Огонь Негасимый

Аур задумывался о том, что же скажет ему Тесак, когда позовёт, и что ответит он сам. Не если – когда. То, что этот разговор состоится, и что состоится он наедине, было очевидным, но реализация всё затягивалась. Проповедь, безусловно, имела некоторый успех – на короткий момент все они сидели там, под лозами винограда, глядя на пламя свечи, сошедшее с живой руки, и вправду не было разницы между расами, между богатыми и бедными, и не было среди них тех, кто не верил в Великое Пламя – потому что невозможно не верить в то, что видишь и в то, что чувствуешь. Тьма дышала десятками лёгких и накатывала на оранжевый огонёк, а он всё горел и горел. Потом, конечно, они вышли оттуда наружу. Одна женщина заплакала – у неё в давке затоптали мужа. Проходивший мимо полукровка решил сыронизировать – “по крайней мере, не сожгли на костре”. Кто-то его поддержал, кто-то вступился за женщину. В таких стычках и проходили следующие часы. Аур пытался говорить с ними. Тесак и некоторые его люди тоже успокаивали своих. Алхимик и Горностай по-прежнему игнорировали происходящее и дежурили рядом с лестницей на верхние этажи – будто бы кому-то было сейчас дело до фисштеха. Скорее всего, они просто перестраховывались перед Королём и давали понять, что точно не имеют никакого отношения к тому факту, что их склад переполнен жертвами погрома. Тесак подошёл к нему позже, когда люди совсем устали и начали укладываться спать. Никто не знал, сколько сейчас времени и сколько времени уже прошло; Тесак пару раз посылал разведчиков обратно в Доки – погром всё ещё бушевал, но близился к концу. – Нужно поговорить, братец, – краснолюд опустил руку ему на плечо. Аур сидел к Тесаку спиной, настолько уставший, что даже не заметил, кто подошёл. – Да, – ответил он, – знаю, что надо. Тесак хмыкнул. – Есть, куда отойти? Аур пожал плечами, мол, сам видишь. Люди спали вповалку в коридорах. Кто-то болтался туда-сюда, как сомнамбула. В конце концов, решили пойти обратно в канализацию – не лучшее место, но по крайней мере, оно обеспечит некую конфиденциальность. Они сели на лестнице, где почти не пахло нечистотами. Здесь было темно, но краснолюд вполне мог разглядеть ступеньки, а ведьмак – тем более. – Вляпался ты, приятель, – сказал краснолюд, глядя перед собой, – вляпался конкретно. – Что именно ты имеешь в виду? То, что я привёл сюда их всех? Тесак отрицательно скривился. – Проповедь? – Ближе, – он сделал жест рукой, будто прикидывал цену, – проповедь мне понравилась. Причина, по которой почти все ведьмаки с пристани в Доках свалили из города ещё вчера – не так сильно. – Не слышал. Почему? – Скажем так, – краснолюд вздохнул, выдержав паузу, – я дал им дружеский совет. После того, как сам получил совет от друга в Серебряном Городе. Теперь Тесак молчал довольно долго. Аур подумал, что он ждёт вопроса, но как раз в момент, когда ведьмак решился его задать, краснолюд продолжил. – Так случилось, что работяги на Конюшенной улице перекладывали брусчатку. Нашли там кое-что. Наверняка же знаешь, что. Аур старался контролировать себя и не выдать беспокойства ни выражением лица, ни дыханием. Тем не менее, он нисколько не хотел врать Тесаку или прятаться. Они были примерно одного возраста – в любом случае, по краснолюдским меркам. Тесаку было тридцать пять и он уже рулил Доками – на грубой и доброй силе, прямолинейности и харизме, как у большого и доброго к людям бойцовского пса. Тесак вообще был очень похож на бойцовского пса – такой же мускулистый и квадратный, с массивной челюстью и шельмовским огнём в глазах. Поэтому Аур не стал отпираться. Не стал и подтверждать. Тесак умел читать подобные послания. – Тот парняга ведьмак, что сидел в углу и пялился на тебя, как побитая псина – это же тот самый парень, которого так удачно сшибло телегой перед парадом Иерарха? И тот самый парень, который всё время ошивался рядом с тобой на твоей точке? – Я ещё и живу с ним в одной комнате, – кивнул Аур, – и в Новиград мы пришли вместе. – Не знал, – признал Тесак, – послушай, приятель. Ты знаешь, как я ненавижу расизм. Всю эту хуергу, которую старый Том льёт на Новиград со своего золотого балкончика на площади имени себя. Ты скажешь, старый Том говнюк – и я соглашусь. Думаю, нет никого в этом шикарном городе, кто не согласится с тем, что он говнюк, но он говнюк на своём месте. Тебе объяснить, что будет, если убить Тома, приятель? – Не надо, – отрезал Аур, – я понимаю, что Том, как ты его называешь, на своём месте, и что его смерть только повлечёт за собой реки крови, передел территорий – ну, и кто-то, само собой, должен будет стать Иерархом. Краснолюд посмотрел на него недоверчиво и развёл руками. – Но приятель, постой. Паралич Силбэрроу после палёного фисштеха из твоей личной поставки? – Сраный перевозчик вёз его в ящике с семенами ведьминой травы. Алхимик брал пробы. Сам перевозчик тоже отсыпал себе и сдох. – Я подумал, его убрали. Аур закатил глаза. – Непременно убрали бы, с такими идиотами нельзя работать. Но он отлично справился и сам. – Допустим, – Тесак кивнул, – а этот парень ведьмак, всё время ошивающийся рядом с тобой, которого ты так никому и не представил? – Безобиден, как мышь, – вздохнул Аур, – потому и не представил. Он просто готовил грёбаный плов. Я пытался немного его развеселить. – Как мышь, говоришь? Он оказался на заминированной улице перед парадом Иерарха и ты оттащил его “мёртвого” домой, параллельно устранив ещё одного свидетеля. – Я и предотвратил покушение. Запустил в него грёбаную телегу. – За неделю до Йуле ты свалил из города, – продолжал Тесак. – Не поверишь, но лечил маленькую девочку от пневмонии, – Аур горько усмехнулся, – возил её к чародею в наш караван. Они как раз проходили под Оксенфуртом. Тогда же привёз и работника в Доки. Ингвар, вычистил тут риггеров, помнишь? Краснолюд поморщился. – Помню, этот вкус, как говорится, туссентским не перебить. А с чего тогда этот парень, если не по твоей указке, в это время делал бомбы в Обрезках? Почему хотел убить Иерарха? – Его отца сожгли на костре за ересь. Его самого сделали ведьмаком. Он так и не смог всё это пережить. Сломался, понимаешь? Треснуло что-то внутри. Тесак покрутил пальцем у виска и свистнул. Аур кивнул. – Мда, – резюмировал краснолюд, – и что, ты хочешь сказать, что твоя маленькая религия тут ни при чём? Король пересказывал мне ваш разговор и то, что ты ему предлагал. Мне нравится, что ты наглый, приятель, я люблю наглых. И религия твоя мне тоже нравится. Заставить старого Тома поделиться…да, давно пора. Но ты ставишь перед фактом очень больших собак, и играешь очень агрессивно. Лично в мой дом, приятель, лично в мой дом ты привёл этот погром. – Нет. Нет, Тесак. Это не я. Стало тихо, только ниже по лестнице, где-то в глубине туннеля капала вода. Внутри стены шорхнула какая-то мелкая тварь – наверное, крыса. Аур закрыл лицо руками и запустил пальцы в волосы. Только сейчас, когда Тесак оформил всё это в слова, до него окончательно дошло, как ситуация выглядела со стороны. Он упустил слишком многое. Нужно было наплевать на всё и сразу же расспросить Сорена, прямо в день Йуле. Нужно было выкопать чёртовы бомбы. Нужно было… …нужно было сделать очень многое. То, что Аур уже делал – для Невидимых, для Котов, для последователей Лебеды, для простых людей, судьба которых по какой-то причине становилась ему небезразлична. Даже для маленькой девочки Шаи, которую он мог спасти от смерти – и в итоге спас. Но совершил ошибку – и теперь случился погром. Действительно ли он совсем не был в этом виноват? – Хорошо, – кивнул краснолюд, – не ты. Допустим, этот несчастный пацан действительно съехал с катушек и попытался убить Иерарха. – Так и было, – шепнул Аур, всё ещё пряча лицо в ладонях. Он не верил в то, что говорил. – Но ты должен признать, приятель, что ситуация слегка вышла из-под контроля. – Да, – Аур, наконец, смог посмотреть перед собой в темноту, где лестница спускалась в чёрный-чёрный провал, – ситуация пиздец вышла из-под контроля. Они помолчали. Тесак теперь смотрел туда же. – У меня есть для тебя заказ, приятель. Аур не отвечал. Он знал, что Тесак скажет сейчас – и знал, что это правильно, но не был готов слышать. – Ты говорил про то, что для заказов оценивают жизнь людей. Так вот, я оцениваю жизнь Сорена Ларитца в тысячу новиградских крон. Это не значит, что это максимальная цена, которую я готов заплатить за безопасность в Новиграде и конкретно на своей территории, нет. Это та цена, которую я готов заплатить человеку, который лучше всего подходит для этой работы. Всё-таки, знаешь, он ведьмак, хоть и покалеченный, и будет защищаться. Придётся послать действительно хороших людей. Я не хочу, чтобы в этом деле пролилась ещё чья-то кровь, не хочу терять ни одного из своих людей. Но мне придётся. Тяжёлая рука опустилась на плечо. Аура тряхнуло. Он сидел, обняв коленки, и всё так же смотрел в темноту. – Я понимаю, приятель, – ободряюще сказал Тесак, – я понимаю. Я пойму, если ты не возьмёшь заказ. Но из того, что вижу я, так и правда будет лучше для всех. В том числе и для него самого. Чего я не хочу увидеть – так это ещё одного Джесси. Краснолюд хлопнул его по плечу ещё раз и поднялся. Зашагал наверх по лестнице. Скоро в полной тишине, нарушаемой только далёким шумом воды где-то внизу и тихим шуршанием внутри стен, скрипнула дверь и тут же захлопнулась, закрываясь. Теперь вокруг была только темнота вокруг и ещё более чёрная темнота впереди. Аур остался один. __________ Они всегда приходили по ночам. Когда Сорену становилось особенно страшно, это происходило каждую ночь. Он до сих пор помнил ужас Каэр Морхена – днём тренировки, синяки, издёвки однокашников, ледяной холод вмёрзшей в скалы крепости. Ночью – каждую чёртову ночь – они, пахнущие металлом, кровью и потом, лязгающие сочленениями стальных пластин, безликие под забралами шлемов, с грохотом вколачивающие тяжёлые шаги в брусчатку и мамины белые ковры. Багровые плащи из плотной шерсти складками спускаются по плечам и спине, с них капает дымящаяся кровь. Они всегда большие, а он маленький. Даже когда Сорену становится пятнадцать, двадцать, двадцать пять – в этих снах, которые всё ещё приходят иногда, Рыцари Розы большие, а он маленький, не больше пятилетнего ребёнка, и чем сильнее он боится, чем отчаяннее пытается убежать – тем больше они становятся, возвышаясь над ним беспощадными чёрными громадами. Иногда Сорен пытается убежать – но они быстрее, иногда пытается сопротивляться, но могучие чёрные руки в латных перчатках опускаются на плечи, толстые пальцы держат мёртвой хваткой. Ему не вырваться. Сопротивление бесполезно. Когда Весемир начал учить Сорена фехтованию и борьбе, кошмаров стало меньше. Он начал побеждать – хоть иногда, – и догнал по уровню остальных в своей группе. Это придавало уверенности, а уж когда рядом был Весемир, страхам просто не оставалось места в сердце. Всё, к чему он прикладывал руку, будто бы наполнялось алым сиянием, как у драгоценных рубинов, и начинало излучать тепло. Горячий огонь маленького очага в каморке, которую облюбовали для своих сборищ старшие мальчишки, торфяной запах самогонки, выдержанной в дубовых бочках, каменные галеты и забитый где-то в лесу кролик, смех, дружеские тычки, сияние золотистых глаз – Рыцари Розы не знали дороги сюда. Потом, когда Весемир уехал, они вернулись, но с этого момента чувства Сорена начали будто бы тупеть. Ведьмаки говорили, что это нормально, что эмоций со временем становится меньше. То ли эти изменения были вызваны эликсирами, то ли безрадостным жизненным опытом, –так или иначе, внутри будто бы собиралось всё больше и больше темноты, и в определённый момент её уровень достигал критической отметки. За ней становилось уже всё равно. Сорену было всё равно, как он выглядит, что ест, где спит, что чувствует. По большей части даже всё равно, помрёт он или нет. Где-то в глубине души он понимал – это значит, что Рыцари Розы победили, что Иерарх победил, но это уже не имело значения. Просто ещё один факт, как голодная резь в животе или вылезший на виске струп. А потом появился Аур и сны вернулись – но они были другими, какими-то ужасающе красочными, с постоянно меняющимся сюжетом, который в итоге привёл Сорена к единственному логичному действию, к борьбе с Иерархом. В момент, когда он, наконец, решился, всё его существо будто залил сияющий белый свет – и сны больше не приходили. Он был красным камнем, лежащим на дне лесного ручья под золотой солнечной рябью, и Рыцари больше не могли достать его. Он не был человеком, он был камнем. Они могли достать только человека. И это продолжалось, пока они не пришли снова. Во сне он пытался объяснить им, что он не то, что они о нём думают, что он всего лишь красный камень на дне реки, что мир сделан из золота и всё, что есть на свете, едино. Но они, напитавшиеся паникой и чёрной липкой тьмой внутри перепуганных людей, эльфов и краснолюдов, бежавших от погромов, всё равно положили тяжёлые руки ему на плечи и поволокли куда-то, где горели костры и пахло человеческим мясом. Когда Сорен, наконец, проснулся, было по-прежнему темно. По белой стене вились нарисованные виноградные лозы. Пахло маслом для факелов, но не было вокруг запаха толпы. Почти не было и звуков – где-то капала вода, где-то шуршала мышь. Аур сидел напротив, глядя на небольшой тонкий нож в руке. Лезвие, чернёное, было не шире пальца. Такой нож, совершенно непримечательный, мог бы быть у охотника или рыбака, да у кого угодно – не дорогой ведьмачий кинжал с волнистым лезвием, не какие-то жутковатого вида спицы и заточки, что порой сыпались из Кота, как из рога изобилия. Аур заметил, что Сорен проснулся, убрал нож куда-то то ли за пазуху, то ли в карман, и улыбнулся. – Плохой сон? После утягивающего на дно ночного кошмара было сложно прийти в себя – мир будто бы проваливался и расплывался, тянул обратно в горящий от адреналина ужас. Сорен потряс головой и с мучительным вздохом сел. – Погром закончился? – спросил он. Аур кивнул. – Пойдём отсюда. Осторожно, медленно ступая, Сорен двинулся наверх. Аур шёл позади на случай, если понадобится помощь. Сорен теперь всегда ходил медленно, но не мог сказать, что это плохо. Это заставляло задуматься, обратить больше внимания на то, что происходило вокруг. Конечно, ноги побаливали, особенно если слишком сильно их напрягать, но это не было страшно. Пора было поговорить с Ауром о том, чем он теперь хотел заниматься – алхимией. Для того, чтобы производить лечебные составы, не нужно было общаться с людьми или вообще выходить на свет. Он был уверен, что Кот, с его связями, сумеет всё устроить. Это будет отличная жизнь – он будет жить в какой-нибудь лаборатории, делать дистилляты и декокты, а всё свободное время посвящать исследованиям. Никаких больше скитаний, никаких чудовищ, никаких поисков несуществующих заказов – и никаких мечей, болтающихся за спиной, как приговор. На улице было утро, свежее и умытое, как маленькая прозрачная льдинка, такое же, как и утро шестнадцатого февраля, когда убили полуэльфа Джесси. Снег, почти растаявший за последнюю неделю, лежал на брусчатке подмёрзшими лужицами, длинные сосульки торжественно сверкали в лучах утреннего солнца. Было что-то удивительно спокойное в беспорядке, в который превратилась улица. Мёртвые тела, примёрзшие к земле тут и там, казались просто мирно спящими. Сверкали на солнце, как осколки хрусталя, выбитые стёкла в лавке. В конце улицы ещё тлел сгоревший дом – Сорен даже не помнил, что там было раньше, но сейчас тоненькие струйки дыма от чёрных стен присоединялись к плывущему по городу утреннему запаху затапливаемых очагов. От дома на улице Виноградной их отделяла пара кварталов. Аур помогал ему перебраться через завалы и казался, как обычно, бодрым, над чем-то подшучивал, как всегда пытался увидеть во всём хорошие стороны. Сорен даже не видел погрома, но знал, что Кот видел. Как отличалась его теперешняя жизнь в Новиграде от той, которую вели его родители! Когда Сорен был маленький, в Новиграде тоже был большой погром. Кто кого громил, он не знал, но был тогда уверен, что это нечистые враги Великого Пламени. Отец и мать верили в Великое Пламя, но как-то совершенно иначе, чем Аур – они каждое воскресенье ходили на службу и водили его, одетого в красивый бархатный костюмчик и шапочку с пером. В храме нужно было стоять смирно и соблюдать кучу правил, и само здание нависало над ними, исполненное величия и торжественности – розетки окон с разноцветными стёклышками, через которые божественный свет лился в пыльный, пахнущий ладаном воздух, высокие стрельчатые своды, пылающее в плошках пламя, белые и алые одежды священников. До службы в Кафедральном Соборе допускались только Хорошие Люди – те, кто жил в достатке, занимал высокое положение в обществе и не был замешан в жутких делах преступных группировок. Сорену казалось, что все эти убийства, нищета, наркотики – это что-то жуткое, что-то на дне. Эти люди были проблемой Новиграда. Он знал, что среди них есть и люди, и нелюди, но нелюдей всё же больше. Не от того ли, что они были отвёрнуты от Пламени? Не потому ли их не пускали в храмы, что они были по природе своей преступны? В конце концов, почти каждый раз, когда происходила казнь, казнили какого-то нелюдя, и жрец перечислял вполне реальные грехи. Убил, ограбил, торговал фисштехом, ударил священника… А потом сожгли его отца и всё это грязное, вонючее, кишащее вшами и клопами, попыталось сожрать его самого. Сорен вздрогнул и обратил внимание на Аура. Тот вопросительно смотрел на него, будто только что задал вопрос. – Сорен? – Мм, что? Извини, я задумался. – Тебе не надо отдохнуть? Ты еле ноги передвигаешь. – Нет, я дойду. Вокруг дома номер пять по улице Виноградной будто бы и не было погрома, только в паре мест разбили глиняные горшки с мёртвыми цветами и втоптали в грязь чьё-то стёганое одеяло. Тётя Мона стояла на своём неизменном посту и оглядывала улицу из окна второго этажа, не отвлекаясь от помешивания чего-то в большой кастрюле. Из переулка за овощной лавкой выбежала Шая и повисла на рукаве у Аура. Глаза у неё были испуганные. – Уходите, уходите скорее! – зашептала она, пытаясь утянуть ведьмака в переулок. Ещё ничего не понимая, они дёрнулись было туда, но тут их заметила тётя Мона. – Пришли, мальчики! – она крикнула как обычно приветливо и странно взмахнула рукой. В доме загрохотало. Шая взвизгнула. Из овощной лавки прямо рядом с ними вышел огромный чёрный человек в сияющих доспехах и тяжёлом красном плаще и двинулся вперёд. К ним. К нему, Сорену. Аур что-то говорил – Сорен не слышал, что. Тяжёлая рука схватила его за плечо. Сорен завизжал мерзко, как животное, и попытался вырваться, но споткнулся и полетел вперёд. Лязгающие, пахнущие металлом руки подхватили его – все мышцы разом окоченели в ужасе и ступоре, остался только животный крик, но и он скоро прекратился, когда закончился воздух. Потом уже Сорен больше не мог вдохнуть нормально. Он дышал, как больная собака, мелко, часто и резко, вращал в ужасе глазами и не видел, что происходит вокруг – несмотря на то, что глаза его, вроде бы, были широко открыты. Это было в точности, как во сне. Во сне он никогда не слышал приговоров или слов об аресте – здесь тоже. Наверное, они были, даже наверняка, но все органы чувств будто бы отключились, осталось только осязание – и ещё Сорен чувствовал запахи, этот запах рыцарских лошадей, металла, пота и отчего-то жареного лука. Красный камень внутри разбился вдребезги, превратился даже не в осколки – в тонкую красную пыль. Он очень надеялся, что потеряет сознание от страха, или, может, от страха умрёт – говорят, случалось же такое? Но не произошло ни того, ни другого. Постепенно мир начинал возвращаться – и это было ужасно, ещё ужаснее чем то, что он испытал только что. Двое рыцарей, крепко вцепившись в плечи, волокли его по дороге. Раненые ноги бестолково бились о камни брусчатки. Остальные рыцари шли впереди и позади, где-то сбоку мелькал Аур, пытавшийся что-то втолковать их командиру. Сорен попытался что-то сказать, но ничего не получилось. Горло будто бы свело от спазма и получался только хрип. Из-за спин в красных плащах он практически ничего не видел и даже не знал, где они идут и куда, пока не услышал шум и не почувствовал запах реки. Вода шумела очень сильно, будто они были в горах, но они были в городе. Он знал, что такой звук бывает только в одном месте. Мост святого Иакова. Почему-то это всегда был мост святого Иакова. Неужели всё закончится здесь не только для Шакала, но и для него самого?