Vae victis

      И дни его потекли в праздности.       Праздность эта утомляла, если не сказать сжирала изнутри. Если не сказать — от большого старинного города остались одни угольки и теперь их медленно подтачивала тоска. Осень вступала в свои права. Ещë пять дней назад бакалавру Даниилу Данковскому казалось, он готов на всё ради четырёх часов беспробудного сна. Но, закинув одну ногу на Андрея, а вторую свесив с кровати, ему явно было хуже, чем когда он носился по заражённому Городу в тусклом свете Многогранника.       Многогранник. Башня.       Даниил перекатился на живот, набрасывая на Андрея и вторую ногу. В эти праздные дни, когда Даниилу становилось особенно тоскливо, он расталкивал друга, так же предпочитающего вовсе не одеваться, и они занимались сексом разной степени лени, в зависимости от того, что, как давно и в каких количествах было выпито.       В этот раз Андрей просыпался нехотя. Хлопнул ладонью по даниилову лицу, ткнул колено между бëдер, потянулся до хруста в спине. Улыбнулся одновременно лениво и вымученно.       Ему, наверное, ещë больнее, думал Даниил. Для бакалавра вместе с Многогранником умерли надежда, ответы и надежда на ответы. Но эти понятия такие гигантские, что их может и невыносимо тошно терять, а всë равно оно какое-то далëкое, неосязаемое, как Утопия. Андрей потерял ребёнка. Их с братом ребёнка. И, Даниил надеялся, хотя бы не потерял брата. Как много раз Андрей за эти праздные дни думал о Петре? Волновался ли за его жизнь, как всегда? Думал ли, с кем сейчас брат? Хотел ли, чтобы он сейчас был здесь, с ними?       Ты же тоже потерял ребёнка, бакалавр Даниил Данковский. Скучаешь? Вернёшься ломать ему рëбра, только чтобы запустить его сердце? Бакалавр Даниил Данковский давал клятву Гиппократа.       Андрей перевернул Даниила на спину и уселся на него. Довольно неловко, учитывая габариты кровати.       Учитывая габариты кровати на втором этаже дома, в котором когда-то жила ясная девочка Ева Ян. Никогда Даниила не впечатляли ни такие девочки, ни их поступки, но это не значит, что он не понимал обязательств или ему было всë равно. Ясная девочка Ева Ян, ясная, как небо над Городом в то проклятое утро, когда они все трусливо остались в живых. Чёртов предатель даже не оставил им шанса сохранить остатки чести. Сделать гибель Евы чуть менее напрасной.       Андрей распалялся. Дышал тяжелее, двигался быстрее, кожа под ладонями накалялась и исходила потом. Натопленная комната в сравнении с нарастающим жаром в теле казалась остывающей. Даниил запрокинул голову, прикрыл ладонью глаза и вскинул бëдра.       А если бы на самом деле остывало тело, было бы тепло? Или холод расползался бы изнутри?       Что за чушь, ты же танатолог, кто бы что ни говорил танатолог, на смертном одре — танатолог, сколько ни рушь надежду хоть что-то понять — танатолог, прямо сейчас — танатолог. Ты потому и танатолог, что знаешь, смерть не бывает не напрасной, не бывает исполнена смысла, не бывает ради чего-то. Смерть это просто смерть. Она приходит за всеми, кто когда-то рождался. Даниил с силой провëл ладонями по андреевой талии.       Ну что за уморительная шутка.       Андрей замедлился, снова двигался будто в полусне. Он потянулся за бутылкой порядком выдохшегося вина — забыли заткнуть пробкой, а Даниил потянулся за поцелуем. Изо рта, мягко говоря, пасло, зато у них обоих. Честность компенсировала дискомфорт.       На столе трескались красные пятна вина и бурые — крови.       Андрей был буквально покрыт потом и вином. Даниил сел, притянул друга ближе, вплотную, и измазался в вине тоже. Комната задержала дыхание, затаилась, чтобы не дай бог не перебивать всхлипы и вздохи. Воздух вокруг камина плавился и дрожал, Андрей в руках плавился и дрожал тоже. Тиснение на обоях таяло, оплывало, как свечи, а стук собственного сердца вытеснял все остальные звуки, включая своë дыхание, дыхание Андрея и глухие шумы с улицы.       Оргазм оглушил и голова окончательно разболелась.       Даниил рухнул спиной на кровать, спихнул с себя Андрея, повернулся на бок. Сейчас начнётся.       «Как там твой степняк?», «придумал себе…», «ты же на себя сердишься». Андрей прислонился спиной к стене.       Бакалавр Даниил Данковский был уверен, что никогда ни за что на себя не сердился. За что ему на себя сердится? Он всегда делал свой максимум. Ну вот просто есть такие люди, которые всегда работают на износ, не могут иначе. Победа или смерть. Aut Caesar, aut nihil. Черта хорошая. Даниил полагал, лучшая в нëм.       А если победа и смерть контекстуальные синонимы? Что тогда делать? В каком месте дизъюнкцию вытеснила конъюнкция?       Откуда в тебе столько бестолкового отчаяния, бакалавр Даниил Данковский? Нет у тебя этой хорошей черты. Ты тряпка.       — Ты не можешь просто бегать от него остаток жизни.       Сильный голос Андрея иссох. Даниил мазнул по его лицу взглядом, как языком, как скальпелем, и потянулся за портсигаром.       — Я могу, — пространство вздохнуло вспыхнувшей спичкой. — А вот ты — нет.       Андрей опустил сначала глаза, а потом голову. Накрыл еë руками. Ещë бы. Даниил фыркнул, и дым неприятно мазнул по горлу. Может, он был слишком жесток, но правда никого не щадила, ни утопистов, ни идиотов. Ни к чему возникали вопросы про Петра, даже про себя их задавать не стоило. Конечно, Андрей тосковал. По брату даже сильнее, чем по Многограннику. Пётр мог убить себя, чтобы уйти вслед за детищем, Андрей — вслед за Петром. А вот Даниилу никто не мешал сесть на поезд, а если пассажирские не ходят, прыгнуть зайцем в товарняк, а никакие не ходят — бегом побежать по путям, домой, отбивать Танатику, хотя бы еë тело, чтобы завернуть его в шкуры и плакать над ним так громко, что у богов на дне моря заложит уши.       Никто не мешал никогда не видеть и не вспоминать жреца и хирурга Артемия Исидоровича Бураха.       А Андрей всë бегал. Не знал, как помочь, целую жизнь до этого тоже не знал, но пытался, а тут резко кончились силы. Даниил с жалостью посмотрел на Андрея. Ну что за трус? Даниил не то утешающе, не то просяще протянул к другу обе руки, и тот благодарно рухнул в объятия.       Сочувственно ткнулся носом под челюсть.       — У Пети всë будет хорошо.       Петя, Пëтр, Петенька. Даниил прикрыл глаза. Сжал руку на чужом плече, снова разжал. Хотелось ли бакалавру Даниилу Данковскому когда-то, чтобы и про него так думали? Даня, Даниил, Данечка. Вообще-то, наверное, нет. Может в далёком-далёком детстве, ещë до учебников и конспектов, потому что после них было только одно — информация. Знания могли не любить его в ответ, но он и не нуждался в ответном чувстве. По крайней мере, Андрея здесь держал Пëтр. По Даниилу никто долго скучать не будет, и это наделяло странным ощущением свободы. Самодетерминации. Он выжил, только потому что сам решил, а не потому что его кто-то попросил.       — Кто сказал? — волосы на затылке Андрея колыхнулись, когда Даниил фыркнул.       — Он утопист.       — И что?       — Утописты не сдаются.       — И не умирают.       Андрей прижался теснее.       — И не умирают, — перевернулся на спину. — Хуëвые мы какие-то утописты.       Я умру, подумал бакалавр Даниил Данковский. Если нужно быть плохим утопистом, если это такая цена за смерть — буду самым худшим, но умру.       — Но не сдамся, — не сдамся?       — Так что ж ты здесь, друг мой?       Даниила начинал раздражать этот разговор. Ещë до того, как он начался, если совсем честно.       — В отличие от некоторых пьяниц, помирающих со скуки на карантине, я две недели не ел и не спал, спасая твою… шкуру этих некоторых.       — Свою.       Про скуку тоже, кстати, неправда. Им всем было тяжело. Умирать, хоть убей, страшно.       — Ну уж простите, — эмоции треском рвущейся марли пробивались сквозь усталость, — мëртвый уже никому не поможет.       — Я про утопию. Про Танатику.       Что ж ты здесь, бакалавр Даниил Данковский?       — Да чем темнота в комнате хуже темноты снаружи?       Поглядели друг на друга. Сильное и злое обычно лицо Андрея выглядело каким-то растерянным.       Даниил отвернулся, но руки из-под Андреева затылка не вытащил.       — У нас выпивка кончается, — констатировал Даниил, очевидно, обозначая намерение сходить за добавкой.       — Сначала я, — отрезал Андрей, вздохнул, снова принимая сидячее положение и потянул Даниила за плечо, прося перевернуться на живот. Даниил прикрыл глаза и не реагировал, пока неловкие тычки не превратились в ощутимый удар. — Я тебя прошу просто лежать и получать удовольствие.       — Да какое тут с тобой удовольствие, — проворчал он, лениво перекатываясь.       — Ну да, с любовничком получше ты поговорить боишься.       — Так, всë.       — Да лежи, — рассмеялся Андрей и нажал Даниилу меж лопаток, пресекая вялую попытку к бегству.       Что ни говори, а Андрей хороший друг. Иногда не умеющий закрывать рот, или вообще его не открывать, когда требуется, но друг, каких у людей вроде бакалавра Даниила Данковского быть не должно. Не потому, что такие люди плохие. Скорее, малоприятные, и им не до суетных мирских вещей вроде выстраивания межличностных отношений. И любовник хороший. Даниил никогда не спал с Бурахом, но отчего-то был глубоко уверен, что Андрей справлялся с задачей намного лучше. Даниил никогда не спал с Петром и точно знал, что тот и не дался бы. В общем, Даниил надеялся, что Андрей будет вспоминать его хоть иногда. Пусть поднимет стопку за крепкий сон.       Андрей с силой провëл пальцами по спине, и Даниил благодарно вздохнул. Аккуратно сжал талию, наклонился провести губами по плечам и поцеловать за ухом. Нежно прикусил холку. Стëк поцелуями вниз по спине до самого конца. Широко мазнул языком. Даниил спрятал лицо в сгибе локтя. Эти ласки были предназначены не ему, но он их получал и не смел жаловаться. Даниил вообще хотел быть не в этом месте, думать не об этом, не с этим человеком, заниматься не этим, быть не этим, не быть. Но Андрея, кажется, всë устраивало. Даниил содрогнулся, чуть шире развëл ноги. В таком случае, его устраивало тем более.       Я умру. Вот, что делать.       Я умру, думал бакалавр Даниил Данковский, кутаясь в плащ. Погода снова безнадёжно портилась. Такое у них стояло национальное холодное бабье лето. Отвратительный дождик, ледяной, слишком сильный для мороси и слишком слабый для ливня, стекал по ломаным граням волос и осколкам лица.       Умирать Даниил решительно не хотел, но если бы мы всегда делали только то, что хотим, во что превратился бы мир? А даже если в каком-то сломанном ненастоящем мире, кукольной постановке, какой-то сломанный ненастоящий кукольный бакалавр Даниил Данковский и хотел умереть, но было страшно — трусость точно не та черта, которую стоит поощрять.       — Я думал, ты повесился.       — Я думал, ты тоже.       Ауч.       — Всë ещё считаешь, что у города слишком много рëбер жёсткости? — Даниил присел рядом с Петром. Возвращаться в Омут к его брату почему-то пока не хотелось. Хотя, конечно, хотелось, но упрямо не моглось. Только не к тëплому камину, жаркому телу, мягкому одеялу, крепким рукам. Пëтр обнимал бутылку, сидя на Лестнице в Небо. Тосковал так, должно быть. Даниил тоже за это короткое время несколько раз как был, голый, садился за стол и раскладывал принадлежности, оглаживал основание микроскопа.       — Их стало только больше, — Пëтр крупно дрожал.       — Так… он не был им? — Даниил сел на ступеньку рядом. Пришлось подняться на достаточную высоту.       — Он был молотом. Тараном. Чтобы снести, — задрожал сильнее, сделал глоток, протянул бутылку. Твирин. Горький, холодный на язык и горячий на пищевод. Степь пожрала его голову, а теперь намерена разобрать на клетки изнутри его тело. Хотя какой толк в руках без мозгов? Легче Петру, видимо не стало, потому что голос его сорвался, забулькал, а в утомлённых алкоголизмом и отчаянием глазах проснулась типичная для Петра тупая, как кончающийся карандаш, и глухая, как удар камня и камень, агрессия. — Чтоб снести и этот проклятый город, и то, на чëм он держится.       Даниил нахмурился и скосил на него глаза.       — Это же вы с Андреем его поставили. Такое же ваше детище, как, — Даниил вдохнул поглубже, набираясь смелости. — Как Многогранник.       — Много ты понимаешь! Бакалавр! — губа Петра дëрнулась вверх, хищно обнажив зубы. — Сатурн пожирает своих детей, понимая, что они никогда не станут и в половину его подобием! Разве тебе не хочется по живому разорвать кривой шов, чтобы он не уродовал боготворную поверхность кожи?       Грубо сшитое и тут же разорванное мясо будет выглядеть ещë уродливее, если вообще затянется. Того скорее загноится и умрëт вместе с организмом. То же случилось с реальностью: пустое, будто буквально пустое, заполненное только глубоким вакуумом, пространство, которое когда-то занимал Многогранник, отмирало. Бурах вытянул из раны нестерильные нити, но не обработал ткани, и мир запустил некроз. Оставалось только отрубить отмирающую конечность, чтобы процесс не охватил всë тело.       Да, Даниил рвал ценную бумагу, разбивал дорогое оборудование и уничтожал лëгкие табаком, а печень вином, когда что-то в результатах собственного труда его не устраивало. Но Стаматин архитектор, а Данковский учëный. Это совсем другое. Это совсем другое?       — Мнишь себя Старуном? — Петру не обязательно было знать, что Даниил на самом деле думал по этому поводу. Пьяный, разбитый, траурный Пëтр легко сбивался с толку, когда получал вопрос вместо ответа на свой. Он согнулся в двое, накрыл голову руками и, кажется, рыдал. Содрогался он, по крайней мере с большим периодом и амплитудой, чем до этого. Вода срывалась с его плеч на лестницу, а с лестницы — наземь.       Бакалавр Даниил Данковский сделал уверенный глоток степи, и это всë, на что ему хватало сил. Говорили, что песчанка сначала разум съедает, а потом за тело принимается. К несчастью, в местных условиях, контролируемый лабораторный эксперимент поставить не удалось. Но бакалавр Даниил Данковский чувствовал себя и больным, и безумным, и пожраным.       Хоть ветру бы. Хоть запустил бы пальцы под плащ, под жилет, под рубашку, под кожу, пощекотал холодными пальцами холодные кости. Когда-то бакалавру Даниилу Данковскому казалось, что смерть ощущается так. Морозное, сырое дыхание. На самом деле, смерть скорее напоминала тесную комнату, подвальную, без окон и вентиляции, зато с котлом, набитую телами разной степени живости, воняющую кислым и железным, жаркую шубу в натопленном помещении, средневековый тяжëлый доспех. Смерть сковывала.       — Я — нет, но Андрей… — Пëтр всë ещë скорбно сутулился, но поднял заплаканное лицо от колен. Холодная вода бежала по красивому лицу так же, как совсем недавно сухо разомкнутые губы Андрея поводили по даниилову плечу. Ласково. Любовно. Отстранённо. — Когда мы вместе… когда у нас что-то получается… мы никогда не умрём, так мне казалось, каждый раз, когда я смотрел на него, — и не продолжил мысль, а потому неясным осталось, Многогранник он имел в виду или Андрея. — Ты пытаешься излечить от смерти всех, а я эгоистично хотел этого только для нас.       Пытался.       Хороши попытки. Не смог сохранить жизнь даже куску стекла и металла. Даниил опустил глаза на свои руки. Те шли трещинами вместе с камнем под ногами. Голос прибивало к земле дождëм, как степную траву, как сигаретный дым.       — Прости.