Огонь Негасимый

Морозы отступили к середине февраля, но будто бы остались острыми льдинками внутри сореновых ног. Они заживали мучительно медленно – осколки кости шевелились иногда, вставая на место и причиняя нестерпимую боль. Правда была в том, что наверняка даже сам Косимо Маласпина не понимал, как работала ведьмачья регенерация и на что именно прошедшее испытание мутагенами тело было способно в экстремальных условиях. И Аур, и Сорен в своём отношении к этому не отличались от большинства ведьмаков, предпочитая от этих способностей максимально дистанцироваться. Впрочем, спустя два месяца уже было окончательно понятно – ведьмаком Сорен больше не будет. Наверное, в иной ситуации он бы запаниковал. В конце концов, без медальона, да ещё и с перебитыми без надежды на восстановление ногами, ведьмак бы умер на виселице раньше, чем от голода – и это стало бы, пожалуй, проявлением милосердия. Сорен же, казалось, вообще выбросил мысли об этом из головы. Он чувствовал себя очень страннно – будто выброшенный извержением вулкана в лесную речку кусок шершавого, хрупкого серого камня, внутри которого спал, скрытый от глаз, драгоценный опал. Камень лежал на мягком речном песке среди тянущихся по течению зелёных волос водяной травы, и смотрел, как по дну ходят солнечные тени. Странное ощущение охватывало всё его существо, он знал – внутри есть что-то очень важное, что-то драгоценное, вот-вот расколется серая шершавая оболочка и солнце заиграет на поверхности драгоценной сердцевины. Спокойствие. Полное, блаженное спокойствие. И тишина. Чуть позже, чем пришло это ощущение – наверное, в конце января, – Аур отдал ему медальон Шакала. Сорен знал, что должен бы что-то почувствовать – Кот убил того, кто превратил огромную часть его жизни в ад, в ад полный боли, насмешек и унижений. Почему-то это теперь казалось совершенно не важным. Это был просто медальон, который можно было надеть и при необходимости показать стражникам. Он был готов поклясться, что не испытает никаких чувств, назвавшись именем своего врага. Но Сорен чувствовал, что нужно что-то сказать и рассказал Ауру пару историй о том, каким однокашником был покойный Шакал. Тот кивнул и сказал, что что-то такое заподозрил, но в первую очередь понял, что у Шакала проблемы. Тот отчаянно хотел перед кем-то выслужиться, принеся медальон Школы Кота. Обычно подобные ситуации происходили, когда в Волках и Грифах начинали чувствовать отступников, или те просто становились неудобными – тогда, чтобы доказать свою верность цеху, ведьмак должен был принести медальон Кота. Коты всегда пытались помочь подобным бедолагам, предлагая место в своих рядах. Шакал, впрочем, не был тем случаем. От таких, как Шакал, рекомендовалось избавиться, что Аур и сделал. Каждый день Аур забрасывал руку Сорена себе на плечо и осторожно, удерживая почти весь его вес на себе, водил по комнате. Поначалу это приносило только отчаяние и вспышки ослепляющей боли. – Нужно продолжать, – убеждал его Кот, – видишь, у тебя пальцы на ногах шевелятся. Значит, нервы целы. Пальцы на ногах шевелились, конечно, не все, но Сорен понимал. И старался. К середине февраля он мог уже, пошатываясь, держась за наскоро организованное из мебели ограждение и корча жуткие рожи, доковылять до галереи и плюхнуться там в насквозь промёрзшее мягкое кресло. Отсюда было видно занесённый снегом город, красные черепичные крыши и кусок улицы – по ней бегали знакомые дети, сновали туда и сюда взрослые, грохотали тележки, тачки и повозки. В восемь утра, в полдень и в шесть начинался перезвон колоколов – жрецы созывали людей на молитву. Одетый в тёплый зипун, Сорен сидел на галерее, кутал раненые ноги в шерстяной платок, и наблюдал за людьми. Аур приходил в обед – приносил плов, – и вечером, чаще всего очень поздно. Бывали и дни, когда он приходил пораньше, во время вечерней службы. Сорен ловил себя на мысли, что с нетерпением ждёт его прихода. Почему-то теперь эти часы стали самыми желанными – единственным, чего желал он, серый камень на дне лесной реки, среди своего солнечного спокойствия. Они пили чай или горячее вино и говорили. Аур рассказывал истории – чаще всего весёлые, иногда грустные или просто интересные, обо всём и ни о чём. Сорен тоже вдруг начал рассказывать – что-то про Каэр Морхен или свои скитания, но никогда не про отца и звёзды. – А куда делся Лука? – спросил он в один вечер, – снова запил? Кот недоверчиво вскинул одну бровь и нахмурился, будто удивился, что Сорен вообще помнил о существовании Луки. – Нет, – ответил он, наконец, – Лука латает ботинки для моряков в доках. Я подвязал его с агентством по найму на суда, им всегда нужна экипировка. На следующей неделе должны подселить ему пару подмастерьев, не справляется с работой. – Как? – теперь пришла очередь Сорена удивляться, – и не пьёт? – Ни капли, – Аур развёл руками и улыбнулся, – на всё воля Пламени. Сорен хотел было что-то возразить, но вдруг понял, что ничто в нём не шевельнулось на этой фразе. Как бы ему ни хотелось верить в обратное, рассказы Аура, его лёгкое, доброе отношение ко всему, действовали. Было глупо отрицать, что всё создано из Пламени, глупо отрицать изначальную, дающую жизнь всему на свете Искру. В конце концов, это было основой Алхимии и всего человеческого познания. – Аур? – сказал он как-то в темноту. Темнота развернулась, в лунном свете блеснули похожие на длинные мягкие хвоинки волосы. – А? – Ты можешь принести мне книги? Наверное, он так редко о чём-либо просил, что Аур удивился, зевнул и посмотрел на него в темноте осмысленно, приподнявшись на локте. – Какие книги? – “Архидокс” Хохенхайма, – сказал Сорен, – и “Алхимический Базис” Альзура. – На бумажке запиши, не запомню. – Ладно. Кот опустился на подушку и перевернулся на спину, но не спал, думал о чём-то. – Это ведь по алхимии книги, – наконец, сказал он. – Да, – ответил Сорен. – Сорен… – Я не собираюсь никого взрывать, – голос прозвучал слишком громко и уверенно, так, что он сам испугался и продолжил уже тише, – понимаешь, алхимия это как философия. Как религия. Я хочу просто почитать эти книги. Ещё раз. – Ладно, – Аур пожал плечами, – их сложно найти, твои книги? – У любого алхимика или студента. – Идёт. И сейчас он сидел на насквозь промёрзшей галерее и читал книгу, пока оранжево-розовые лучи закатного солнца касались синего снега внизу, а в воздухе звенела сотня колоколов. Сейчас, когда темнота, царившая внутри горы, где он был погребён, и превратившаяся в один день в ослепительную белизну пламени, больше не окружала его, всё в этой книге вдруг казалось ясным. Сорену казалось, что он вот-вот поймёт точно, что имел в виду великий алхимик Тео фон Хохенхайм. Нигредо, альбедо, рубедо. Растопляемое золото может быть превращено и обращено в кровь. Душа не может принять иного образа, как только от приходящего духа, который есть не что иное, как золото, обращенное в ртуть. То, что говорил Аур, теперь имело смысл. Сорена потрясало то, что Кот не читал ни одной из этих книг и смотрел на это, как на галиматью, когда Сорен зачитывал ему отрывки. Его имя буквально означало “золото”. “Разведенное в ртуть золото есть дух и душа,” – говорил Хохенхайм. Новиград застывал в догорающем розовом пламени. Со второго этажа доносился запах жареной со шкварками картошки и тушёной капусты с изюмом. Смеялись дети. По дороге, поскрипывая мягким, чуть примороженным снегом, катил домой телегу жестянщик. Это было почти что золото. ___________ О, Пламя. Шаг за шагом. Опустить костыли на ступеньку – ухнуть вниз. Подождать, пока ноги встанут увереннее на скрипучую доску. Опустить костыли на следующую ступеньку… Для того, чтобы первый раз попробовать спуститься с лестницы, Сорен выбрал полуденный час, когда девчонки, придя поутру с работы, спали без задних ног, а Богдан наоборот, проснулся в свой выходной и был не прочь подстраховать. Пару раз это даже потребовалось – за недели затворничества в доме что-то непонятное произошло с координацией движений, а мышцы, несмотря на все усилия, превратились в совсем тощие тряпочки, будто сгорели в огне лихорадки. Сейчас Сорен уже мог немного ходить, опираясь на палку – может, три-четыре шага, – или довольно много шастать туда-сюда, стуча по полу костылями. – Я по голове тебе сейчас настучу! – кричала через потолок тётя Мона. – Извините! – кричал в ответ Сорен и посмеивался. Он чувствовал, как с каждым днём серая кожура вокруг драгоценного камня внутри него становится всё более хрупкой. Несмотря на своё отчаянное положение, Сорен очень много читал и всё чаще спокойно улыбался, глядя вдаль. Он вставал, опираясь на подоконник галереи, и махал рукой соседям, что проходили внизу. Пытаясь быть хоть как-то полезным, он педантично вычистил всю их комнату, рассортировав и расставив абсолютно всё по ранжиру – не тронув только многочисленные Ауровы артефакты. Оставшись один, он перекладывал разноцветные фантики от чая, мыла и папирос. Вообще Аур не курил – только изредка покупал или крал пачку, если видел какую-то новую картинку. На фантиках чего только не рисовали – розовощёкие карапузы, весёлые девки, всевозможные цветы, парусные корабли, злые чародеи, цирковые артисты. Особенно Аур любил папиросы “Рыжий Кот”, на упаковках которых самой дешёвой рыжей и чёрной краской печатали сценки из жизни котов, пьющих в баре. У него было два любимых фантика – на одном, подписанном “Иногда всё шло немного не по плану” котёнок катался по столу, а на него смотрел угрюмый рыжий кот. На втором два взрослых кота играли в кости под надписью “Он не хотел признавать, что не знает правил”. Папиросы “Рыжий Кот” были столь отвратительны, что ни один из них не мог их курить. Аур потрошил своих “Котов” в большой бумажный пакет с папиросами, оставляя себе только картинку, которую тут же лепил на стену, а пакет стоял, нетронутый, в углу серванта, ожидая, пока кто-то из них решит освежить в памяти неповторимый вкус горелой дорожной пыли и опилок. Высушенные сосновые веточки, затейливые раковины, пробка от той самой бутылки “Эст-Эст”, омытая морем гладкая галька – всё это на два месяца стало единственной связью Сорена с внешним миром. Как оказалось, он этот внешний мир любил и хотел трогать, щупать, ощущать. Ему хотелось снова бродить по улицам, снова оказаться где-то в полях и лесах необъятного Континента – или хотя бы просто посидеть на любимой лавочке перед своим старым домом с башенкой. И вот, сегодня затворничеству должен был прийти конец. Переставить костыли – подтянуть себя вниз. Подождать. Переставить костыли ещё раз… – Святой Огонь Негасимый, шо ж сделали-то, а? – тётя Мона вышла на лестницу и теперь осеняла себя знамением, – такая беда, такая беда… – Не беспокойтесь, мать, – пыхнул Богдан, легонько придерживая раненого за плечо, – жив, вон и ходит уже. – Да ходит-то он ходит, всю голову мне отстучал, – тётя Мона показала пальцем на потолок, – да только шо с парнем-то стало, а? Сорен, слишком сосредоточенный на костылях, ступеньках и боли в ногах, не отвечал, пока не добрался до конца пролёта. – Ничего, – сказал он, наконец, ступив на горизонтальную поверхность и проковыляв вперёд, – ничего, я поправляюсь. Его смущало и удивляло то, с каким сочувствием и негодованием говорила о нём тётя Мона. Он ведь избегал её раньше, даже как-то боялся. Раньше громкая, большая тётка раздражала. – Ну как тебя так-то угораздило? – спросила она, всплеснув руками, – Аур вон всё темнит, не говорит ничего, а ты лежал там наверху. Говорит, телегой сбило – и всё, и ни в какую. А я чувствую, чувствую, что не просто тебя телегой сбило! Говорили об этом, что прямо перед парадом его высокопреосвещенства эта телега и ведьмака зашибла. Только говорили всё больше, что насмерть зашибло… – Нет, правда. Просто сбило телегой. Ноги на колесо намотало, телега с бочками была. Наверное, подумали, что помер я. Тётя Мона недоверчиво сощурилась. – Никогда не думала, что и ведьмака так телегой может сбить. У вас же глаза на затылке, и слух как у зверей. – Так в Йуле это было, шум вокруг. Сорен нахмурился. Он не хотел вспоминать обстоятельства, при которых получил свои ранения. От этого прозрачная речная вода с солнечными бликами будто бы баламутилась – беспокойство, которое он запихивал как можно глубже, поднималось изнутри. – Да, кошмар, какой кошмар, ещё и в такой праздник. Но как же ты теперь ведьмачить-то будешь? А на другую-то работу вам и не устроиться… – Угомонись, угомонись, мать, – позади зашевелился и подал голос Богдан, – не надо это. Живы будем – не помрём. Сорен был благодарен ему, но благодарен и тёте Моне – поэтому подался вперёд, взял в одну руку костыли и, балансируя на больных ногах, другой рукой обнял её. – Спасибо вам, тётя Мона. – Ну, ну, – засмущалась она, – ты не мне спасибо говори, а другу своему. Вот настоящий человек твой Аур, никого в беде не бросает. А мы что… Правильно, Богдан, говоришь, живы будем – не помрём. – Всё хорошо будет, – тихо сказал Сорен и почему-то в это поверил, – ну, пойду дальше. Отсюда лестница была менее крутая, поэтом её Сорен преодолел быстрее – хотя может, уже и наловчился. Мужики из овощной лавки дали ему табуретку – самую крепкую, что у них была, – и остаток дня Сорен провёл, сидя у стены дома и глядя на проходящих мимо людей. Он не узнавал почти никого из них, но узнавали его, подходя справиться о здоровье. Это почему-то становилось всё тяжелее и тяжелее. Против воли Сорен задумался о том, что будет дальше. Работать ведьмаком он, конечно, не мог из-за ног. Работать на какой-то иной работе – не мог по закону. Жизнь калеки на Континенте была тяжёлой – ни одного калеки-ведьмака Сорен никогда не видал. Утратив способность сражаться, они очень быстро умирали. Но почему-то внутри была твёрдая уверенность, что он не умрёт. Он найдёт способ. Теперь-то точно найдёт. ______ – Давай-давай, двигай. Теперь на правую ногу, ещё раз… Всё, пошёл. От Аура пахло церковными благовониями и морем – сегодня он ходил на побережье на какой-то мелкий заказ и собрал заодно корзинку морских блюдечек. Они оба тяжело дышали, как обычно вечером, когда он помогал Сорену втащиться на верхний этаж. Жёсткие и ещё влажные от морского воздуха бронзовые волосы шуршали по рукаву куртки, когда Сорен делал ещё один шаг наверх. Наконец, Сорен с грохотом прохромал к двери, открыл её и, преодолев самый короткий путь, со стоном рухнул на кровать. – Давай не страдай, – Аур стянул с себя куртку, оставшись в одном только шерстяном свитере, – ты уже до бани вчера доковылял. – О-ох, – только и мог ответить Сорен. Ему не хотелось вспоминать о вчерашнем посещении общественной бани, куда весь дом ходил в конце каждой недели. Люди, глядя на хромающего на обе ноги ведьмака либо отворачивались, либо показывали пальцем и шептались. На шее его блестел серебряный медальон, раньше принадлежавший Шакалу. Соседи по дому – Богдан и Лука, – продолжали стоять рядом, но молодые подмастерья Луки быстро присоединились к другим посетителям бань, образовавшим вокруг покалеченного ведьмака круг пустого пространства. Сорен помылся быстро, как-то судорожно, стараясь как можно скорее соскрести с себя грязь и убраться оттуда. Впрочем, быстро откуда-то убраться он теперь не мог. Костыли в парилке выглядели страшно и притягивали к себе взгляды. Люди морщились и отсаживались на другую скамью. Посещение бань, конечно, не было запрещено никому, от воров и убийц до ведьмаков, главное – заплатить полкроны, но общество, как всегда, было безжалостным в своей честности. Статус Сорена упал ниже некуда – куда-то на уровень грязного нищего и побирушки, а то и полудохлого лишайного пса. – Снова загоняешься? Да пусть к лешему все идут, – сказал Аур, садясь рядом, – Жрать будешь? Сорен потряс головой и посмотрел на Аура. Тот сидел, подогнув одну ногу под себя, и смотрел на него внимательным золотыми глазами. Отсветы масляной лампы играли оранжевым на золотистых волосах, всё ещё чуть загорелой с лета коже, ложились на складки мягкого, пахнущего специями и церковью свитера. При виде Кота внутри у Сорена неизменно поднималось уже знакомое чувство, с которым он ничего не мог поделать, которого стыдился и изо всех сил стремился не показывать. Делать вид, что всё, как обычно. Всё не было, как обычно. Он ловил себя на мысли, что с нежностью рассматривает оставленные Ауром веточки, ракушки и этикетки, пытаясь воссоздать, что тот думал, когда приносил их домой, вспомнить, как держал их в руках и приклеивал к стене. Когда же Кот приходил, Сорен слишком много внимания обращал на то, чем от него пахнет, на то, как он улыбается и незаметно ловил прикосновения, от которых по всему телу разливались искорки тепла вперемешку со стыдом. Сорен давно знал, что ещё более извращён, чем остальные ведьмаки. Впрочем, отношение Аура к этому переворачивало мир с ног на голову – он неоднократно давал понять, что не считал гомосексуальность чем-то предосудительным. Это не укладывалось в голове Сорена – но если даже допустить, что для странного Кота это было нормальным, то думать, что тот может рассматривать в этом смысле калеку было смешно. – Давай спать тогда, – знакомый тёплый голос вернул его к реальности. Сорен заворочался, сел на кровати, стянул с себя сапоги и тёплую одежду, оставшись в плотной шерстяной рубахе. По ночам было уже ощутимо теплее – наверное, около пяти градусов выше нуля, – поэтому на ночь можно было снять с себя большую часть одежды. Аур ушёл вниз и вернулся с наполненной угольями грелкой, сунул её под матрас. Так было совсем тепло. Они забрались под одеяло и Кот, изогнувшись, задул огонёк лампы. Красный свет повисел пятном перед глазами ещё пару секунд и уступил место синей темноте. Сорен расширил зрачки, чтобы быстрее адаптироваться к темноте. Через окно галереи видно было тусклый огонёк в соседнем доме. Рядом мерно дышал Аур – сегодня он был как-то неразговорчив. Внизу возилась ещё тётя Мона, наполняя такие же грелки углями и укладывая детей спать. Девчонки давно уже ушли на работу – у них было тихо, только скреблась где-то в стене мышь. Дыхание рядом не замедлялось – Аур не спал. Сорен тоже – он почти всегда дожидался, пока уснёт сосед. Интересно, о чём он сейчас думает? Сорен чувствовал рядом его тепло – оно будто бы золотым излучением грело через шерстяную одежду и пару пледов. Внизу, как раз между ними, было большое, алое тепло грелки. Перед глазами Сорена всё ещё стояли осуждающие лица давешних посетителей бань, их поджатые губы, стремление не прикасаться к тому, к чему прикасался ведьмак, не быть с ним рядом, отвернуться, будто бы он был мешком вываленных на дорогу рыбьих кишок. – Аур. Рядом сонно муркнуло. – Аур, почему ты… – в горле вдруг пересохло, а к лицу прилил такой жар, что перехватило дыхание. Сорен сглотнул, – почему ты мне помогаешь? В темноте раздался очень глубокий вздох. Аур зашевелился – перелёг на подушках повыше, не мигая глядя в потолок, закинул руки за голову. Молчал. Долго, очень долго молчал. – Я что-то не так сказал? Он отрицательно мотнул головой. – Я не спрашивал у тебя, почему ты мне помогаешь, когда мне пробило лёгкое арбалетным болтом, – сказал, наконец, как-то задумчиво, бесцветно будто бы обращаясь к потолку, а не к человеку рядом, – думаешь, стоило? Теперь пришёл черёд Сорена молчать. Он лежал на боку, весь оцепенев от сковавшего вдруг холода, несмотря на то, что горячая грелка упиралась в бедро, а совсем рядом лежал под одеялом Аур. Нет, скорее, как раз оттого, что рядом лежал Аур, холод и сковал-то его. Сорен не мог обозначить чувства, что ядовитым комком застряли сейчас внутри. Он знал, что больше всего сейчас боялся. – Сорен, я просто человек, – теперь в голосе Аура явно читалось смутное отчаяние, – я просто человек. Тебе перебило ноги, и моя роль была в этом, знаешь ли, не последней. Что мне, было, бросить тебя там, чтобы тебя сожрали Рыцари Розы? Или из этого дома выставить на мороз? Никто бы тебя в этом доме никуда не выставил, если хочешь знать. Ни тётя Мона, ни девчонки, ни Богдан. Мы тебя не бросили. И ты меня не бросил тогда. Все мы люди, понимаешь? Мир, он же из людей. Это всё было не то. Совершенно, абсолютно не то. – Аур, я… – Сорен снова сглотнул, а потом закрыл глаза и будто бросился со скалы вниз головой, – Аур, ты изменил мою жизнь. Он почему-то думал, что сейчас потолок, как минимум, расколется надвое, и в него ударит молния среди зимы. Ничего такого произошло, только Аур тихонько засмеялся. – Так случается. – Нет, ты правда изменил мою жизнь. Я больше не думаю о мести, и я могу, наконец, жить в мире. Мне перебило ноги, и я никогда больше не буду ведьмаком – но знаешь, так и к лучшему, я никогда не хотел быть ведьмаком. Сорен перевёл дыхание. Слова, так долго сдерживаемые, теперь рвались наружу. – Я никогда, никогда не хотел быть ведьмаком. И я не знаю, что будет дальше, может быть, я боюсь того, что будет дальше, но ты показал мне всё это. Показал, что мир – он как золотой свет, что нет никакого грязного стекла, и за окном солнце, и мороз, и люди, и всё это живое. И мы тоже живые. Аур повернулся к нему, теперь глядя в глаза. – Я рад, что так получилось, – сказал он со слабой улыбкой. – Мой отец был звездочётом, – продолжал Сорен, – Аур, ты знаешь, в небе тысячи звёзд и каждая из них – огромный шар Белого Пламени, и вокруг каждой из них вращаются иные миры, и наш мир тоже вращается вокруг Пламени, и… – И есть и иные миры, кроме этого. Другие, совсем другие слова были готовы сорваться с его языка, но сейчас Сорена будто бы снова ударило телегой. Не той, что навсегда изуродовала его ноги, а маленькой, вышибающей весь дух. – Что ты сказал? Аур пожал плечами. – Есть и иные миры, кроме этого, – повторил он. – Мне это всегда говорил отец, – голос Сорена стал совсем тихим, почти неразличимым. – Мне очень жаль, – Аур протянул было к нему руку. Сорен дёрнулся, будто лёгкое прикосновение обожгло. Аур вздохнул неожиданно тяжело, и, подвинув в сторону грелку, сгрёб его в охапку. – Это в порядке. Это в порядке. Сорен больше не сопротивлялся. – Я не знаю, что я могу сделать взамен, Аур, – сказал он так же тихо, – дело в том, что я же совершенно ничего не могу сделать взамен. Аур фыркнул. – Думаю, простой благодарности будет достаточно, – сказал он. Сорен не запомнил, как провалился в сон. Проснулся он, когда полная темнота зимней ночи сменилась неуверенными, такими же холодными сумерками. Грелка, спихнутая во сне куда-то в ноги, почти уж остыла. За окном стояла дивная тишина, на балконе висел молочно-белый, ледяной туман, тщетно бившийся в заклеенные щели. Аура рядом не было. Сорен подтянул к животу грелку, внутри которой теплились ещё последние угольки, и свернулся вокруг неё, как замёрзшая собака. Ничего, решительно ничего он не мог предложить Ауру взамен.