Vae victis

В этом варианте развития событий бакалавр Даниил Данковский — человек не великой силы, и вместо того, чтобы в своей манере попытаться что-то понять, он решает сдаться. Пëтр истерически засмеялся и снова заплакал. Теперь он смотрел прямо на Даниила, не скрываясь, правильное лицо его уродовала гримаса боли, какая бывает только при множественных переломах. Отчаяние, капающее с ресниц, смешивалось с ледяным безразличием с неба, и горькой кашей стекало с носа и подбородка. Пëтр распахнул глаза, набирая воздуха и тусклого холодного света, и Даниил подумал: ого. Всë петрово тело было так же испещрено трещинами, сколами, заломами, швами, как и его. И не то у Даниила чердак совсем потëк, да кого потëк, голову затопило мутной горькой холодной водой Горхона; не то на Петра так подействовала гибель Многогранника, не то он всегда был кое-как склеен-сшит, а Данковский только теперь увидел, потому что понял, что это вообще значило, как это выглядело на самом деле. И вдруг бакалавра Даниила Данковского затопило такое сочувствие к этому разбитому человеку. Архитектору. Зодчему. Утописту. У Даниила не было проблем с эмпатией, просто суета человеческих чувств всегда казалась ему бестолковой, отвлекающей. А теперь — от чего отвлекать? А теперь — на живой воде в глазах Петра, на мëртвой поверхности его зрачков, отражался сам Даниил. Пëтр не ставил себе цели его понять, но понимал всё равно. Сложно не понимать, когда вы одно и то же. — У меня спички отсырели. Кому он это говорил? Зачем? Пëтр снова пил и смеялся. Пëтр давно ходил по этому кругу: пить, смеяться, плакать. Пить. Даниил на эмоции был традиционно скуп. Не научили его в детстве смеяться и плакать. А в академии научили только пить. Он положил голую ладонь на чужую скулу и ещë поглядел на себя. Подумать только: это Андрею Пëтр близнец, а Андрея в нëм ни унции. Зато отчаяния человека, который не знает, что делать, когда всë, что имело какой-никакой смысл, разрушено, хоть ложками ешь. Пëтр сжал его запястье. Без агрессии, просто цепляясь, как камень за железные сваи. Так они и сидели, два сломленных алкоголика, глядя в зеркало. Пока Даниил не вздрогнул крупно, медленно отнял руку от лица, вздохнул и встал. Так больше продолжаться не могло. Никак больше продолжаться не могло. Пëтр встал тоже. — Не надо за мной ходить, — обозначил Даниил, когда они спустились до живой земли. Живой? — Я, — Пëтр раскашлялся. — Я обещал Ласке. Моей Ласке… Что не с концами. Сказал, надо подышать. А она так смотрела… боится, маленькая, боится, что я… не боится она смерти, но ей думается, мне ещë холоднее будет. Она не любит, когда мне холодно, и когда горько не любит. Твирин и сигареты, к несчастью, не грели. — Ласка? — Даниил не стал дожидаться, пока Пëтр соберётся с мыслями и словами, нахмурился, припоминая. — Какая-то, — о нет, произносить это имя вслух, — какая-то бурахова девочка? — Да… еë забрали Сабуровы, — Пëтр заломил пальцы, — но ей нравится проводить время со мной, нравится в мансарде, — посильнее натянул плащ на плечи, покачал опущенной головой. — Доченька, доч-ка, — Пëтр поперекатывал слова на языке и поднял на Даниила глаза. — Чем я еë заслужил? А Даниил, мягко говоря, понятия не имел. Даниилу вообще была чужда концепция «заслуживания». Но теперь он, видимо, в неë уверовал. Потому что отчаянно пытался понять, хоть и не мог отыскать ответ, за что ему это всë? Почему как только он смог найти понимание в самом жалком человеке на свете, тот оказался полноценнее? У тебя и брат, который и на секунду не перестает о тебе думать, даже когда он со мной, и дочь, которая за тебя волнуется. А что у меня? Осколки да мятое железо. — Бурах, вероятно, был рад переложить ответственность за неë, — голос сыпался, трескался, трещал и осыпался, как штукатурка со стен старого, брошенного людьми здания. — Не знаю, но Ласка… — Пëтр снова отвëл взгляд. — Ласка говорит, Артемий единственный, кто еë послушал, — Артемий. Предатель, убийца и степной мракобес теперь Артемий. — Кто обратил внимание на маленькую девочку, которая не хочет бросать мëртвых. Может потому Ласка и полюбила Петра, что думала, что мëртвые одиноки? Что о мëртвых нужно заботиться? Откуда ты знаешь, что думает Ласка, бакалавр Даниил Данковский? Потому что тебе Артемий рассказал? Когда коллега и друг, просто провинциальный парень на пару лет младше тебя, молодой мужчина, внимательный к детям и женщинам, уверенный врач с наработанной рукой, с которым вы могли бы познакомиться в академии или после всего этого вместе уехать из проклятого города куда-нибудь в сторону цивилизации, навстречу приключениям разума, когда хирург и верный боевой товарищ Артемий Исидорович Бурах превратился в предателя и убийцу? Когда сделал выбор. Плечи опустились. Вода затекала за ворот. Одни предатели. Вокруг одни чëртовы предатели. Внутри — одни проклятые предатели. Пëтр свернул в сторону своего дома. Если Пëтр и обидел своим неоцененным счастьем Даниила, Андрей был рядом. Предположительно с корыстными целями, но и сам Даниил не святой. — Если Андрей не явится через пару дней, — пришлось обернуться и повысить голос. Дождь усиливался, грозя перерасти в ливень. Дрожь усиливалась тоже, но он давно научился держать голос, держать пьяным, счастливым. Теперь вот пришлось попробовать уничтоженным. — Зайди за ним в Омут. Если в Омуте его не окажется — ищи в Разбитом Сердце. Пëтр остановился, но оборачиваться на него не стал. — И зачем я мог ему понадобиться? — Пëтр явно не собирался перекрикивать небо. Даниил нахмурился так сильно, что голова заболела ещё сильнее. Ещё бы пару глотков твирина и не осталось бы ничего. Но он не мог позволить себе такой роскоши. Серьёзные решения должно принимать на трезвую голову. А это было воистину серьёзное решение. Такая ответственность. Отвечать ему, откровенно говоря, не осталось перед кем, даже самого себя не осталось, но многолетняя самодисциплина так легко, как жизнь, не разваливается. Посеешь поступок… — А зачем тебе Ласка? Зачем Андрей? Как красиво прояснилось лицо Петра. Лицо Андрея. Какой они красивый человек, когда не хмурятся, не страдают и не болеют. Даниилу стало даже жаль, что он уже никогда не увидит, как они изменяются, когда по-настоящему вместе и всë у них хорошо. Каким красивым был Артемий Бурах со своими травами и детьми. Был ли красивым бакалавр Даниил Данковский за своим микроскопом и расчётами? Сиял ли так ясно, когда делал маленький шажок к успеху, как сейчас Пëтр, думающий о любимых и вспоминающий, что любим? — Я приду. Приведу Ласку. — Обязательно приводи. К Омуту дождь неожиданно иссяк. Силы бояться у Даниила почти иссякли вместе с ним. Пара капель — и совсем ничего не останется. Не осталось бы. — Данковский? Ойнон? Только тебя мне не хватало. Для комплекта. Боже мой, взмолился бакалавр Даниил Данковский, не верующий ни в одну из высших сил, Боже мой, Господи, Отче наш, покуда ты есть любовь, избавь меня от этого, от чего угодно не избавляй, оставь мне мою жалость к себе, оставь слабость и немощность, и ломоту в молодых костях, оставь головную боль и отчаяние, оставь алкоголизм и ненависть, всë хорошее ты уже забрал, и я не сержусь на тебя, только избавь от звука этого голоса. Всë тело затряслось так сильно, что бутылки в сумке застучали друг о друга, задребезжали, задрожали вместе с руками. — Данковский! — шаги за спиной ускорились. Только не подходи, только не подходи, не подходи, а то выстрелю, метну нож, воткну скальпель в шею, прицельно, прямо в артерию, и кровь забрызжет, распыляя твою дикую силу, твою нескончаемую волю, которая и этот выбор, видимо, сделала правильным. Только не надо ходить за мной, не надо трогать, говорить, звать «ойнон» и «эрдэм», звать по имени, только не по имени, как же мне страшно, как страшно и как не хочется умирать, но куда страшнее укрыться за твоей могучей спиной, ухватиться за широкую руку, надеть на уставшие плечи объятия, как поношенный плащ, и жалко-жалко попросить защитить от этого, спрятать от смерти, от долга и от себя самого, и от тебя самого, потому что ты силëн и решителен, потому что справился и справишься, не будешь меня ругать, прогонять и смеяться надо мной, и даже жалеть не будешь, только пот у больного моего виска утрëшь, потому что ты можешь умереть, а я только попробовать, потому что ты выжил, а я — нет. Потому что я искал в тебе слово «нухэр», нашёл «назаай», а ты выбрал, что всегда выбирал — «Шуhан». И оставил бакалавру Даниилу Данковскому только учëную степень и осколки. — Уходи! Первый снаряд пришёлся на основание башни, и поначалу раздавался какой-то скрип, как открываются огромные старые металлические ворота. Шаги за спиной замедлились. — Даниил. Ну вот. — Уходи. Дальше — по телу конструкции. Разбивающееся стекло визжало и плакало, вместе со всеми детьми, которые оставшись в Многограннике никогда не постарели бы, не выросли ни на сантиметр, установили диктатуру детства, как хотел Каспар Каин. Но Многогранник громко и уродливо переставал существовать. А дальше — только падать вниз и высоко-высоко звенеть, как о мраморный пол бокалы, выскальзывающие из рук шокированных женщин. А потом тихо-тихо быть мëртвым. В этом была сила хирурга и менху Артемия Бураха, сына своего отца, достойного наследника и держателя таглура — всë, исходившее из воли, делалось реальным через него. В этом была его слабость — воле он не мог ничего противопоставить. Потому бакалавр Даниил Данковский и собрал всю волю на этот последний отчаянный рывок, проиграть — так насовсем! С фанфарами и гимнами! Так проиграть, чтобы не проигрывать больше никогда. И это Артемий Бурах у него ни за что не отнимет. Поэтому хирург и гаруспик Артемий Исидорович Бурах подышал с бакалавром Даниилом Данковским одним воздухом столько, сколько ему позволили и ушёл. Как было велено. И оставил бакалавра Даниила Данковского заходить в натопленный дом, в котором когда-то жила ясная девочка Ева Ян, в котором вот уже чуть меньше недели квартировал великий архитектор Андрей Стаматин из гениального дуэта братьев Стаматиных, пил вино и занимался сексом с нелюбимым человеком, и прямо сейчас, вероятно, спал на втором этаже дома, в который уже никогда не ступит лёгкая ножка искренне верящей в лучшее ясной девочки Евы Ян. И в котором когда-то жил с ясной девочкой Евой Ян бакалавр Даниил Данковский, приехавший в Город, стоявший на реке, называвшейся Река, чтобы выяснить, как местные люди, такие разные, но чем-то неуловимо похожие на него самого, борются со смертью, как с явлением, потому что это была идея фикс бакалавра Даниила Данковского, потому что со смертью бакалавр Даниил Данковский сражался всю жизнь, и не нужны ему были ни любовь, ни брат, только верный меч, только ключ от врат. И как жалко и уродливо он сдался в руки главному врагу, не то слишком ему посочувствовал, не то решил не позориться дальше. В конце концов, nisi insipientis, in errore perseverare. Помимо прочего, бакалавр Даниил Данковский, лëжа в целенаправленно иконографичной позе на запачканной липким, и тëплым, и красным кровати, некогда принадлежавшей Еве Ян, пришёл к выводу, что вещи нас пугают до тех пор, пока не случаются. Как только они случились, они перестают пугать. Да, приятного ничего, но уже не страшно. Кстати, холод действительно распространяется изнутри. А может это потому, что он всегда был мерзлявым. Ах да, какой же это дом? Это об-сер-ва-то-ри-я. Грело ли Даниила его горячее сердце до самого конца, или оно потухло задолго до того, как он решил опробовать на себе свой скальпель? Артемий сначала подумал, что старший Стаматин его разыгрывает. Через какие-то секунды, глядя на трясущуюся бутылку водки в его руках, захотел, чтобы тот его разыгрывал. А зайдя в комнату, уже наполнившуюся сладковатым и кислым запахом разложения, больше десяти раз позвал Даниила по имени. А потом — сел на край кровати, потянул к телу руку, но не решился дотронуться. Ойнон? Ойнон? Ойнон! Ойнон. Дань? Если бы Артемий только знал… То что бы он сделал? Оставил бы, как есть. Даниил сам принял такое решение, и любая клятва, что Гиппократа, что менху, тут бессильна. Артемий накрыл голову руками. Упал рядом, касаясь всë-таки холодной руки. Без «обмундирования» — платка на шее, тяжёлого кожаного плаща, всë ещё капающего дождевой водой на пол, жёсткого приталенного жилета — тело Даниила казалось ломким и маленьким, хрупким и лёгким, как савьюровая пыльца, выдохнешь неосторожно — растворится, впитается, станет воздухом, насыщенным железом, как завод, и смертью — как морг. А ломким, он, наверное, был и при жизни: от запястий до самых локтей пролегали огромные уродливые трещины. Кожа Даниила оставалась какого-то тëплого цвета, чуть оранжевой, сколько бы он тут ни пролежал. Нормальная мужская ладонь, всë равно какая-то маленькая по сравнению с бураховой лапой, скованная трупным окоченением, оставалась холодной, сколько бы Артемий еë ни держал. Но Артемий оставался врачом и главой Уклада. Нужно было увезти труп, отчитаться Сабурову, переговорить со Стахом по вопросам организации лечебного дела в Городе, теперь, со смертью Даниила, самовольно занявшего пост главы администрации по поводу медицины и успешно справлявшегося со своей работой. Даниил вообще с любой работой справлялся сверх меры хорошо или — не брался вовсе. Разве ж кто виноват, что для утопистов и жизнь — работа? Разве был бы ойнон Даниил самим собой, не будь он утопистом? Во дворе Пëтр обнимал одной рукой Ласку, а второй Андрея. Впервые Артемий видел Петра в такой защищающей позе. Ласка, привыкшая к смерти, перебирала травинку и наверняка думала, как бы успокоить мятежную молодую душу. Андрей, утомлённый выпивкой и переживаниями, кажется, спал у брата на плече. Окончательно распогодилось и Артемий щурился на солнце. — Ласка не доходя до дома почувствовала. Артемий кивнул. Пëтр звучал как-то спокойно для человека, потерявшего друга. — Она чувствует такие вещи, — сам Артемий, казалось, и от своего голоса ожидал дрожи или слëз. И куда оно всë только делось? — Я думал, это Андрей вас нашëл и рассказал. — Даниил нас позвал, — Пëтр покачал головой. — Сказал, чтобы я нашëл Андрея. Что нужен ему, — ого. Неужели ойнон Даниил мог видеть такие вещи? Может эмшен правда был, а не эрдэм? Артемий горько фыркнул. Да какая теперь вообще разница. — Андрей ещë спал, когда мы пришли. — А бакалавр уже спал, — тихонько добавила Ласка. Помолчали. — Воля сделает любой выбор правильным, — попытался поддержать Артемия Пëтр. Пëтр явно понимал что-то. Понимал, что Артемию была разница. Что Артемию ещё очень долго, кажется, будет разница. Что эта смерть легла на его плечи тяжелее всех остальных смертей, сколько бы их ни было. Громадным осколками Многогранника легла. Осколками и мятым железом. — Да какой же это выбор?