Огонь Негасимый

Аура трясло. Он не был уверен, от чего в большей степени – от собачьего холода и бьющего в лицо морского ветра с редкими крупинкам мокрого снега или от последствий парализующего яда Короля Нищих. Нужно было проветрить голову – поэтому он проделал путь через квартал красных фонарей, по мосту святого Иакова и по улочкам Серебряного Города, к большому волнорезу. Какие-то стражники обратили внимание, когда Аур ковылял мимо них – подумали, пьяный или наркоман. Из Серебряного Города такую публику выдворяли или доставляли домой – по ситуации. Впрочем, в нужный момент они заметили на расхристанной груди ведьмачий медальон и решили не связываться. Встречи с поддатыми охотниками на чудовищ ничего хорошего обычно не сулили. Мало ли что ему взбредёт в голову под эликсирами? Если не трогать – скорее всего дойдёт куда-то и отоспится. Или сдохнет где-нибудь в канаве. Невелика разница. Волна высотой с двухэтажный дом разбилась об волнорез. Море сегодня бушевало. Брызги долетели до лица, осели в наполовину промокших волосах. Шишка на шее пульсировала жаром. Ауру сейчас нужен был человек – больше всего на свете. Даже не кто-то, кто помог бы советом. Он уговаривал себя, что ничего действительно страшного не произошло. Ему нужен был сейчас кто-то о ком хотя бы не нужно заботиться. “Кажется, я начинаю понимать своего отца,” – Аур горько усмехнулся про себя. Наверняка, Гезрасу нужно было порой именно это. Кто-то, о ком ему не нужно заботиться. И кто-то, кого не нужно остерегаться самому. Чрезвычайно редкое сочетание, когда ты стоишь во главе Школы Кота или путаешься с криминальной группировкой. Не быть утешенным, но утешать, не быть понятым, но понимать, не быть любимым, но любить. Я – глава Школы Кота, Аур. А ты – ученик главы Школы Кота. Он понимал, что это означает, уже тогда, среди залитых золотым светом полей. Скорее даже не понимал, а чувствовал. Чувствовал этот сверкающий огонь, причиняющий столько боли, но тёплый и полный божественной любви. Отвратительно сильно хотелось закурить. Аур порылся в карманах и нашёл влажную, измятую пачку “Рыжего Кота”. На обёртке неизменный герой серии сидел в корзинке с бантиком – “он поражался, как попадал в эти ситуации”. Аур усмехнулся, сунул папиросу в зубы, накрыл рукой и попытался поджечь. Едва он убрал руки, ветер вырвал папиросу и унёс куда-то в темноту, вместе с клочьями мокрого снега. Ну и ладно. Она всё равно была дерьмовой. Как бы ужасно он себя ни чувствовал, пора было возвращаться домой. Уже становилось полегче. Он шёл почти прямо и не нужно было больше сужать зрачки усилием воли, чтобы видеть перед собой хоть что-то. Сердце тоже билось ровно – только вот шишка на шее, казалось, сведёт его с ума. По пути Аур зашёл в кабак – не самый дешёвый, но и не самый дорогой. Машинально обратил внимание на то, что тут стоит охранка на мелкую магию – значит, аксием уговорить продавца не выйдет. Тут же отчего-то грубо одёрнул себя – он и собирался заплатить деньгами, не время и не место было для такого ребячества. Кабатчик и несколько посетителей окинули его придирчивым взглядом, но только хмыкнули. Кто-то самый остроумный высказал предположение, что ведьмака “чудище отодрало”. Аур не обратил внимания и спросил, где здесь уборная. В заведениях Серебряного Города обычно бывали уборные – не на улице, тёплые, с полным умывальником воды и даже зеркалом. Так оказалось и тут. Аур застегнул свою одежду и оправил её, как мог. Придирчиво оглядел шею – шишка, на удивление, была почти незаметна снаружи. Плеснул на лицо холодной водой, умылся, обтёрся лежащим тут же полотенцем, пригладил пятернёй волосы. Не ахти, но сойдёт. По крайней мере, он больше не выглядел, как жертва кораблекрушения. Вернувшись из уборной, он без аппетита и удовольствия съел миску обжигающего супа и выпил пинту плотного тёмного пива – знал, что это просто нужно организму. – Сколько времени? – спросил Аур, расплачиваясь. – Заполночь перевалило, – неопределённо пожал плечами бармен, – не желаете комнату, милсдарь ведьмак? Предложение было заманчивым. Комнату он, конечно, желал. Просто заснуть сейчас в чистой и тёплой постели и ни о чём не думать до утра! Но его ждали дома. Аур отчаянно надеялся, что в полном составе. В окне тёти Моны горел огонёк. Аур поднялся по лестнице и тихонько постучался. За дверью охнули и завозились почти сразу – видно, тётя Мона заснула, сидя в кресле у очага, как это часто случалось. В дверь просунулось обеспокойнное полное лицо. – Аур! Слава Пламени, пришёл! – зашептала она, – скорей проходи сюда. Он вошёл – долговязый, немного неловкий ещё после всех сегодняшних приключений, но отчаянно не желающий этого показывать. Сгорбился немного, затворяя дверь, но тут же выпрямил спину. – Я уж подумала, беда с тобой приключилась, – тётя Мона завозилась с кипятком и поставила на стол две чашки, – так долго тебя не было. – Всё в полном порядке, – отозвался Аур немного отстранённо, глядя в сторону. На лавках в углу кухни спали дети, Шая и двое мальчиков. Крепко – не проснулись. – Ох не знаю, лихие люди тёрлись тут сегодня, Аур, – хозяйка разлила чай по чашкам и тяжело бухнулась в любимое кресло, – трое, все здоровенные такие, больше твоего соседа. Не спрашивали, просто тёрлись у входа, что-то вынюхивали. Я на рынок сегодня собиралась – так и не пошла, боялась, как бы они в дом не вошли, да чего не учудили. И детей домой загнала, сказала, чтоб тихо сидели, как мыши. – Может, дела у них какие, – Аур пожал плечами, – знаете же, как оно есть. Лихие люди для нас порой лучше, чем Стража или Иерарх. Тёта Мона сердито шикнула на него и показала глазами на детей. – Ты лучше скажи, – зашептала она ещё тише, – не учудил ли чего твой Сорен. – А что он мог учудить? – Аур обезоруживающе вскинул брови, – снова костылями сильно стучал? – Что ты думаешь, дура я совсем старая? Говорят, он тогда специально под колёса телеге кинулся. Чтобы коллизию образовать, а террористы, значит, иерарха прирезали. – А что ж они не прирезали? – он фыркнул от смеха, – ну вы даёте, тёть Мона. Был я там, всё видел. Его из толпы вытолкнули, дурня, а у рюмочной осёл взбесился, медовухой торговали. Он от ограждения-то на пару саженей всего отошёл, а дорогу Иерарху больше бочки с медовухой перегородили, что по дороге рассыпались. Вы слушайте больше, что на базаре говорят. Тётя Мона хотела было сказать ещё что-то, но насупилась и умолкла. – Пей чай, остынет, – наконец, сказала она со смесью заботы и сердитости. Аур послушно отхлебнул из кружки. На улице Виноградной он почувствовал себя дома почти сразу же. Тут пахло местом, где жили – в кухню навсегда впитался запах помидоров, лука и чеснока, жареной рыбы, средства от тараканов. В углу пахло мокрыми тряпками. От двери тянуло холодом, зато от очага шёл живительный жар. – И всё-таки, чую, лихо идёт. Слыхал про Генриетту Майерштайн? – Нет, – честно признался Аур. – Сегодня все только об этом говорят. Богатая семья, у них поместье в сторону Оксенфурта. Знаешь, одна из тех семей, огромные поля пшеницы и свой собственный лес. Мастер Майерштайн испустил дух ещё пару лет тому назад, осталась его вдова, наследник и дочка. И прислуга, полный дом прислуги, и на полях всегда полно работников. – Ну и что? – Так слушай, не перебивай. В общем, сын с дочкой приходят с прогулки, а их мать на веранде мёртвая в луже крови лежит. Юбка задрана, страсть непотребная, а прислуга, главное, вся вчера на рынке была и в бане. Пятница же. Пошёл наследник кого-то искать, и нашёл полукровку-работника – а у того на пузе кровь. Говорит, нос разбил, ага. Ну, его, само собой, повязали и в Новиград доставили для следствия. – А почему не в Оксенфурт-то? – удивился Аур. – Что? – Почему не в Оксенфурт его отвезли, полукровку этого? У них же поместье не в Новиграде, а в Редании. – Откуда я знаю? Может, ещё в Новиграде это считается. Знаешь, как они делают, чтоб налогов королю не платить. А только полукровка этот нынче в застенке тут у нас сидит, судить его будут. А по мне – так и вовсе не судили бы этого нелюдя, говорят, он молотком благородную леди по темечку приложил! – А меняет что ли, что-то то, что он нелюдь? Тётя Мона тяжело посмотрела на него из глубин своего кресла и неопределённо вздохнула. – Не зря, Аур, – сказала она, – ох не зря их нелюдями кличут. Эльфов этих длинноухих, то бишь. Не наши они, чужие всегда. Войны всегда у нас были, тут, знаешь, никто не разберёт, где у кого правда была. Их я, конечно, понять тоже могу, но знаешь, они миром не захотели с нами жить, восстание подняли. И всё у них к нам ненависть, не могут через войну эту перешагнуть. Кажется, живёшь с ними рядом, работают вон они в лавке твоей, или как у покойной госпожи Генриетты на поле, а потом раз – и ты с проломленной головой в луже крови. Аур помолчал, перебирая пальцы и нервно изламывая их. – Ладно, тёть Мона. Завтра поговорим ещё, – сказал он, поднимаясь с табурета, – всё хорошо будет. Не приду я к вам с топором квартплату отбирать. Тётя Мона осенила себя знамением Пламени и поплевала через плечо. – Да что ты говоришь такое, Аур, золотко моё! Ты ж не страх этот длинноухий, ты защитник наш. – Воспитал меня страх длинноухий, тёть Мон, – сказал он со вздохом, – тоже полукровок. Всё, какой я есть, всё это он меня научил, таким сделал. – Ну, так, – тётя Мона примирительно закивала, с трудом вставая из кресла, – везде есть свои хорошие люди, но и мудаки свои, гори они в Пекле, тоже есть. Заходи завтра, Аур. Не серчай, ты же знаешь – за своих я…ух! – Знаю, – он тихонько рассмеялся, склонив голову и светло прижмурив глаза, – ну, доброй ночи. – Доброй ночи, Аур. Он не мог представить, что сейчас ему предстоит ещё один разговор. В тепле у очага Аура совсем разморило и он теперь еле переставлял ноги. К счастью, Сорен уже спал, полулёжа у тёплой печной стены. На звук открывающейся двери и его шагов проснулся, приоткрыл глаза. – Аур? – спросил неуверенно. – Да, – он отозвался, – я здесь. Спи. – Чего тебя так долго не было? – Дела. Завтра расскажу. Он быстро скинул ботинки и влажную от моря и снега верхнюю одежду. В одной рубахе и портках забрался под холодные одеяла и свернулся у стены, подвинув Сорена. Переворачиваясь, Сорен случайно скользнул рукой по шее, задев бугор от укола. Аур поморщился и с головой закопался под одеяло. – Что у тебя на шее? Из-под одеяла донеслось раздосадованное мычание. – Заказ, что ли? – Сорен, похоже, окончательно проснулся, – укусил кто-то? Аур вылез головой из-под одеяла и демонстративно зевнул. – Ну укусил, и что. Пройдёт. Не трогай только. – Подожди, я тебе мёд дам. Сорен тяжело завошкался, начал выползать из постели. Аур закатил глаза и удержал его за подол рубахи. – Не надо. Не помогает. – Тогда сделаю то, что поможет. – Великое Пламя, Сорен… Но он уже выполз и уверенно поковылял к столу, где хранились алхимические запасы. Аур раздосадованно замычал, занял нагретое место и мигом уснул. Назло. Сквозь сон он чувствовал, как Сорен осторожно прикладывает к шее что-то тёплое и влажное, чувствовал запах приятного дыма и всё пытался что-то смахнуть. Потом Волк, который уже вовсе и не был Волком, наконец, от него отстал. Этот ужасный день, наконец, закончился. ____________ За окном было пасмурно и наметённый прошлой ночью снег таял, стекая по коньку крыши. На мостовую внизу то и дело падали мокрые клочья и сосульки, которые тут же раскатывало колёсами телег. На столе стояла початая бутылка водки и лежала краюха ржаного хлеба. Белая с красной полосой этикетка новиградского спиртового завода просвечивала через серо-голубоватое стекло, и водка в ней казалась такой же, как талый снег. Тут же валялись какие-то бумаги с вычислениями, птичьи перья, которые не удавалось уже очинить, какое-то барахло. Сорен держал комнату в педантичном порядке – только на рабочем столе у него всегда был чудовищный бардак. Водкой звездочёт протирал линзы маленькой подзорной трубы, через которую они иногда смотрели на звёзды. За последние полчаса Аур пару раз приложился к горлышку и закусил криво отрезанным от краюхи куском хлеба. Он внимательно читал написанное серебряным карандашом на листах бумаги. Вокруг поблёскивала сфера Квена. Почерк у Сорена был убористый – не в пример его собственному, размашистому, как курица лапой. Почему ты пытался совершить покушение на Иерарха? Как именно ты планировал убить его? Помогал ли тебе кто-то в этом? Знаешь ли ты о ком-то ещё, кто с этим связан? Как Жанетта связана с покушением? Знак становилось всё сложнее и сложнее поддерживать. Аур откусил ещё кусок хлеба и запил четвертинкой эликсира. Стало чуть полегче, но всё это невообразимо давило и ему стоило огромного труда заставить мысли бежать ровнее, сосредоточиться на важном, упихнуть не важное в данный момент в соответствующие коробки и убрать из поля зрения. Какой-то образ то и дело просачивался. Белая Сфера Тишины, разбивающаяся со звуком брошенного на пол яйца, которую Аур впервые использовал для своих собственных дел, а не для дел наставника. Жуткое лицо Короля Нищих. То глупое на грани кретинизма письмо, адресованное Сореном Жанетте, где он распинался о том, что Иерарх зверь и он собирается принести ему последнюю жертву – письмо, при виде которого у Аура от ужаса будто зашевелилось внутри гнездо чёрных пауков. Тогда он три раза сжёг пепел под знаком Квен и ещё полночи поливал его разными реактивами, чтобы это никто не мог восстановить и прочитать. В том, что писал Сорен, тоже было полно этой риторики, но в прошедшем времени. Сейчас звездочёт считал себя человеком изменённым и с раскаянием вспоминал о том, что хотел убить Иерарха с помощью десятка зарытых под брусчаткой бомб. Та, которую Аур заметил в тот день у него в руке, была не единственной. Та комната в Обрезках, конечно, принадлежала ему. Селитру звездочёт сам варил из отходов недалеко от общаги в Застенье и подробности заставляли Аура морщиться, даже несмотря на то, что он не чувствовал запаха от процесса. Всё было так, как Аур и подозревал. Сорен был настолько оторван от мира, что его даже не посещала мысль о том, что кто-то ещё может желать смерти Иерарха и быть деятельным в своих желаниях. Он считал, что каким-то образом жизнь станет лучше и справедливее, если Иерарх погибнет. Будто по мановению волшебной палочки, как в сказке, люди должны были опомниться и начать свергать существующий строй и рушить храмы. Как работают люди на самом деле он, конечно же, не замечал, будто прожил всю свою жизнь в пещере посреди глухого леса. О политическом устройстве Новиграда Сорен тоже не имел никакого представления – равно как и о том, что на самом деле произошло бы, если бы погиб Иерарх и какие реки крови полились бы со всех сторон – а потом ещё раз, когда банды начали бы “переговоры” с новым Иерархом. А главное – и самое ужасное – у Сорена ведь вполне могло получиться. И для того, чтобы провернуть подобное, вовсе не нужно было быть ведьмаком. Любой алхимик-недоучка, любой обиженный жизнью студентик мог бы сделать то же самое. Аур убрал большой Квен, отхлебнул ещё немного водки из горла, бросил письмо в ведро и поджёг, накрыв сферой поменьше. Написанное серебряным карандашом восстановить было невозможно, но он всё равно на всякий случай залил пепел чёрным реактивом из пузатой бутылки. Сорен, услышавший движение на галерее, подошёл к двери, подволакивая ногу. На лице его были плохо скрываемый страх, искреннее раскаяние и полное непонимание того, в чём же именно он раскаивается. – Ну, всё хорошо будет. Аур похлопал его по плечу. – Это нестрашно, если я умру, – вдруг твёрдо сказал звездочёт, – я когда туда шёл, думал, что умру в тот день. Тебе не надо проходить через это всё ради меня. – Да о чём ты? Сорен прикоснулся к локтю Аура и чуть повернул его лицом к старому облупившемуся зеркалу. Ах, ну да, он выпил, наверное, довольно много эликсиров, чтобы долго держать Квен – а может, вчерашний хитрый яд дал такую реакцию. В любом случае, глаза Аура были полностью чёрными, к виску с одной стороны тянулась едва заметная тёмная венка. Кожа всё ещё оставалась обычной и Аур не чувствовал сильной интоксикации – пройдёт. Он усмехнулся. – А, вот оно что. Ну, главное, что ты не замешан ни в чьих делах. Ни одной из банд, я имею в виду. Отстранившись, Аур прошёл к серванту и достал оттуда пакет лишённых обёртки “Рыжих Котов”. Подвинул себе табуретку, сел на неё, закинув ногу на ногу и прислонившись к стене рядом с выходом на галерею, чтобы дым не шёл в комнату, с наслаждением закурил. – Знаешь, если накидаться Петри, они даже ничего, – отметил он, – такие, будто мятный куст жуёшь. Рядом со смолокурней, конечно, но мятный. – Серьёзно? – Ага. Сорен сел рядом на пол, прислонившись боком к табуретке, на которой сидел Аур, и тоже закурил. С отвращением бросил после пары затяжек, затушив папиросу об косяк. – Аур? – А? – А ты замешан в делах каких-то банд? Аур издал горлом звук, как будто бы поперхнулся, и ловко поймал вылетевшую из губ папиросу. Сорен задрал голову и взглянул наверх – в этот момент Аур усмехнулся, поймал его взгляд и, закрыв лицо руками, горько, беззвучно расхохотался. – Ну как тебе сказать, звездочёт, – сказал он, чуть придя в себя, – самую малость. Я ученик Гезраса из Лейды и снабженец Школы Кота. Барыжу сотнями фунтов сраного фисштеха. Серьёзно, звездочёт, целые ящики этой еболы. Горностай разводит, Алхимик смотрит и на яме сидит. Я слежу, чтоб никто никого не кинул, и с людьми в страже базар держу. – Ты барыга, что ли? – Нет, я никогда не был барыгой, – вздохнул Аур, – Горностай главный у барыг, получается. А я…ну, вроде дипломата, получается. Да ладно, на кой тебе эти детали? Сорен помолчал, глядя перед собой. Аур молчал тоже, с наслаждением пуская дым сквозь зубы. Сочетание паршивых папирос и Петри давало действительно забавный эффект – мир вокруг начинал будто бы тоненько, переливчато звенеть, в такт ворчанию зубастого хаоса, что ворочался внутри. – Ещё Петри есть? – спросил звездочёт. Аур достал недопитый пузырёк, легонько прикоснулся к почти лежащей у него на коленях темноволосой голове. Её обладатель поднял руку – он аккуратно уронил пузырёк в ладонь. Сорен выпил эликсир и тоже закурил. – Слушай, правда как мятный куст в смолокурне. Ты поэт, Кот. Аур только усмехнулся. Огненный зубастый хаос негасимого огня внутри с каждой секундой ревел всё сильнее. Он облизнул губы и затушил папиросу об косяк. – То есть, ты хочешь сказать, всё это время ты продавал фисштех? – спросил Сорен. – Вроде того. Он не верил. Аура душил смех. – Ты не мог. Ты же… Ты ходил на какие-то заказы. Мы с тобой готовили плов. Ты ходишь в эту церковь с Лебедой, ты вылечил Шаю, наконец! Ты… Нет, ты мог кого-то обмануть, мог срезать кошелёк или ещё что-то, но… – Сорен замялся, голос его с каждым сказанным словом становился всё более жалким, – ты же хороший, Аур! – У-ух, сука! Быстрым движением Аур скользнул рукой за пазуху, достал оттуда бумажный пакет, обёрнутый бечёвкой. Пакет с мягким хлопком плюхнулся на колени Сорену. Аур знал, что он поверил – по тому, как поникли плечи, будто бы Сорен был марионеткой, которой вдруг обрезали ниточки, по тому, что он даже не подумал развязать пакет и проверить, что внутри. Они оба знали, что внутри, и оба знали, что это правда – только вот Ауру было до гадливости смешно. Сорен сидел, тупо глядя на пакет и не смея прикоснуться к нему. Потом кивнул, медленно протянул руку, взял фисштех, тяжело поднялся, со взглядом тяжёлым, исподлобья, полным боли и решимости. Аур узнал этот взгляд – как у дремучего, похожего на колоду деревенского мужика, вызвавшегося пойти в армию вместо сына, как у остающегося на тонущем корабле капитана. – У тебя ведь проблемы из-за меня, – сказал он. Это не было вопросом. Аур пожал плечами. – Решаемые. Бывало и похуже. Он лукавил. Похуже бывало – но тогда это были не его личные, Аура проблемы. Кот положил руку на плечо Сорена. – Не парься, святой Григор. – Святой Григор? Аур набычился, пародируя то, как были сдвинуты брови у Сорена, как он стоял, большой, зловещий, будто полный чёрной тоски святой. Хлопнул по плечу пару раз. – Сейчас мне надо уйти по делам, а ты ни о чём не беспокойся. Сиди здесь. – Нет! – Что?.. Сорен вскинулся. – Нет, я пойду с тобой. Я сижу здесь, в этом доме, сижу у тебя на шее, как куль с дерьмом, как обуза, – заговорил он, – и я понял, что даже не знаю, чем занимается человек, который спас меня. Которого я люблю. Он сглотнул. Руки слегка подрагивали от волнения и всё ещё сжимали пакет с фисштехом. Аур прикрыл глаза. – Ты в опасности, Аур. Я пойду с тобой. – Нет. Аур сказал это спокойно и холодно, так, что возражать ему отчего-то совсем не хотелось. – Нет, ты будешь сидеть здесь, – продолжил он тоном, будто рассказывал о том, что снег белый, а небо голубое, – если, конечно, не хочешь пойти к нам на службу. Потому что сейчас я иду на службу, читать наставление пророка Лебеды. А потом нужно сходить на рынок для одной девушки, которая сломала ногу. И ещё прочее по мелочи. А ты, Сорен Ларитц, сын звездочёта, будешь сидеть здесь. Не отрывая взгляда, Кот накинул куртку и завязал вокруг шеи шарф. Поправил волосы перед зеркалом, проследил, что чёрный цвет почти сошёл из глаз, оставшись только вокруг зрачка. – Аур, – Сорен, всё ещё стоявший посреди комнаты с пакетом фисштеха в руках, окликнул его, когда он уже поворачивал ручку двери. Кот обернулся. – Почему ты этим занимаешься? Неужели ты любишь…это всё? – О, – Аур осклабился со странным выражением лица, как это скорее сделала бы большая дикая кошка, – терпеть не могу. Ты бы знал, насколько. ___________ На картине три тюльпана стояли в пузатой вазе прозрачного стекла – увядающие, начинающие сбрасывать алые и белые лепестки с тяжёлых головок. Робкий луч утреннего солнца падал на черноту фона за тюльпанами, заставлял масло блестеть, и нежным, как пушок на боку абрикоса, золотистым цветом ложился на крашеную простой бежевой краской стену, на мебель тёмного дерева, на весёлый, совсем не северный ковёр в бело-красно-лиловых ромбах. В отличие от тюльпанов, солнечный луч был реален. У него был объём, был цвет, запах и звук, и Аур знал, как ощущается этот свет на коже, хоть ни за что в жизни и не смог бы выразить это словами. Он встал с застеленного вязаным покрывалом диванчика, на котором сидел последние минут пятнадцать, разглядывая эту гостиную и пытаясь отыскать в ней хоть что-то живое, хоть что-то, что сделало бы её обитаемой. На столе была нетронутая миска с фруктами, над которой кружились мушки – оставлена где-то сутки назад горничной, – и всё остальное в этой гостиной было ей под стать. Нетронутым. Сюда, очевидно, вовсе не заходили. Утреннее солнце нежно касалось и крутой лестницы с белыми перилами, и таких же бежевых стен в прихожей, и ковровой дорожки приятного изумрудного цвета. На лестнице лежал человек с удивлённым лицом – струйка тёмной крови стекала из уголка его рта, убегала под белоснежную рубашку и собиралась лужицей в откинутой назад руке. Он умер, не увидев рассвета, и сейчас абрикосовый свет робко касался невидящих карих глаз, ложился на подёрнутые сединой кудрявые волосы, отражался от золотого кольца-печатки на пальце. Нелепая, но вопиюще неподозрительная смерть – человек поскользнулся на лестнице, да грянулся затылком об ступеньку. Аур знал, что там, наверху, кабинет и спальня. Человек с удивлённым лицом лежал на лестнице, как разделитель нетронутого, безликого, бежевостенного мира съёмных апартаментов, и того мира, в котором он раньше жил, и дышал, и курил трубочку вишнёвого дерева, и писал бесконечные письма на плотной дорогой бумаге. – Гезрас, – он позвал вполголоса. Знал, что так услышит, – Гезрас, можно я поднимусь? – Иди. Отец стоял перед большим тёмным столом с выдвинутыми ящиками и аккуратно перекладывал бумаги. На столе была зажжённая масляная лампа. – Рассвело уже, – заметил Аур, садясь на корточки и прикасаясь к мягкому ворсу ковра, – что ты не потушишь лампу? Гезрас отмахнулся. Аур не мешал, просто разглядывал обстановку. Поднял оброненное перо и положил на полку, примерил чужую шляпу и улыбнулся. – Можно возьму? Гезрас обернулся. Аур держал в руках шёлковый шарф изумительного, иссиня-зелёного цвета. Качнул головой. – Нам платят не за то, чтобы мы где-то были, – сказал он. – А за то, чтобы нас там не было, знаю, знаю, – Аур вздохнул и с сожалением отложил шарф, но тут же поднял с полки маленькую деревянную статуэтку кошки. – Эту можешь взять, если хочешь, – примирительно предложил Гезрас. Аур повертел кошку в руках и поставил на место. – Эту неинтересно, – пожал плечами, – это же не его. Гезрас долго не отвечал – снова погрузился в чтение бумаг. Наконец, аккуратно сложил всё в том же порядке, как и было, лампу оставил гореть. Подвинул кресло – казалось, будто кто-то сидел за столом, работал, и просто отошёл на пару минут. Отошёл и не вернулся больше никогда. – Зачем тебе его вещи? Аур посмотрел на Гезраса, встретил взгляд тёмно-медовых глаз. Солнце уже вовсю горело на рыжей макушке, а сам он выглядел ужасно уставшим, но очень спокойным, как бывало, когда всё шло исключительно по плану. – Я просто хочу узнать, какой он был человек, – ответил Аур, – это как будто бы нечестно, что я обычно и не знаю, какие они были. – Хорошие или плохие? – Нет. Маленькие вещи. Что он ел на завтрак обычно? Может, песня у него была любимая, или любимый цвет. Любил он утро или вечер, на какое место садился за столом. Такие вещи. Ты же их всегда знаешь, а я нет. – Пойдём отсюда. На улице стояло лето. Из буйных кустов вдоль дорожки кузнечики уже тянули свою песню, будто трескучую нить. Пахло смородиной, мятой и влажной землёй. Они снова встретились взглядами у калитки. На лицо Гезраса падали резные тени от растущей здесь огромной, раскидистой вишни, и от этого линии его казались ещё более резкими, шрамы ещё более глубокими, кожа ещё более тонкой. – Знаешь, сегодня не будет тренировки, – сказал он. Аур оживился. – Да? – Да. У меня есть идея получше. __________ Пока горничная Марта – та самая, что каждое утро убиралась в съёмных апартаментах и приносила фрукты в комнату с тюльпанами на стене, – дрожащим голосом звала квартиранта, имени которого не знала, его убийца сидел на колокольне Понт Ваниса и с удовольствием ел крендельки из бумажного пакета. Второй убийца болтал ногами в воздухе, лёжа на животе, и крошил свой кренделёк на выступ под крышей, где крошки подбирали голуби. – Вон тот, в синей шляпе, – сказал убийца постарше, вычленяя из толпы народу на рыночной площади плотного мужчину. – Какой-то купчага, – тут же отозвался убийца помладше, – из Цидариса. Оседлый, пытается дерьмовое вино продать, что Танедд и Новиград не покупает. Теперь твоя очередь. – Давай, удиви меня. – Вон та монашка, что только что дала милостыню нищему в соломенной шляпе. Гезрас закатил глаза. – Бывшая наёмница. После того, как потеряла ногу, приехала в Новиград, где ей промыли мозги. – Но у неё дорогой протез! – Дешёвый у неё протез, но огромное количество свободного времени, чтобы его дорабатывать. Ладно, видишь здоровенного мордоворота, что сидит рядом с кабаком? – Крестьянский сын, дезертир из армии, пара лет мародёром, работа вышибалой в мирное время? Гезрас широко улыбнулся и хитро стрельнул глазами. – Что? – возмутился Аур, – это сложно! Обыкновенный мордоворот, таких сто пятьсот миллионов по всему Континенту! – Это баба, – хохотнул Гезрас, – её зовут Пэт Дилижанс. Возит почту из Понт Ваниса через Хенгфорс и Танкарвилль. Бьёт волков и разбойников из арбалета, в день выпивает по два литра джина. – Брешешь! – Аур перевернулся и сел, глядя ему в глаза. – А докажи. – Это мужик, и он только что ногами встряхнул вот так, когда вставал! Точно мужик! – Штаны кожаные, просто к заднице прилипли. – У него щетина! – Мне казалось, ты вырос в цирке – и не такое видывал. – Нет никакой Пэт Дилижанс, Ковир и Повисс не принимают на почтовую службу женщин! – А вот и есть. – А вот и нет! Гезрас расхохотался. – Ладно, смотри внимательно. К мордовороту у кабака подошёл ещё один – но тот был с длинной чёрной косищей и в длинной юбке. Первый вскочил с места, но второй уже явно начал на него браниться, не стесняясь в выражениях. У Аура отвисла челюсть. – Пэт Дилижанс действительно не состоит на почтовой службе Ковира и Повисса, у неё индивидуальный контракт, в рамках которого она сама может нанимать себе одного помощника, – сказал Гезрас. – Так нечестно, – насупился Аур, – ты это знал. – Все стоящие игры нечестные, – Гезрас пожал плечами, – тебе ли не знать. Будешь ещё крендель? Аур отмахнулся и ещё раз взглянул на двоих здоровяков из бара, один из которых оказался легендарной женщиной-почтальоном. – Ладно, вообще-то нам не следует заниматься подобным, – Гезрас придвинулся ближе, приобнял его и похлопал по плечу, – но давай-ка сегодня займёмся именно тем, чем нам не следует заниматься. Бронзовые волосы шорхнули по воротнику льняной рубашки. Аур вопросительно муркнул и повернул голову. Гезрас улыбнулся ещё шире. – Давай спиздим арбалет Пэт Дилижанс. _________ Они хохотали так, что начинали судорожно хватать ртами воздух, потом смотрели друг на друга, на арбалет, на девчоночье платье, в которое одет был Аур, и смех снова заставлял хвататься за животы. Наконец, Гезрас отдышался, встряхнул головой, вытрясая из волос песок, и потянул с себя рубаху. На берегу реки, среди перистых кустов валерианы и длинных, режущих руки зарослей осоки, пахло летом и прохладой. Аур накупался в красноватой воде первым – ему не терпелось вернуться на берег и снова разглядывать украденный у Пэт Дилижанс арбалет, весь испещрённый зарубками, царапинами, с протёртым до матовой древесины лаком там, где его касались огромные ладони могучей женщины. Давно он не встречал вещей настолько с характером, настолько впитавших в себя личность хозяина. На брошенный поодаль сапог села бирюзовая стрекоза. Аур нежно погладил старое, пропахшее трубочным табаком и потом дерево, будто бы арбалет был живым существом, и отложил его в сторону. Встал, протянул руку к сапогу – хотел собрать и отряхнуть их вещи, чтобы потом было быстрее одеваться. Лёгкая куртка, в которую был одет Гезрас с утра, лежала под кустом. Аур поднял её, начал отряхивать – по руке попозли красные кусачие муравьи. Он тряхнул сильнее, запрыгал на месте, зашипел – и понял, что рассыпал что-то, что лежало в карманах. Монетки, пара пустых пузырьков – и ворох фантиков, маленьких вощёных бумажек. Пара из них была сложена кармашком, но большая часть – уже нет. Внутри будто бы что-то оборвалось. Аур знал слишком хорошо, что именно хранят в таких кармашках. Он глянул на реку. Там, разрезая прохладную воду ленивыми взмахами рук, плавал Гезрас. Мясистые стебли кувшинок колебались на поверхности, потревоженные движением. Поодаль стояла стреноженная зерриканка, рыжая шерсть лоснилась под уже клонящимся к закату солнцем великолепного дня. Внутри его что-то крикнуло, отчаянно, как попавший в силки маленький зверёк. Такие дни выпадали нечасто. Нет, Аур любил все дни, в каждом из них были люди, в каждом были птицы, и приятная боль в мышцах, и плавные, стремительные движения, и в большей части из них был Гезрас. Всегда сосредоточенный, часто раздражённый, полный эмоций, которые Аур не всегда мог понять и ещё реже мог прочитать. И с того дня, как им довелось встретиться впервые, иногда между ними пробегала эта искра – та, что делала всё понятным, несмотря на возраст, несмотря на боль и несмотря на всё, что происходило в жизнях обоих. Тогда они улыбались друг другу, и Гезрас говорил что-то вроде “у меня есть идея получше”, или “вообще-то этого делать не следует, но…” – и это всегда, всегда был особенный день. В эти дни Аур бывал по-настоящему счастлив. Он услышал, как Гезрас приближается, почувствовал, как смотрит на него, сидящего в тени куста, обняв колени, не обращающего внимания на кусачих красных муравьёв. Движение воздуха – бледная рука с длинными пальцами протягивается, чтобы погладить по сгорбленной спине, но не смеет. Они сидели на берегу реки и молчали. Бирюзовые стрекозы летали над успокоившейся поверхностью воды, пахло торфом, валерианой и мятой, и всем, чем пахнет вечером после знойного дня, на берегу забытой богом маленькой речушки под откосом большака. Ауру было тринадцать и он не мог найти слов, потому что был слишком юн. Гезрас был стар и знал, что слов этих не существует. – Это была неправда, – прошептал Аур, – всё неправда. – Нет, золотой ребёнок, – ответил Гезрас тихо, – нет. Пламя вырвалось изнутри, неудержимое, горячее, сносящее все преграды, что он пытался противопоставить – совсем как тогда, после Испытания Травами, когда Аур мог просто начать кричать, и кричал долго, мучительно, пока кто-нибудь не отвешивал ему затрещину или пока он сам не сдирал горло так, что чувствовал кровь – и ещё немножко после того. – Неправда! Неправда! Неправда! – звенело в остывающем воздухе над рекой. Гезрас ждал. Он знал, что нужно сказать, но знал и что это вряд ли что-то изменит. Накинул на угловатые мальчишечьи плечи куртку – становилось прохладно. – Боль никогда не уходит, Аур, – сказал он, понял, что уже можно, – просто мне становится всё равно. Болит, не болит. Всё равно. Будто в стороне. – Тебе и всё остальное всё равно тогда становится, – Аур шмыгнул носом. – Так, ну вот тут ты знаешь, что это неправда. То, что важно, оно никуда не девается. За много лет я научился…разделять. Аур повернулся к нему резко, глянул, как маленькая хищная птица. – Скажи, в этих всех днях, ты знаешь, о чём я говорю, во всех этих днях был хотя бы один, когда ты не… Он не смог закончить фразу. Гезрас не ответил. Это было ответом само по себе. На речной берег уже опускались молочные сумерки. – Прости меня, – тихо сказал Гезрас. – Всё в порядке, – соврал Аур, – мне просто нужно немного времени. Они ехали по светившейся в сумерках дороге молча. Над синими в темноте полями вставала луна, со светом нежным и оранжевым, как абрикос. ________________ Когда Аур повернул ручку двери в их с Сореном комнату на улице Виноградной, было уже снова темно. Дверь легко отворилась; он сразу понял, что что-то не так по запаху. Изнутри несло блевотиной и было холодно, ветер задувал через распахнутую дверь на балкон. Сорен валялся тёмной колодой в углу у распахнутой двери, часто дышал и смотрел в одну точку. Аур цветисто выругался, и тут заметил на столе развязанный пакет с белым порошком, беспорядочно вываленным на поцарапанную поверхность. В пакете недоставало где-то половины. Человека подобная доза свалила бы насмерть; насчёт Сорена можно было не беспокоиться. Жар бросился в голову, залил глаза алой волной, прострелил всё тело яростью. Он сильно пнул Сорена по рёбрам, ещё раз, ещё. Тот замычал и зашевелил губами невнятно. – Что? – очень тихо и глухо, будто бы нисколько не интересуясь ответом, прорычал Аур, – ну, что, что? – Помираю, – невнятно отозвался Сорен, – прости меня. Аур зарычал ещё злее, отволок его за шиворот от двери на балкон и швырнул в угол. Захлопнул дверь, отдышался. Порылся на столе, где обычно готовили эликсиры, вылил немного белого мёда из большой банки, приблизился к Сорену. – Давай, гнида, рот открывай. Рот открыл, я сказал, ну! Не дожидаясь, пока пребывающий в другом измерении Сорен отреагирует, Кот нажал на его нижнюю челюсть – слишком резко, оставив синяк и поцарапав ногтем кожу, – и влил эликсир. Он не мог больше оставаться рядом и ждать, пока средство подействует, поэтому спустился вниз, набрал ведро кипятка из большого котла, что всегда висел над очагом на втором этаже, принёс его и ещё одно ведро холодной воды наверх. – Что случилось? – встрепенулась тётя Мона, почувствовав волны ярости, исходящие от ведьмака, ярости, которую невозможно было скрыть. – Так, нажрался, скотина, – процедил сквозь зубы Аур, – можем сейчас немного пошуметь. Квартирная хозяйка наградила его понимающим взглядом. Пошуметь, если кто-то нажрался, как скотина, она одобряла. Вернувшись в комнату и поставив на пол вёдра, Аур затворил дверь. Сорен сидел всё на том же месте, но теперь дышал не так часто и водил взглядом по комнате, пытаясь на чём-то сфокусироваться. Аур плеснул на него ледяной талой водой из второго ведра. – Ты снова спас меня, – жалко проговорил Сорен, – снова спас. Аур удержался от того, чтобы пнуть его ещё раз. Подумал, что на этот раз точно сломает рёбра. – Ни хрена б с тобой не было. Что за херню ты развёл, а? Молчание. – Что за херня?! – взревел Аур. Сорен вздрогнул и, кажется, наконец, смог сфокусировать расширенные зрачки на стоящей перед ним фигуре. – Я…чтобы не так страшно было. Умереть. Чтобы не страшно. Очень страшно умирать, поэтому я… – Что ты об этом знаешь, звездочёт, а? Что ты вообще об этом знаешь? Аур сел на пол, прислонившись к стене. Сорен тупо смотрел перед собой. – Что ты знаешь о смерти, звездочёт? Говоришь, тебе страшно умирать? А знаешь, как бывает, когда умирать совсем не страшно? Когда смерть – она всегда рядом, но ты каждый день выбираешь, может, закинуться фисштехом, может, ещё чем, но ещё денёк с ней не идти? Ещё один денёк, потому что что-то такое есть на свете, ради чего ты терпишь. Даже, может, не уверен, знаешь, звездочёт, нельзя быть ни в чём уверенным, не уверен, что хоть что-нибудь получится, но ты всё равно не идёшь вместе со смертью. Ничего ты не знаешь, звездочёт, ни о боли не знаешь, ни о смерти. Всё у тебя будет нормально. Посидишь в храме пару лет, потом откроешь алхимическую лавку, или гороскопы свои. Счастливые будут дни у тебя, звездочёт, каждый день счастливый, как у канарейки в клетке. Скок-скок по жёрдочкам, песенки поёт, не боится, что кошка её съест, вокруг-то клетка. Вокруг клетка… Сорен не реагировал. Дыхание стало спокойным и размеренным. Аур посмотрел на комнату – ракушки да веточки лежат тут и там, пёстрые картинки от папирос налеплены на обои. Чашка с отколотым краем, стопка книг и бумаг на столе, вниз свешивается бестолковое ухо вощёной бумаги от полупустого кирпича с фисштехом. Он спрятал лицо в ладонях, запустил длинные пальцы в волосы. – Ненавижу фисштех, – голос вдруг сделался жалким, – ненавижу сраный ёбаный фисштех! Скоро Кот уже трясся от сухих рыданий – истерика с каждой секундой становилась всё хуже и хуже. Сорен мирно спал – Аур знал, что он уснёт, знал, что проснётся завтра со страшной болью решительно везде, и знал, что завтра будет новый день. – Злоебаная наркота, – проскулил Аур, – Знаешь, звездочёт, все самые лучшие вещи в моей жизни происходят, когда кто-то под фисштехом. Все самые лучшие грёбаные вещи. Звездочёт не знал. Тётя Мона, Жанка и Марийка тоже не знали. Не знали веточки и ракушки на полках, не знали рыжие коты, карапузы, офицеры и ветки сирени, глядевшие с фантиков на стене. Человек с золотыми глазами с вертикальным зрачком, человек, тоже научившийся убивать даже не прикасаясь, человек, что смотрел на них глазами спрятавшегося на ветке дерева кота, сидел на грязном полу в кромешной темноте и плакал. Он отдал бы всё на свете за то, чтобы никто его по-настоящему не узнал.