Огонь Негасимый

Наставник был великолепен. Каждый день Аур смотрел на него широко раскрытыми глазами, пытаясь уловить и скопировать каждое движение, даже самое мелкое. Он двигался, как живое пламя, даже когда стоял на месте, плавно и одновременно с этим резко, будто перетекая из одной точки пространства в другую. Аур замечал всё – как дёргается нервно пола плаща, как поднимается уголок рта, обнажая белый клык под тонким шрамом, как скупы и точны движения, что бы Гезрас ни делал – будь то бритьё, заточка меча или написание письма. Почему-то все остальные котята боялись его, а взрослые избегали общения, если можно было его избежать, при этом относясь очень уважительно. Эту загадку Аур совершенно не мог разгадать. Да, наставник отвечал всегда скупо и резко – но это было так же, как он двигался. Гезрас просто не видел, зачем делать много лишних движений и говорить много лишних слов, если можно заменить всё это одним идеальным. А ещё в нём был огонь, какого Аур до сих пор не видел ни в одном человеке, и на который летел, как ночной мотылёк. – Во всём на свете и в каждом из нас горит Огонь Негасимый, – говорила мама очень давно, когда он был совсем маленьким, – та искра, которая ведёт нас через эту жизнь. Правильная искра, она приведёт тебя туда, куда хочет Огонь. Мир тогда был ещё более огромным, чем сейчас, полным новых вкусов, цветов и запахов. Примерно тогда он и уяснил, что не было на свете зла – точнее, всё плохое происходило оттого, что люди не слушали свою Искру, оттого, что она искажалась, тускнела и меркла под тяжестью жизненных испытаний и обстоятельств. И таких людей, говорила мама, можно только пожалеть. – А чего хочет Огонь? Куда он хочет меня привести? – Этого никто не знает, – улыбалась мама, – но такова его воля и наша природа. Чтобы нам было хорошо и правильно, когда мы действительно слышим его. Позже Аур научился различать Огонь Негасимый в других. В маме он горел мягким, золотым, сияющим светом – и его было столько, сколько нужно, не больше, и не меньше. Огонь жрецов в храмах тоже был мягким и похожим на свет солнца, просвечивающий сквозь воду или пыль в комнате. Огонь крепких мужчин – красным и сильным, часто с прожилками бурого и чёрного. Огонь нищих – маленьким, почти погасшим, как меркнущее пламя свечи. Огонь детей – тоже маленьким, но при этом горячим, как летнее солнце. Был Огонь Негасимый и в зверях, и в птицах, и в каждой траве. В сухой траве, из которой заваривали чай, он становился тихим и шуршал, как горящая бумага. В весенней траве, уверенно лезущей из земли навстречу солнцу, огонь был пронзительным и зелёным. Для Аура казалось абсолютно естественным чувствовать и различать Огонь – всем собой, всей кожей и всем сердцем – ведь он знал, что внутри у него есть Искра и не было на свете ничего лучше, чем слушать то, что она говорила ему. И ни в ком он не видел такого яркого Пламени, как в рыжем полуэльфе, который волею судьбы стал его наставником. Для Аура это было абсолютно логичным. Если уж куда-то Огонь Негасимый и мог привести его после того, как умерла мать, так это к тому, в ком этого самого Огня было хоть отбавляй. Чтобы Аур хоть чему-то научился. Он знал, что Пламя никогда не оставит, выручит, осветит путь – и оно выручало, и освещало путь раз за разом. Научиться, тем временем, ему предстояло очень многому. Аур проскользнул под полог кибитки. Мимо свистнул предупредительно нож и воткнулся в дерево, сняв пару волосков с его виска. Маленький ведьмак издал деловитое кошачье “урр” и скользнул вглубь. Большой кокон из одеял устало заворчал и отвернулся к стенке. – Смотри, – Аур змеёй просочился между наставником и стенкой, – я тебе из города принёс хлеб и паштет из фазана. И ещё какую-то штуку в банке. – Пресвятая дева… Брысь из повозки, быстро. Ну да, он это всегда говорит. Только вот никогда не имеет в виду. Точно так же, как нож, который кидает в стенку автоматически, когда кто-то к нему заходит без приглашения. Главное не пугаться – хотя чего вообще здесь пугаться? Аур прижался к тёплой груди и заёрзал по ней щекой, устраиваясь поудобнее. – Я неясно выразился? – все звуки в его речи будто бы подрагивают, кроме угрожающе растянутых гласных. Будто бы и вправду говорит большой грозный кот. – А ты съешь же завтрак? То, что я принёс? – Аур. – А? Гезрас со вздохом сел в постели, стряхивая с себя ребёнка, потёр глаза и потянулся. Спал он всегда в одних только льняных штанах и без рубашки, в любую погоду. Аур заметил, что когда наставник потягивался, какая-то из мышц в боку странно дрогнула и глаза его открылись на секунду шире, чем обычно, потом прикрылись снова. Руки развернули принесённый свёрток, восхитительно пахнущий тёплым, пушистым белым хлебом и жирным паштетом. В крохотной стеклянной баночке светилось что-то оранжевое. – Между прочим, это из той же лавки, что поставляет еду к столу местного виконта! – Аур выпятил грудь, гордый своим достижением. Конечно, пробраться до рассвета в лавку и прихватить что-то из корзины, оставленной с вечера на столе для отправки виконту, не составило никакого труда. Но всё это было ужасно вкусным – Аур уже попробовал другие вкусности из корзины и теперь немножко завидовал виконту. – Я не ем такое, золотой ребёнок, – пожал плечами Гезрас, – ешь сам. Где-нибудь снаружи. – Не ешь такое? – удивился Аур, – но это очень вкусно! – Вымелся отсюда, быстро! – Но… – Считаю до трёх - раз…два… Аур одним движением выскользнул из кибитки и устроился у её колеса. Гезрас, набросивший на плечи синюю кожаную куртку, появился скоро и сделал вид, что не заметил. Аур последовал за ним через прозрачный, уже пахнущий прохладой, но удивительно душистый сентябрьский воздух. Караван стоял среди живописных, покрытых пламенеющим осенним лесом зелёных холмов. Гезрас безошибочно вышел к воде – здесь речка делала изгиб, образуя тихую заводь с поросшим камышом и осокой берегом. Там он скинул всю одежду и нырнул в воду, быстрыми гребками добрался до середины речки и поплыл обратно, широко открывая рот на выдохе. Наконец, сплавав туда и обратно раз пять, выбрался на берег, по-собачьи отряхнулся, натянул на мокрое тело портки. Аур всё это время лежал, растянувшись, на длинной траве в тени ивы. – А почему у тебя кровь? – спросил он, заметив тоненькую струйку крови, спускавшуюся от носа на губу. Гезрас шмыгнул носом и вытер кровь рукой. – Больше нет? Аур отрицательно мотнул головой. – Но почему у тебя кровь? – Какая кровь? – Ну папа кот! Он успел заметить только, как наставник мелко вздрогнул всем телом, а на виске дёрнулась голубая венка. Рука, будто связанная из стальных прутьев, прижимала его к дереву до боли в груди и лопатках, а жёлтые глаза с жутковато расширенными зрачками смотрели прямо в душу, будто пытаясь выжечь что-то внутри. Аур смотрел в эти глаза, затаив дыхание, и на секунду даже испугался. – Ты будешь слушаться, – растягивая слова и ни на миллиметр не отрывая дикого взгляда, прошипел Кот, – и делать в точности так, как я говорю. – Да, учитель, – сглотнул Аур. Ему было неудобно вот так висеть – и немножечко больно. – Я не твоя очередная игрушка, котёнок. В меня нельзя поиграть. Ты понял? – Да, учитель. Изо рта и из глаз Гезраса изливалось невидимое Пламя, ещё сильнее, чем обычно. Сейчас он будто бы не сдерживал его – это поразило Аура. Стальная рука разжала свою хватку и он сполз по дереву, всё ещё восхищённо глядя на учителя. – Почему ты не боишься меня? – прищурился тот, – ты идиот? – Возможно, – усмехнулся Аур, – но зачем мне тебя бояться? Гезрас вскинул бровь. – Например, я могу убить тебя, даже не прикасаясь к тебе. Или я могу сделать тебе очень, очень больно. – Можешь, – Аур пожал плечами, – но зачем? Ты никогда не делаешь ничего зря. Боль заполнила всё его существо, а ноги подкосились сами собой. Учитель всего лишь несильно ткнул его пальцем куда-то между задницей и бедром – и в мире резко перестало существовать что-либо, кроме выжигающей все чувства, горящей белым огнём пронзительной боли. Она, конечно, длилась совсем недолго. Но Великое Пламя, что это была за боль! – Об этом мы поговорим на тренировке после того, как я позавтракаю. Гезрас ушёл, мягко ступая босыми ногами по росистой траве. Аур проводил его взглядом – и только когда он удалился на безопасное расстояние, осмелился выдохнуть и сесть на всё ещё немного пульсирующую болью задницу. Впрочем, это происшествие не заставило его бояться идти на тренировку. – На теле каждого человека, а также эльфа, краснолюда или представителя иной расы, – начал Гезрас, – имеются болевые точки. Они находятся там, где близко к коже проходят большие нервы. У нетренированного человека, каковыми является подавляющее большинство, подобного эффекта можно достичь, воздействуя на крупные мышцы, особенно у их основания, вот здесь, – он показал, – здесь и, например, здесь. К воздействию на нерв восприимчивы абсолютно все. Ощущения, как ты мог убедиться, незабываемые. Следующие несколько часов они провели сначала за разглядыванием больших и очень подробных рисунков человеческого тела, на которых человек был изображён будто бы прозрачным. На одном рисунке видно было все кости, на другом - все мышцы, а на третьем - все кровеносные сосуды и нервы. Рисунки, выполненные на полупрозрачной кальке, накладывались друг на друга для наглядности – и наверняка стоили огромных денег. Впрочем, на материалы для обучения в караване не скупились. Потом перешли к практике. Гезрас показывал расположение точек на себе, затем на Ауре – теперь надавливая пальцами очень легко, почти невесомо, так, что испытываемые при этом ощущения с трудом можно бы было назвать болью. И, наконец, Аур научился паре связок для рукопашного боя, в ходе которых научился попадать в поясничный нерв, срединный и лучевой. Один раз попал настолько удачно, что Гезрас взвыл и рефлекторно наградил его подзатыльником. Полностью проигнорировав подзатыльник, Аур кинулся к наставнику и обнял его руку, в которую только что ткнул. – Больше не болит? – спросил он. Гезрас удивлённо посмотрел на него, потом усмехнулся и потрепал по голове. Сел на траву, задумчиво глядя вдаль. – Извини, золотой ребёнок, – сухо, но искренне сказал он, – я тоже не должен был делать тебе больно. По крайней мере, так, как с утра. – Да всё нормально, – Аур отмахнулся и крепко обхватил руками широкую грудную клетку, на которой под кожей чувствовались рёбра. – Ты должен понять, – наставник устало вздохнул и покачал головой, – что есть люди, и их очень много, кто хочет тебе навредить, золотой ребёнок. И есть люди, которые могут навредить тебе просто по дурости. Мир не состоит из одного солнышка и радуги. Аур на это пожал плечами и тут же серьёзно кивнул. – Я понимаю, – сказал он, – но на какую-то часть ведь и правда состоит. И из солнышка, и из радуги. И ты совсем не хотел мне зла, я знаю. Просто разозлился. Зачем бы тебе учить того, кому ты хочешь зла? Да и как бы я узнал, насколько это больно, когда тебя так пальцем ткнут? Гезрас покосился на ученика, как на удивительно наглую и надоедливую муху, потом снова ненадолго замолчал. – Ладно. Теперь я хочу, чтобы ты отправился к Гуксарту и помахал с ним и остальными ребятами мечом после обеда. А вечером будешь читать и завтра расскажешь мне, что прочитал. И чтобы ни звука от тебя, договорились? – Ага, – ответил Аур, – идёт. Посмотри туда! Он потянулся и руками повернул голову наставника в сторону. Тот тряхнул головой, освобождаясь и глядя туда, куда указывал ученик. Над зелёными холмами – несомненно, солнечными, – разноцветным коромыслом висела широкая радуга. _________ Аур почувствовал запах моря издалека – ни на что не похожие, свободные нотки принесло налетевшим сильным ветром, вместе с запахами нагретой солнцем сосновой смолы и странным ярким ароматом, оранжевым даже по ощущениям. Он припомнил, что так и пахло желе, оказавшееся в крошечной баночке, похищенной им пару месяцев назад со стола виконта. В городке на нильфгаардском побережье было пустынно. Дороги выложенные бежевым кирпичом, сияли от зноя, по стенам из того же материала вились многочисленные буйные растения с белыми, малиновыми, оранжевыми цветами. На площади бил тоненькой струйкой фонтан. Гезрас отёр со лба пот, запустил палец за ворот серой от дорожной пыли рубахи и обдал себя прохладным воздухом. Аур почувствовал ветерок спиной, спешился и думал уже прыгнуть в фонтан – но вода в нём была зелёной и затхлой, водоросли мотались зелёными клочками на стенках. Он удовольствовался тем, что намочил волосы и шею прохладной водой. Дверь трактира, куда постучался Гезрас, была закрыта. Взмыленная зерриканка стригла ушами и рвалась к ледяной воде из фонтана, таща за собой пытавшегося удерживать её Аура. – Гезрас! Наставник быстро обернулся, достал из-за голенища сапога хлыстик и щёлкнул им в воздухе. – Я тебе сейчас! Рыжая кобыла по-змеиному изогнула шею и злобно заржала – разве что не зашипела, – но, погарцевав ещё немного, позволила себя увести от воды. Блестящие от пота шёлковые бока с выступающими рёбрами тяжело вздымались. – Поехали дальше, – сказал Гезрас и ловким движением бросил в ученика что-то оранжевое. Тот рефлекторно поймал – круглый фрукт был похож на мяч и от него шёл тот самый запах. Аур вопросительно посмотрел на наставника. – Апельсины, – тот пояснил, указывая на усыпанное фруктами дерево, свешивавшееся на улицу из двора трактира – сейчас как раз сезон. И слишком, слишком жарко для зимы. Он вскочил на лошадь и подтянул туда же ученика. Острые чёрные копыта, покрытые лаком и оттого блестящие, зацокали по брусчатке. Зерриканка, демонстрируя недовольство, заходила ходуном и задёргала кожей, но быстро урезонилась и деловитой рысью пошла дальше. И тогда Аур его увидел. Море расстилалось голубой бесконечностью внизу, в конце дороги, осенённой кипарисами. Розовые и белые искорки сияли на поверхности, и запах – солёный, свежий, будто бы зеленоватый и немного маслянистый, – становился всё сильнее. Он привычным движением задрал голову, прикоснувшись затылком к груди наставника. Тот улыбнулся краем рта, взъерошил ему волосы и подогнал лошадь. Потом они ехали вдоль обрывистого берега – оранжевая скала крошилась вниз далеко-далеко и вода, оттенков от зеленоватой бирюзы до глубокого, ночного ультрамарина, с рёвом разбивалась о камни. Узловатые сосны истекали смолой, в высохших травах надрывно орали цикады. Наконец, Гезрас остановил зерриканку у раскидистых вечнозелёных кустов, где бежал маленький ручеёк, окружённый зелёной травой, и отправил пастись. Сам он снял с себя мечи и потянул через голову рубаху. Аур, выскочивший из своей одежды ещё быстрее, уже бежал вниз по оранжевым камням, ловко карабкаясь, ловя лицом чуть липкие, пахнущие йодом солёные брызги. Неподалёку играли другие мальчишки – те заметили его, но смотрели почему-то наверх. Аур ласточкой прыгнул в синие волны. Вода обняла его колкой прохладой и выбила воздух из лёгких, потом сомкнулась наверху. Аур открыл глаза и поплыл через зеленовато-голубую, чуть мутную от соли воду. Наверху светилось волнистое белое пятно солнца, рассыпая вокруг себя искорки и нежные, пронизывающие толщу воды лучи. Он выплыл и посмотрел наверх – как раз в момент, когда с самой высокой скалы, где стояла их лошадь, полетела вниз тонкая, вытянутая бледная фигура – длинная, широкогрудая и плоская, как у борзой собаки. Гезрас вошёл в воду практически без брызгов и какое-то время его не было видно. Потом всплыл метрах в двадцати от Аура. Тот помахал ему рукой и саженьками поплыл навстречу. Уже совсем скоро они резвились в воде все вместе – Аур, Гезрас, трое местных мальчишек и одна девчонка. Хохотали, брызгались водой, сигали вниз с оранжевых камней, пытались поймать друг друга за руки и за ноги – и повалить взрослого. Гезрас бросал их всех по очереди в ревущие волны и сам при этом смеялся, жмурясь и расчерчивая кожу вокруг глаз сетью тоненьких морщинок. Потом, когда губы у всех уже посинели от холодной воды, мальчишки достали откуда-то котелок, быстро накидали в него морских блюдечек, сколотых с камней, розмарина с ближайшего куста и лимон, и разложили костёр из плавника. Ко всеобщему восторгу, Аур поджёг его Знаком и выбеленные морем деревяшки теперь горели, потрескивая голубоватыми и зелёными искорками. Они сидели все вместе на тёплой гальке вокруг костра, смотрели на занимающееся закатом небо и высасывали из ракушек нежное мясо, пахнущее солью моря и свежестью розмарина. Потом ели апельсины – в Королевствах их подавали только к самым богатым столам, а здесь загорелые нильфгаардские мальчишки и отважная девчонка ели их на берегу моря, вдоволь накупавшись в неожиданно жаркий зимний день. Аур всегда удивлялся, как много ведьмаков переживали из-за того, что они ведьмаки – и как много людей, почувствовав это, начинали чувствовать подвох. Сейчас мальчишки просто с восторгом расспрашивали их обо всём на свете, а Аур в ответ расспрашивал их. Хорошо, что нильфгаардский язык был так похож на Старшую Речь – он теперь знал, что обычно зимой идёт промозглый дождь и очень холодно, зато зимой как раз приходит замечательная рыба и ракушки самые большие, а ещё здесь недалеко есть заброшенный маяк, который разрушило штормом прошлой зимой. Днём в этих краях все, кроме детей, спали и никто не работал, а люди начинали выходить в Час Длинных Теней – когда стрелка солнечных часов показывала на четыре после полудня. Гезрас просто растянулся на тёплой гальке и смотрел на небо. Перистые облака над морем начинали светиться золотом на светлом, иззелена-голубом небе. Аур разбежался и снова сиганул в море. Оно обняло его холодом и долго плавать совсем не хотелось. Никто к нему не присоединился – двенадцатилетний ведьмак вышел из моря, поёживаясь от холода. Приходила пора прощаться. __________ Гезрас снял две комнаты в трактире. Аур наотрез отказывался понимать, зачем – но наставник, сильно переменившийся к вечеру, ответил резко, что не собирается это обсуждать, отказался от ужина и ушёл к себе. Аур из своей комнаты услышал, как разбивается зачарованный шарик-артефакт против прослушивания – видно, у наставника было какое-то важное дело. Он спустился вниз и взял себе ещё сладкого вина, сыра и хлеба. После нескольких дней дороги и дня в холодном море есть хотелось зверски. Трактирщик не обращал на него внимания и Аур отправился прогуляться по городку, оказавшемуся страшенным захолустьем, из тех, где рынок случался всего раз в месяц, а если вдруг нужно было что-то купить, то ты либо ждал, либо ехал в нужное хозяйство сам. Так и не найдя, чем заняться, Аур разделся, влез под мягкое шерстяное одеяло в крупную красно-белую клетку и сам не заметил, как уснул. Проснулся он посреди ночи от странного звука. Какой-то зверь задыхался, втягивая воздух, и сдавленно ухал. Пару минут Аур лежал в темноте с открытыми глазами, пока не понял, что звук шёл из комнаты наставника. Он знал этот звук. Но никогда не слышал, чтобы Гезрас плакал. Вскрывать замок было бессмысленно – к тому же, в дорогом трактире стояла чародейская охранка на вскрытие дверей. Влезть можно было через камин – грязно, – или через окно, расположенное на третьем этаже, на которое, конечно, охранку никто не ставил. Аур приоткрыл своё окно и осторожно просочился на улицу, по-обезьяньи держась за подоконник кончиками пальцев. Никакого плюща на этой стене, ясное дело, не оказалось. Окно легко вскрывалось вязальной спицей, которую Аур приловчился носить в лацкане куртки, и теперь зажал в зубах на манер пирата. В комнате наставника царил разгром. Сломанная мебель, дырявые холсты с картинами, расколовшаяся на крошечные осколки фарфоровая ваза. На уцелевшем, судя по всему, по причине массивности, письменном столе белели остатки какого-то порошка. Аур поднёс пальцы к губам и слизнул крупинку. Тут же вздрогнул. Фисштех. Он знал, что это такое, и до конца отказывался верить, что наставник его принимает. Да, теперь всё сходилось. Вообще-то, Аур думал, что причина, по которой его выставляли из кибитки по утрам, несколько другая и ещё более физиологическая, но после удовлетворения этих потребностей у людей обычно не шла носом кровь. А ещё… Характерный запах, который Аур не мог узнать, расширенные зрачки, вспышки, за которые Гезрас потом извинялся… Аур прижал большую голову с жёсткими волосами к своей груди и принялся гладить. – Это в порядке. Всё в порядке. – Иди отсюда, мальчик, – наставник попытался отстраниться. – Ну уж нет, – Аур поджал губы и затряс головой, – не-а. Почему ты вообще нюхаешь эту дрянь? Он ожидал, что Гезрас грозно скажет что-то вроде “у меня есть на то причины” и прогонит его. Вместо этого он просто продолжал трястись и тяжело дышать, как выбившийся из сил зверь. – Это убьёт тебя, – Аур шмыгнул носом, голос треснул в отчаянии, – эта штука убивает всё живое внутри. Я не хочу…не хочу, чтобы ты умер. – Сломано, – полупонятный хрип, – сломано внутри. – Ничего не сломано. Внутри тебя негасимый огонь. Всегда. Он всегда светит через самую страшную темноту, даже когда очень страшно и ни у кого нет никакой надежды. И ты самый красивый, самый несломанный, самый идеальный человек, которого я знаю. Ты всегда знаешь, что нужно делать, и даже если ты ошибаешься, или говоришь неправильные слова, ты не боишься это признать, и ты пробуешь снова и снова. Дрожь усиливается. Аур сжимает руки крепче и говорит громче, будто отчаянием можно победить отчаяние. – И я хочу быть, как ты, когда я вырасту. Хочу гореть так же, как ты, и чтобы все мои движения были только те, что нужно, и чтобы мои слова были только те, что нужно, и я хочу любить так же, как ты. Только я не хочу жить в ненависти, вот и всё. Как ты вообще можешь думать, что ты сломан? Неожиданно холодная рука ловит его, маленькую и тёплую, и прижимает к раскалённой печке груди. В тёмной щели между шёлковыми и льняными тряпками белая полоска кожи. Ладонь чувствует под собой бугристый шрам. Аур почти чувствует титаническое усилие воли, которое приходится произвести наставнику просто для того, чтобы перестать дрожать и давиться от подступающих рыданий. Он выдыхает пару раз, последние судороги пробегают по коже, потом ещё раз. Сердце глухо стучит в груди гораздо чаще – совсем как человеческое. – Там сломано всё внутри, – говорит он и неловко, чуть дрожащими пальцами гладит Аура по волосам, – бывает очень больно. Уже очень давно. – И поэтому ты… – Да, поэтому я нюхаю фисштех. И ем очень мало и только определённую еду. И мои эликсиры нельзя пить никому, даже другим ведьмакам. И всё такое прочее. Аур пытается представить, каково это – когда у тебя всё время что-то болит. Он вспоминает Испытание Травами – большей боли уж точно в его жизни не было. Вот так – всегда? При каждом вздохе? При попытке поесть? – Всё не так уж и плохо, – голос становится почти мягким, – Рассел хороший чародей. И есть ещё одна женщина, друид… – Тётечка? – Да, тётечка. Тётечка в караване была фигурой ещё более загадочной, чем потёмки души Гезраса и его дела. О ней было известно только то, что она приезжала очень редко, всегда ночью или очень рано утром, и была совсем маленького роста, едва повыше краснолюдки. Ещё у тётечки был ласковый голос и огненно-рыжие волосы. Приехав, она сидела безвылазно в кибитке Гезраса и потом уезжала – тоже пока все спали. Кто-то из проходивших Испытание говорил, что видел тётечку в процессе – но кроме того никто о ней ничего не знал – а тот единственный, кто знал, ничего не рассказывал. Аур подумал было, что это его шанс расспросить о загадочной персоналии, но тут же прикусил язык. – А тётечка не может тебя починить? Или какой-то другой чародей? Он почувствовал движение головы в сторону. Прижался крепче к тёплому плечу и нырнул под всё ещё гладящую волосы руку. – Наверное, никто не может. Но это не важно, маленький кот. Это тоже сила. Уродливая, болезненная, но сила. – Сила? – Не забывать, маленький кот. Никогда не забывать, как работает этот мир. Аур хочет сказать что-то ещё, но очень быстро отказывается от этой мысли. Всё, что он узнал этой ночью, нужно очень, очень хорошо обдумать, разложить и прочувствовать. Обычно такие намерения у Аура долго не живут – он тут же находит занятие поинтереснее и получше, но это – ужасное, больное и древнее, живущее больше сотни лет. То, что рассказал ему Гезрас, похоже на темноту в подземном святилище забытых богов, тех, кто спит в чёрной пустоте и всё равно слушает. Он опускается вниз и чувствует вокруг острые зубы выворачивающей наизнанку боли – не саму боль, а ощущение, что она здесь, где-то рядом, горит и лязгает металлом о чью-то живую раздробленную кость. “Нет, – думает Аур, – это не главное. Это меньше, чем ты. Твоё пламя больше любой боли и любой тьмы.” Сквозь сон он чувствует знакомые, уже потеплевшие руки. – Тихо, золотой ребёнок, – шепчет голос, – всё хорошо. Всё хорошо. Он засыпает снова.