой листвой. Где-то высоко на дереве тенькала какая-то птица. Он огорошенно смотрел на одного из своих мастеров – что тот вообще такое сказал? Ярость мешалась в сознании с непониманием и шоком. Аур тихонечко взвыл, пряча лицо в ладонях, прошёл пару шагов. Оторвал руки и неожиданно горько для подростка рассмеялся. – Так вот, о чём вы все вместе шушукались всё это время! Обсуждали целостность моей жопы? Жопа цела, можете не переживать. Я когда говорю, что маму свою люблю, вы думаете, я тоже её сношал? Или, может, она меня? Вообще за мою постельную жизнь можете не волноваться, девок у меня уже было достаточно. Парень тоже был, если это поможет вашим эротическим фантазиям. Не тот, правда, что меня раз в десять старше. Тут уж подвёл я караван, а? Он развернулся и пошёл прочь, круша прошлогодний сухостой и в запале спотыкаясь о кочки. Теперь, после этого разговора, хотелось оказаться как можно дальше от каравана. Когда-то эти люди были всем его миром. Теперь мир сузился до Гезраса и Аур не помнил, как вообще могло быть иначе. Но, пожалуй, иначе больше не будет – вот он вернулся в караван и что теперь? Эти базарные бабки вообразили, будто бы он спит с Гезрасом! Спит с Гезрасом! Будто бы если два человека вместе спят, то обязательно кто-то должен кому-то присунуть! Конечно, в этот день всем им нужно было с ним поговорить на разные лады. Аур хамил всем, пока у Гуксарта не лопнуло терпение и он не залепил зарвавшемуся ученику пощёчину. На это Аур метнул в него яростный взгляд и унёсся в лес, где выкурил весь оставшийся запас папирос и долго блуждал среди белых берёз, колотя их в ярости здоровенной палкой. Это помогло лишь отчасти – вернувшись в караван, всё ещё злой, но теперь по пояс грязный, Аур сел верхом на свою лошадь и отправился в ближайшую деревню. Он был уверен, что Гезрас поймёт, где его найти. ___________ Гезрас понял, где его найти. У них было правило – встречаться в ближайшем городе, в самой большой таверне, и оставлять трактирщику условный знак. Если второй приезжал, заходил в таверну и получал знак, то знал, что первый уже здесь и оставался там до вечера. Первый же приходил в эту таверну каждый вечер, пока они, наконец, не встречались. В этот раз Ауру пришлось прождать неделю. Жизнью в одной из двух комнат единственной корчмы деревни Куний Погост он пресытился за два дня. Ещё три дня он занимался загадочными исчезновениями молодых девушек и парней у местного озера. Тех действительно уводили под воду мавки – очень странные твари, с волосами, похожими на зелёную тину, изумительно красивыми голосами и острыми зубами. Самым жутким в них было полное отсутствие спины – на том месте, где должна была быть кожа, белел каркас рёбер, под которым билось чёрное сердце и шевелились внутренности. Почему-то Ауру было их жаль – пронзительно, тягуче и необъяснимо. Может, правда, это был морок, вроде того, что они напускали на своих жертв, чтобы увести под воду и там сожрать. Мёртвые мавки казались беззащитными – особенно та, что лежала с краю, завалившаяся набок и по-детски прикрывающая глаза тонкой холодной рукой. Он почти не взял денег с деревенских, заслужив их почёт, уважение и готовность кормить и поить его весь остаток недели абсолютно бесплатно. Наконец, в воскресенье, когда все ушли на службу в местный маленький храм – Аур не пошёл, потому что слишком сильно привык возносить свои молитвы по утрам самостоятельно, – Гезрас приехал. Аур сидел за столом в залитой солнечным светом корчме и клевал носом – всю ночь он бродил по весеннему лесу один и смотрел на падающие с неба звёзды. Потом, в предрассветный час, когда восток едва-едва начинал розоветь, нанёс визит дочке местного столяра, ждавшей его в пахнущей мятой и лавром спаленке. Теперь Ауру больше всего на свете хотелось спать и он сам не смог бы объяснить себе, почему не дрыхнет в чьей-нибудь постели, пока её хозяин стоит три часа в храме, выслушивая проповедь о всемилостивости Негасимого Огня. Наверное, это было наитие. Гезрас приземлился на табурет, лёгким движением поддёрнув плащ. Аур медленно, будто в задумчивости, взъерошил волосы и солнечно улыбнулся. – Аур, – сказал наставник вместо приветствия. – Гезрас, – отозвался тот. Они помолчали. Воздух вокруг наставника был каким-то нервным, хотя тот казался достаточно отдохнувшим. Аур заметил, как он несколько раз сжал в кулак и снова распрямил пальцы прежде чем снова заговорить. – Я хотел бы, чтобы ты вернулся в караван и извинился перед всеми. До этого момента Ауру казалось, что за неделю он успел немного подостыть. Да, наверное, они действительно волновались, и в их с Гезрасом отношениях можно бы было заподозрить некий сексуальный контекст. Тем не менее, сейчас, когда это было сказано вслух, Аур понял, что злится на остальных Котов до сих пор. Он тяжело, со свистом выдохнул, упёрся руками в стол и потянулся. Потом откинул голову назад и, потерев слипающиеся глаза, задумчиво посмотрел на наставника. Тот смотрел на него строго – давая понять, что возможно, мнения и аргументы и будут приняты к сведению, но сделать придётся так, как велено. – Хорошо, – сказал, наконец, Аур, – я предполагаю, Айнас и тебе толкнул свою телегу? – Ты знаешь, Аур, ты мой ученик и я всегда хочу быть кристально честен с тобой. Так вот, если уж совсем начистоту, то я очень разочарован. Ученик издал удивлённый звук и нахмурил брови. – Разочарован? Я тоже разочарован. В том, что они все допускают мысль, что ты промыл мне мозги и трахаешь в задницу. Да! Да, вот именно это выражение лица было у меня, когда я это услышал. Гезрас вздохнул и прикрыл глаза. Аур воспринял это как сигнал к бою. – Он так и подошёл ко мне, сначала пялился в землю и телился, как это часто Айнас у нас делает, ну, типичное “фураж заканчивается, милорд”, о котором нужно было сказать ещё неделю назад. А потом спросил абсолютно откровенно, я не помню точную формулировку, но это было максимально близко по смыслу к “Гезрас точно не трахает тебя по ночам в наркотическом угаре?” и совершенно так же немногословно. На что, естественно, я ответил бы “что ты, конечно нет, найди-ка себе другую тему для сплетен”, даже если бы мы с тобой еблись, как кролики. – Ты закончил? Голос был тихим и снисходительным – именно с таким звуком звенит до предела натянутая струна терпения. Он понял, что зарвался – и замолчал на полуслове, уже набрав воздуха для продолжения тирады. – Замечательно. Не держи в себе фантазии на тему нашей гипотетической ебли, как у кроликов, – кивнул Гезрас, – и это всё очень интересно, но интереснее для меня вот какой вопрос, Аур. Ты так озабочен моей судьбой, самочувствием и дурными привычками. Что ты будешь делать, когда я умру? – Если ты умрёшь? – Когда я умру, – с нажимом повторил Гезрас, – если бы у меня был внимательный ученик, то он мог бы начать замечать за четыре года обучения, что человек смертен. И, чаще всего, внезапно для него самого. Аур нахмурился и вздохнул. Он совершенно не понимал, куда идёт этот разговор. – Ну, во-первых, я убью того, кто стал причиной этого и всех причастных. Скорее всего, даже повторив твой почерк. – Давай пропустим ту часть, где ты мстишь за смерть возлюбленного учителя, заливая все окрестные деревни реками крови и призывая древних богов Хаоса, – всё так же снисходительно попросил Гезрас, – что ты будешь делать дальше? – Дальше, ну… Наверное, я мало что буду мочь делать в таком случае. Мне будет очень грустно. Может, в процессе мести за смерть возлюбленного учителя я бы вник в суть твоих дел и попытался бы продолжить их. – Как я и говорил уже раньше, я разочарован, – со вздохом кивнул Гезрас, – потому что тебя даже не посетила мысль о том, что ты вернёшься в караван и продолжишь заниматься главным делом моей жизни. В тот караван, в котором тебя научили сражаться и сделали тем, кто ты есть. И который ты в такой истерике покинул неделю назад. Кто я, Аур, ну? Мы знакомы четыре года. Ты только что хвалился на весь караван тем, что так хорошо меня знаешь. Ты можешь хотя бы сказать сейчас, кто я? Аур молчал, растерянно насупившись и изучая узоры из годовых колец на древесине стола. – А вот Айнас, которого ты так лихо отругал за то, что он не знает моей тонкой душевной организации, сразу бы дал верный ответ на этот вопрос. Я – глава Школы Кота, Аур. А ты – ученик главы Школы Кота. – Прости, – Аур спрятал лицо в ладонях, снова остервенело пытаясь разлепить слипающиеся глаза, затем искренне посмотрел на учителя, – правда, прости. Я просто…просто очень хочу тебе помочь. Потому что ты всё время говоришь про то, что тебя все ненавидят, и мне хотелось показать, что ты этого не заслуживаешь. Чтобы ты улыбался. Хотя бы иногда. И чтобы хотя бы иногда в жизни побеждало что-то хорошее. Гезрас передёрнул плечами. На лице его застыло странное выражение тоски – глаза стали казаться запавшими, будто он очень давно не спал и очень устал, губы сложились в неуверенную улыбку. – Вот это, – он легко провёл кончиками пальцев по груди, там, где под плащом и доспехом был страшный шрам, – это Школа Кота, Аур. Если бы не было этого, не было бы нас всех. Ты видел, что это за боль. Неужели ты думаешь, что апельсиновые деревья, быстрые лошади и уличные музыканты стоят того, чтобы терпеть эту боль? Свобода всегда рядом, на кончике ножа. Но Караван – это то, что привязывает меня к этому миру. Внутри будто бы рассыпались маленькие, колючие белые звёздочки. Аур не знал, куда себя деть – он слишком хорошо чувствовал тепло и боль в этих словах, слишком хорошо понимал, что значит эта свобода – и ему становилось невыносимо тошно от того, что он не мог действительно отплатить учителю благодарностью за всё, что тот ради него сделал и за всё то, чем он был. – Пойдём, – Гезрас поднялся из-за стола. Они вышли из залитой солнцем и засиженной мухами корчмы с крошечными окошками, в весеннее утро. Золото разливалось по мокрой липкой грязи, свет слепил так, что вертикальные зрачки превратились в едва заметные щёлки не шире волоса. У коновязи стояли две лошади – рыжая зерриканка и буланая кобылка Комбинация. Аур знал, что сегодня они разойдутся разными дорогами. – Ты вернёшься в караван и будешь оставаться там столько, сколько потребуется, – отдал приказ наставник, – займёшься снабжением, раз уж у тебя выходит делать деньги из воздуха. А главное – узнаешь каждого лучше, чем думаешь, что знаешь меня. – Да, учитель, – голос Аура предательски дрогнул. – Ну, иди сюда. Сильные руки привычным жестом обхватили его и крепко прижали к себе. Аур зарылся лицом в плечо, стараясь запомнить это ощущение тепла, запах, то, как кожаные доспехи вдавливаются швами в щёку. – Будь молодцом, маленький кот. Он знал, что так надо, но от этого не становилось легче. “Это не я,” – подумал Аур. Это не он отталкивался от коновязи, подлетая в седло, не он поправлял стремена. Аур совсем не помнил уже, куда он собирался ехать и почему заседлал лошадь. Это уже не было важно. Дорога впереди виляла меж тёмных бревенчатых домов. По обочинам уже пробивалась робкая зелёная травка. У ближайшего дома ходили, выискивая что-то в грязи, три курицы – две пёстрые и одна рыжая. “Это не я, это не я, это не я,” – повторил он снова и снова и снова, когда под ним послушно пошла, чвякая копытами по грязи, лошадь. Он обернулся. Человек, огненно рыжий в лучах утреннего солнца, смотрел ему вслед. Это было невыносимо. Ноги стукнули раз и ещё раз по бокам, посылая лошадь в быструю рысь. Дорога забрала вверх и перевалила скоро через холм. Корчму больше не было видно. В голове проносились сияющими вспышками обрывки воспоминаний. Брызги моря на лице, стук тренировочного меча на закате, заразительный смех, грязные занавески в рыбацкой хижине, пришпиленные к картонке разноцветные бабочки в богатом доме, тепло и сила чужой руки, потрёпанная тетрадь с заметками, бесконечные засаленные географические карты. Последний судорожный вздох перед тем, как провалиться в сон. Спелый инжир прямо с дерева. Высота ночного неба. Золотые шпили Новиграда. Невесомость тонкого клинка в ладони. Пахнущий осенними листьями, вереском и туманом ветер в волосах. Быстрая, острая, как крыло ласточки, улыбка. И свет. Проходящий через все эти годы безжалостный, негасимый солнечный свет. Выехав из деревни туда, где лежали в обрывках золотого тумана чёрные поля, Аур остановился у одинокого дерева, слез с лошади и горько заплакал.