My little patient

      Элитный детский дом располагался в особняке на холме, окружённом кованой оградой и аккуратно подстриженными кипарисами. Мраморные лестницы, витражи на окнах, мягкий свет люстр — всё здесь напоминало роскошный пансион, где заботливо подобраны цвета стен и текстиль, где в каждой детали чувствуется вкус и достаток. В холле негромко звучала классическая музыка, а в коридорах пахло воском, деревом и чем-то сладким — как будто кто-то только что прошёл с тёплой булочкой.       Школа при доме — образцовая. Просторные кабинеты, интерактивные доски, библиотека с мягкими креслами и сотнями книг, о которых другие дети могли только мечтать. Уроки вели лучшие преподаватели — сдержанные, внимательные, вежливые. В столовой — белоснежные скатерти, меню от диетолога, а еда — как в хорошем отеле: горячие супы, свежая выпечка, фрукты, десерты по праздникам.       Комнаты у детей были просторные, на двоих, с большими окнами, личными письменными столами и полками, полными игрушек. Постель — всегда свежая, вещи сложены аккуратно. Всё было по правилам, по графику, без суеты.       Но несмотря на всю эту идеальность, воздух был пропитан тишиной. Не той, что уютная, а другой — долгой, ровной, будто что-то забыли сказать. За безупречными стенами витала странная пустота. Здесь не было голосов родителей, ни смеха, ни спонтанных объятий. Только в редких взглядах друг на друга, в том, как дети слишком быстро взрослеют, проскальзывало настоящее — тоска, которую не смогли закрасить ни обои, ни забота, ни ежедневные занятия йогой.

Здесь было всё. Кроме дома.

      Комната у Би была аккуратная, словно вырезанная из глянцевого каталога: стены нежно-лавандового цвета, полки с плюшевыми мишками и фарфоровыми балеринами, светлый письменный стол у окна, на котором стояли цветные карандаши, аккуратно разложенные по оттенкам. Шторы — тонкие, полупрозрачные, развевались от лёгкого сквозняка. На подоконнике — горшочек с фиалками, подписанный её именем чьей-то ровной рукой.       Но сама девочка сидела на кровати, сгорбившись, поджав ноги под себя. Волосы собраны в аккуратную косу, как учили, но несколько прядей выбились и прилипли к щеке. В руках — плюшевый заяц с вытертым ухом. Он был единственным, что не подходил под идеальный стиль комнаты — старый, чуть потрёпанный, но явно самый любимый.       Девочке не хватало брата. Не хватало не просто его голоса или тепла руки — а именно того, как он заполнял пространство. Как умел прийти не вовремя, шумно, с пакетом какого-то странного фастфуда, и сунуть ей под нос пластиковый контейнер с липким рисом, который пах слишком остро и был отвратительно пересолен. Она каждый раз морщилась, но ела. Потому что с ним — было вкусно. Потому что это был их ритуал: он приносил что-то нелепое, а она делала вид, что злится. А теперь — ни риса, ни запаха соевого соуса в комнате, ни его хрипловатого смеха, когда он крутил её на месте, как будто она не девочка, а маленький вихрь.И пусть здесь кормили лучше, чище, полезнее — тело было сытым, а душа всё равно голодала. По этим идиотским мелочам, которые больше никто не приносил. По тому шуму, который значил: я рядом. Школьные учителя сказали ей, что их дом сгорел и она пока поживет тут. Что с ее мамой неизвестно, а брата найти не могут. Мать ее давно не волновала, а вот Але... Ее милый старший братик был всем миром для нее.       Она смотрела в окно, за которым клонились деревья и бежали куда-то тени облаков. Лицо её было тихим, но не спокойным — в этом молчании жила тоска. Такая, которую не выговоришь и не нарисуешь, даже если тебе выдали самые дорогие краски. Комната казалась уютной, но воздух в ней был тяжёлый — будто сама тишина знала, что сюда не стучатся, не зовут на обед по имени, не говорят: «Я скучал». Только будильник на тумбочке тикал ровно, как напоминание, что время идёт, а она всё так же одна.       Мужчина вошёл в здание, и стеклянные двери бесшумно сомкнулись за его спиной. Он задержался на секунду в холле — всматриваясь, вдыхая этот чистый, почти стерильный воздух, где едва различимо пахло полировкой, детским мылом и чем-то ещё… чем-то печальным. Его шаги глухо отдавались в пустом коридоре, украшенном картинами с безупречными рамками и рамками с безупречными детьми. Всё здесь было слишком правильным, слишком тихим. Он шёл, не сбавляя хода, будто знал, куда именно нужно.       У комнаты с табличкой “ Детектор “ он остановился, пригладив ворот пиджака и постучал. Ответа не последовало, но он всё равно толкнул дверь. Женщина за столом — седовласая, строгая, в очках — подняла на него взгляд. На её лице не было удивления. Здесь редко удивлялись. — Вы по поводу девочки? — спросила она спокойно, складывая руки на столе. Он кивнул. Его голос был хрипловат и сдержан: — Да, я разговаривал утром с Грэгом и я бы хотел ее увидеть. — Она тиха. Очень взрослая для своего возраста. — Она сделала паузу. — Все документы готовы, осталась только ваша подпись. — Да, мы обговаривали этот момент, перед тем как принять решение, я должен ее увидеть.       Мужчина остался ждать. Он сел на край жёсткого кожаного кресла в приёмной, где пахло лавандой и чем-то аптечным. Вокруг всё было стерильно, аккуратно, даже тишина здесь звучала неправдоподобно правильно — как будто за ней кто-то присматривал. Он смотрел в пол, изредка переводя взгляд на стеклянную дверь, за которой мелькали белые халаты и детские силуэты. Но не она. Прошло десять, может, пятнадцать минут, прежде чем дверь снова открылась, и в комнату вошла она. Девочка остановилась на пороге. Невысокая, хрупкая, почти невидимая — словно сама не верила, что её действительно позвали. На ней было простое светло-серое платье, чистое, но безликое. Волосы заплетены в аккуратную косу, из которой уже выбивались пряди. Она стояла прямо, но пальцы мяли подол платья — неуверенно, почти незаметно.       Смуглая кожа на фоне белых стен казалась ещё теплее, живее. Тёмные глаза посмотрели на мужчину — сдержанно, настороженно, но без страха. В них было что-то большее, что-то взрослое. Как будто она уже знала: ждать не стоит. И всё равно пришла.       Её лицо — маленькое отражение того, кого он искал. Те же скулы, та же форма губ — пухлых, с мягким изгибом, будто она вечно собиралась что-то сказать, но передумывала. Она вся — как эхо брата, только тише, слабее, будто выцветшее, не способное смеяться так же громко. Мужчина встал. Он не подошёл. Просто смотрел — долго. А она стояла. И просто смотрела в ответ.Он медленно подошёл и присел на корточки рядом, стараясь не делать резких движений. Его голос был мягким, почти шёпотом: — Привет. Не бойся. Меня зовут Адам. Девочка не ответила сразу. Она лишь чуть сильнее сжала подол платья и отвела взгляд, будто надеялась, что если будет молчать — всё исчезнет. Но через несколько секунд всё же тихо прошептала: — Би. Адам улыбнулся — осторожно, сдержанно, как улыбаются тем, кто давно не видел доброты. — Ты знаешь... ты вылитая Альваро. Би нахмурилась, подняв на него глаза — настороженные, но теперь в них появилась искра. — Вы знаете моего братика? Адам кивнул, опустив взгляд, будто слова вот-вот могли его предать. — Знаю, — тихо произнёс он. — Я его доктор. Он сейчас в больнице… у него проблемы с желудком. Би замерла. На секунду в ней будто выключили воздух. Она медленно выпрямилась, как будто собираясь стать старше, чем была, чтобы выдержать. — Он… сильно болен? — спросила она почти беззвучно. Адам посмотрел на неё мягко, но прямо. — Он будет жить. Он в надёжных руках. Но ему нужно время, лечение и покой. И, наверное… знать, что с тобой всё в порядке. Би сжала кулачки. На её лице мелькнула боль, но она не заплакала. Только прошептала: — Он говорил, что никогда меня не оставит. Адам кивнул. — И не оставил. Мы сейчас едем к нему. Я тебя отвезу. Би застыла. Несколько секунд она просто смотрела на него, не моргая, будто пыталась понять — не сон ли это, не обман ли. Потом, совсем тихо, с дрожью в голосе, спросила: — Прямо сейчас? Адам улыбнулся, немного наклонившись ближе, чтобы она почувствовала тепло, уверенность. — Да. Он ждёт. И очень хочет тебя увидеть.       Губы Би задрожали, но она кивнула. Медленно, как будто каждое движение ей давалось через силу. Её глаза вдруг наполнились слезами, тихими, не истеричными — просто давно удерживаемыми. Она сжала в руках плюшевого зайца, крепко, как якорь, и прошептала: — Тогда... можно я возьму его с собой? — Конечно, — мягко сказал Адам. — Всё, что хочешь. Но мне нужно подписать некоторые документы и мы поедем, хорошо?

***

      Альваро тяжело приходил в себя. Тело было чужим — непослушным, вялым, словно сотканным из свинца. Он чувствовал, как кровь медленно прокатывается по венам, как сердце бьётся глухо й невпопад, и даже это — давало тільки одне відчуття: втома. Всё внутри него было усталым. Не просто от боли, не от болезни — а от самой борьбы. Лекарства, поддерживавшие его на протяжении трёх суток, теперь отступали, оставляя за собой мутную пустоту. Словно их присутствие склеивало его изнутри, не давая развалиться, а теперь — отпускало, и мир снова начал давить своим весом. Он открыл глаза лишь на секунду — свет больничной палаты обрушился резко, ослепительно, и тут же заставил их зажмуриться. Голова кружилась так сильно, что даже мысль казалась слишком тяжелой. Мир вокруг плыл, стены шатались, потолок дрожал, и от этого чувства — будто его укачивает в пустоте — к горлу подступила знакомая волна тошноты.       Он не издал ни звука, только стиснул зубы, сцепив пальцы в одеяле. Было холодно, но одновременно его бросало в жар. В ушах стоял низкий гул — то ли от приборов, то ли изнутри. Он не помнил, как попал сюда. Последнее чёткое воспоминание — вкус чего-то горького, резкая боль в животе, скорая помощь, руки врачей… А дальше — белый туман, в котором он то тонул, то всплывал, слыша отрывки фраз, чужие голоса, сны, которые не отличались от реальности.       Сейчас он был здесь.Живой. Полуразобранный.Он попытался пошевелиться — пальцы едва дрогнули. Мышцы протестовали, и каждый вдох давался усилием. Он хотел позвать кого-то. Хоть кого-то. Но голос застрял в горле, превращаясь в слабый хрип. Где она? — вспыхнула мысль. Резкая. Единственная, настоящая. Где Би?       Он выдохнул, стиснув челюсть, словно это могло удержать сознание от очередного провала. Он должен был знать. Ему нужно было знать.Пусть тело не слушается, пусть в голове путаются образы, пусть всё в нём развалено до основания — но ради неё… он соберёт себя заново.       Он попытался встать. Мысль об этом возникла резко, как вспышка, будто пробилась сквозь плотный туман сознания. Он не знал, зачем — просто где-то внутри жгло острое, нетерпеливое надо. Всё тело протестовало, но он медленно, с трудом напряг мышцы живота, стараясь приподнять плечи, оторвать спину от холодной простыни.       Это было ошибкой. В ту же секунду боль прокатилась по телу, как волна огня. Она рванула из глубины живота, прошлась по позвоночнику, отдалась в груди, будто всё внутри разом сжалось в кулак. Сердце забилось судорожно, часто, а мир перед глазами стал серым, как экран без сигнала. Он захрипел, бессильно опускаясь обратно. Воздуха не хватало. Казалось, даже стены давят. А потом из его губ вырвался протяжный, глухой стон — не крик, не зов о помощи, а инстинктивный звук боли, щемящей, живой, без слов.       Стон расколол тишину палаты, которая до этого была стерильно ровной: мягкое гудение приборов, щелчки капельницы, шорох вентиляции. А теперь — он. Его голос. Первый с начала падения. Он зажмурился. Лицо исказилось: не от страха — от бессилия. Это чувство было хуже самой боли. Понимание того, что даже самое малое движение — подвиг. Что его сильное, тренированное тело, к которому он всегда относился почти с пренебрежением, теперь — как клетка. Каждая мышца тянулась, как ржавый трос, каждая кость отзывалась тупой пульсацией.       Он тяжело дышал, рот приоткрыт, как у утопающего, который только что вынырнул. Веки дрожали, лоб покрылся испариной. Он стиснул кулаки, тонкие катетеры натянулись, как нитки, и он замер, чтобы не оборвать ни одно из них. — Би… — прошептал он, почти беззвучно. Имя слетело с губ, как молитва. Он не знал, услышит ли кто-нибудь. Не знал, услышит ли она. Но внутри это имя было якорем. Он снова закрыл глаза. И остался лежать. Обессиленный. Ощущая только биение сердца — слабое, но упрямое. Он не понимал, где находится. Белый потолок над головой казался бесконечным, будто растягивался ввысь, уходил в небо. Свет лампы бил в глаза, размывался в ореолах, от него слезились веки. Стены были такими же белыми, с едва заметными трещинками в краске, и всё в этом пространстве было незнакомо, чуждо, будто он оказался в другой реальности — стерильной, беззвучной, отстранённой от жизни.       Где он? Больница? Клиника? Реанимация? Он не помнил, как сюда попал, не знал, сколько прошло времени — день, два, неделя. Всё, что было до этого, тонуло в липкой пустоте. Последние образы — яркие вспышки боли, шёпоты, кто-то держит его за руку… или ему только казалось?       Он попытался пошевелить головой, тяжело и медленно повернув её в сторону, ища взглядом хоть какую-то опору, ориентир, хоть что-то знакомое. Сердце билось в горле, каждый вдох давался усилием. Он лихорадочно заморгал, цепляясь за предметы: стойка с капельницей, тумбочка, занавеска, окно — запотевшее, мутное. Всё было как в тумане.       Он искал кнопку вызова персонала. Где она? Обычно она рядом. На тумбочке, на шнурке у изголовья… Но здесь её не было. Ни кнопки, ни панели, ни даже пульта. Как будто кто-то нарочно убрал всё, что позволяло звать, просить, сигнализировать, что ты ещё есть.Паника подступила незаметно — как тень. Он начал судорожно глазами прочёсывать палату, каждый предмет, каждую линию, пытаясь найти хоть что-то, что даст контроль. Но там, где должна была быть кнопка, — пусто. Там, где обычно прикрепляют колокол вызова — ровная стенка, без следов.       Он остался один. Один среди белизны, в теле, которое не слушается, и в мире, который не откликается. Грудь вздымалась чаще, боль в животе вернулась пульсом. Он прикусил губу, пытаясь не выдать себя, не застонать снова. Но внутри всё закричало — глухо, беззвучно, как крик под водой: Где я? Где она? Почему здесь так… тихо? Время шло.       Он не знал, сколько уже лежит в этой палате. Минуты, часы, дни — всё смешалось в один вязкий поток, где не было начала и конца. Свет за окном то становился ярче, то гас — значит, сменялись дни, но он перестал это считать. Цифры потеряли смысл. Он сбился со счёта ещё тогда, когда впервые провалился в забытьё от лекарств, и теперь каждый новый миг был всего лишь продолжением прежнего — одного и того же.       Он просто лежал. Тело почти не ощущалось, как будто растворилось в постели. Только лёгкая боль в животе, тошнота и звон в ушах напоминали: он всё ще здесь. Сознание держалось на грани. Он не мог ни уснуть по-настоящему, ни проснуться окончательно. Всё — в полудрёме, как в затянувшемся сне, из которого никто не будит.       Иногда ему казалось, что кто-то заходил. Скрип двери, тень, голос — женский или мужской, непонятно. Но никто не подходил близко. Никто не говорил по имени. Никто не говорил про Би. И с каждым часом — становилось всё труднее верить, что он выберется. Что сможет встать, сесть, дотянуться, сказать. Всё, что оставалось — ждать. Без времени, без опоры, без ответа. Дверь распахнулась резко, с глухим стуком о стену, и в следующее мгновение в палату влетел звонкий детский голос: — Альваро!!       Крик пронзил пространство, как вспышка света в темноте, вырвав его из вязкой дремоты, в которой он тонули последние дни. Всё внутри вздрогнуло — сердце, разум, дыхание. Он распахнул глаза, моргая, пытаясь сфокусироваться на реальности, которая вдруг стала слишком яркой, слишком настоящей.       Она уже была рядом. Би — маленькая, живая, почти летящая — с распущенными волосами, с плюшевым зайцем в руке, с лицом, полным слёз і смеха одновременно. Она подбежала к кровати, замерла на секунду, будто не верила, что это он перед ней, настоящий, живой. А потом, всхлипнув, прижалась к нему, уткнувшись носом в его плечо.       Альваро не сразу смог ответить движением. Его руки были всё ще тяжёлыми, но одна — дрогнула. И через мгновение — медленно, неуверенно — он поднял ладонь и положил её на спину сестры. Губы его шевельнулись: — Би… Она зажмурилась, прижавшись ещё крепче. — Ты живой. Ты правда живой…       Он закрыл глаза, в первый раз за всё это время чувствуя, что возвращается. Не просто к жизни — к себе. К тому, кто он есть, когда она рядом. Время снова обрело смысл. Адам вошёл следом за Би, тихо прикрыв за собой дверь.       Он остановился у порога, на секунду замерев — перед ним раскрылась живая картина, слишком тёплая, слишком нежная для этого холодного, стерильного пространства. Девочка, прижавшаяся к брату, слёзы на щеках, его рука, лежащая у неё на спине, слабая, но живая… В этой сцене было всё: встреча, любовь, облегчение. Маленькая идиллия. И всё же — временная.       Адам смотрел на них и молчал. В груди у него было тихое, неприятное напряжение. Он знал, что разрушит это. Что скажет то, что оторвёт Альваро от этой хрупкой минуты покоя. Но не сразу. Пока — нет. Он подошёл ближе, и его голос прозвучал мягко, почти шёпотом: — Альваро?       Парень повернул голову, медленно, тяжело. Его взгляд был затуманен, уставший, и в нём читался вопрос. Он явно не узнавал его. Адам кивнул, как бы отвечая на этот невысказанный взгляд: — Я — Адам. Твой доктор. Мы уже виделись… Но ты можешь не помнить. Альваро продолжал смотреть на него в молчании, дыхание было всё ещё неровным. Он сжал пальцы Би чуть крепче, будто цеплялся за неё, за реальность. Адам присел рядом с кроватью, но не приближался вплотную. Голос стал серьёзнее, глубже: — Сейчас тебе нужно побыть с сестрой. Сказать ей всё, что хочешь. У тебя будет немного времени. Он сделал паузу. — А потом… потом мы с тобой поговорим. Только мы. Без неё.       Би, всё ещё прижавшись к брату, насторожилась. Альваро чуть дёрнулся, словно хотел что-то сказать, но сил не хватило. Адам отвёл взгляд и добавил, уже тише: — Я знаю, ты устал. Но разговор — важный. И он не для детских ушей. Он встал. — Не торопись. Я подожду. Адам молча кивнул — больше себе, чем им — и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.       Он не оглянулся. Знал, что за его спиной остались двое, которых слишком рано разлучили, и которым сейчас нужно было побыть вдвоём. Без чужих глаз, без слов, без объяснений. Просто рядом. Им нужно было это время. Потому что никто не знал, когда — и случится ли — следующая встреча.       Адам неспешно прошёл по коридору и остановился у большого окна. За стеклом мерцал тёплый свет заката, больничный двор был почти пуст, и только лёгкий ветер колыхал верхушки деревьев. Он достал телефон из кармана, несколько секунд смотрел на экран, будто собирался с мыслями, а затем набрал номер. Гудок. Второй. Третий. — Алло? — отозвался голос на том конце. Усталый, но собранный. Адам выдохнул. — Это я. Слушай, я все таки решился и взял ее. Наступила пауза. — Да ты шутишь? Вчера клялся, что у тебя никогда не будет игрушек, а сегодня их уже две. Ты конечно даешь, милый. — Грэг искренне рассмеялся. Он был рад за друга. Он замолчал на мгновение, опустив взгляд. Потом добавил тише, почти шёпотом: — Ты же вкурсе, что она мне нужна только ради того, чтобы держать парня под контролем? — Да-а… Но я всё равно рад, дружище. Ты её домой забрал, или как? Грэг говорил с лёгкой насмешкой, но в голосе чувствовалась искренняя теплота. Он действительно волновался за самого Адама. — Или как. — Адам усмехнулся, но в голосе скользнула усталость. — Меня дома почти не бывает, сам знаешь. Я оплатил ей семестр — кормят, учится, есть крыша над головой. Пока так, а дальше… всё будет зависеть от поведения нашего мальчишки.        Он попытался звучать спокойно, но внутри всё сжималось. Это решение было вынужденным, и он знал, что так нельзя вечно. Но пока — хоть какая-то стабильность. — Они сейчас вместе? Грэг замер, прислушиваясь к ответу. Ему не терпелось услышать, что брат и сестра наконец встретились. — Да. Я дал им время побыть вдвоём, поговорить. — Адам смотрел в окно, где закат медленно угасал. — Но ей нужно возвращаться на занятия, так что придётся прервать эту идиллию. Я попрошу Джека её отвезти. — Дружище, ты звучишь как настоящий отец, честное слово. — Грэг снова рассмеялся, но теперь уже мягко, с уважением. Он пытался разрядить атмосферу, но в глубине души гордился Адамом. Он наконец-то нашел себе игрушку. И не одну. — Ага. — Адам фыркнул. — Всегда мечтал — в двадцать три стать "папой" семнадцатилетнего парня и восьмилетней девочки с потрепанным зайцем под мышкой. — Боже, Уильямс, купи ребёнку игрушку. — Грэг вздохнул, пряча улыбку. Он знал, что тот зайчик — единственная ниточка между прошлым и настоящим для Би. Но всё же — она заслуживала чего-то нового, живого. — Посмотрим на её оценки в конце семестра. — сухо отозвался Адам, но уголки его губ дрогнули. Внутри он уже прикидывал, какую именно игрушку она могла бы полюбить. — Ты невероятен, мой друг. — Грэг сказал это почти шёпотом, с теплом.       Альваро лежал, почти не двигаясь, и с трепетом слушал, как рядом с ним лепечет его маленькая сестра. Она сидела на краю больничной койки, болтала ногами в высоких гольфах, а в руках теребила ушко своего старого плюшевого зайца. Щёки у неё были раскрасневшиеся от возбуждения, глаза сияли, а голос — звенел, срываясь то на смех, то на шёпот. — Ты не представляешь, какая у нас лестница в школе! Такая огромная, как в замке! С перилами и ковром, красным, как в кино! Я когда в первый день шла — думала, точно упаду и полечу кувырком, — она захихикала. — Но не упала! Только у Джины шнурки развязались, и она чуть не распласталась. А я — молодец!       Альваро улыбался. Тихо, уголком губ. Глаза у него были влажные, но он не моргал — не хотел пропустить ни секунды. — А ещё у нас учительница по математике — мисс Хейл. Она молодая и такая красивая, будто принцесса, но строгая! И она носит очки, такие круглые, как у совы. Говорит, что совы — умные, и поэтому эмблема школы — сова. — Би гордо выпрямилась. — У меня на форме она вышита — серебристая, с раскрытыми крыльями. Круто, да? — Очень… — хрипло выдохнул Альваро, с трудом, потому что от её восторга сжималось горло. Но он всё равно слушал. — И рюкзак! У меня теперь настоящий, не тот порванный, что был… Этот с карманами! Пять штук! Один сбоку, туда можно положить сок, и ещё есть потайной — туда я спрятала письмо тебе, — она вдруг смутилась. — Ну… потом прочитаешь. Оно глупое. Альваро чуть сжал её руку. — Ничего глупого в письмах не бывает, Би. Я обязательно прочту. — Хорошо… — шепнула она, а потом снова оживилась. — А еда тут — это вообще! У нас была паста с сыром. И брокколи. Представляешь? Брокколи, но вкусная! Там сыр сверху, и оно как будто уже не совсем брокколи! И морковка такая мягкая… и не вонючая, как раньше, помнишь?       Он кивнул, вспомнив их вечные дешёвые контейнеры из магазинов возле дома, вечный рис и курицу с пережаренной корочкой. — Помню… — прошептал он. — А тут я сама могу выбирать! Утром тост или хлопья, на обед — салат или суп… А на ужин — даже рыба была! Не как у тёти Марты, не тухлая, а настоящая, вкусная.       Он смотрел на неё и чувствовал, как сердце сжимается — от облегчения, от боли, від всього одразу. Она была в порядке. Она жила. Её больше никто не гонял, не кричал, не забывал в пустой квартире. И всё же… — Альваро… — вдруг тихо спросила Би, прильнув к нему ближе. — А когда мы вернёмся домой?       Мир будто остановился. Его тело и без того ослабшее вдруг стало каменным, взгляд застыл, дыхание сбилось. Он не знал, как ответить. Не знал, что считать домом. Где он? Там, где была боль и нищета? Или тут, где тепло и форма с эмблемой совы? — Домой… — повторил он, будто пробуя слово на вкус. Он отвёл взгляд, смотря в потолок. — Я… не знаю, малютка. Пока не знаю. — Но ведь мы вернёмся?.. — её голос стал тише. — Ты ведь заберёшь меня? Он сжал её руку сильнее. — Я сделаю всё, чтобы мы были вместе, Би. Она долго смотрела на него, молча. А потом, очень просто, по-детски, обняла его за шею. — Главное, чтобы ты был. А место — не важно. И он понял — она взрослее, чем кажется. И мудрее, чем он сам.       Гнетущую тишину, в которой растворились объятия и дыхание, прервал негромкий стук — и дверь медленно отворилась.На пороге стоял Адам. Он вошёл мягко, но в воздухе тут же что-то изменилось — как будто свет стал холоднее. Он кивнул Альваро с лёгкой улыбкой, но глаза его были серьёзными, сосредоточенными. Затем перевёл взгляд на Би. — Маленькая, — тихо проговорил он, — нам пора. Джек уже ждёт внизу. Он отвезёт тебя обратно в школу. На той самой машине, которая тебе так понравилась, помнишь? Би нахмурилась, прижалась крепче к брату. — Но… я только пришла… Я ещё не всё рассказала…       Голос её дрогнул, и в нём звучала та тоска, которая знакома только детям, для которых минуты с любимыми людьми — целая вечность. Адам подошёл ближе, присел на корточки рядом с кроватью и мягко коснулся её плеча. — Я знаю, крошка. Но сейчас твой брату нужно отдохнуть. А потом у нас с ним будет… разговор. Взрослый. Только между нами. Он заглянул ей в глаза. — А ты нужна в школе. Там ведь у тебя уроки сейчас? Би стиснула губы, прижалась к Альваро и прошептала: — Я не хочу уходить. — Знаю, — прошептал Альваро в ответ, гладя её по волосам. — Но ты должна. Я здесь. Я в порядке. Он с трудом поднял руку, слабую, но тёплую, и погладил её по щеке. — Ты вернёшься за мной ?— тихо спросила она, почти неслышно. — Вернусь, — выдохнул он. — Обещаю. Даже если мир рухнет — я найду, как добраться до тебя.       Она кивнула. Слёзы текли по щекам, но она больше не плакала вслух. Просто встала, крепко обняла его на прощание, прижалась лбом к его лбу. — Я люблю тебя, Альваро. — И я тебя, Би.       Когда дверь закрылась за ней, и тишина вновь растеклась по палате, Адам выпрямился и, не говоря ни слова, сел на край больничной койки. Он положил руки на колени, задумчиво посмотрел в пол, а потом — прямо на Альваро. — Она — вся моя жизнь, — ответил Альваро, устало, но чётко. — Я это понял. Потому она и была здесь. — Адам выдержал паузу. — Нам нужно поговорить, Альваро. Серьёзно. — О чём? — Голос Альваро был напряжён. Он чувствовал: всё хорошее в этом дне уже закончилось.— Я сильно болен, да? Адам не ответил сразу. Он смотрел на него, словно пытался заглянуть глубже, понять, готов ли тот услышать правду. — Нет, ты не болен, простоя купил тебя, сладость. Вернее вас, ты и твоя сестра моя собственность, а по документам я ваш опекун. — Что? Пожалуйста только не говорите, что мы оплата маминого долга за наркоту? Мама не могла поступить так с нами! — Что слышал. И нет, я в душе не знаю ничего о твоей матери и ее долгах. Ты и твоя сестра теперь моя собственность. Скажу честно — она мне не интересна. — Я так понимаю, я ваш интерес, да? — Бинго, сладость. — Адам хищно улыбнулся— Мне давно нужно было завести игрушку, мне на работе одиноко. Подвернулся вариант забрать тебя. Я забрал. Сестра пошла бонусом, как рычаг давления на тебя. Но, согласись, сладость, ей лучше со мной, я ей оплатил учебу, ее кормят, и никто ее не обидит. Нет никаких маминых барыг, сомнительных сожителей и непонятное будущее. — И взамен вы будете меня трахать, мучать и отдавать своим друзьям? — — Боже, какие познания,откуда все знаешь? — Из жизни. Райончик у нас не Беверли Хиллз. — Я так понимаю, что мы пропускаем часть, где ты плачешь, пытаешься договориться или убежать, и сразу переходим к основной? — А у меня есть выбор? — Альваро горько улыбнулся. Не такой судьбы он хотел своей сестре. — Есть. Но только один из них это стать моей полноценной собственностью и обеспечить сестренку нормальным детством, а второй подразумевает борьбу, но я тебя сломаю, причем очень легко, и при этом маленькая Би столкнется с жестокостью нашего маленького городка. Понимаешь, сладость, тут все либо такие как я, либо хуже, и никто с малюткой долго играется не будет. Выбор за тобой. Альваро закрыл глаза. Он знал, что после этого разговора его мир уже не будет прежним. И всё же… он кивнул. — Нет, сладость, мы говорим, жестами будешь пользоваться, когда я заткну твой ротик чем-то. — Я..Я согласен,— голос парня дрожал, он до конца не мог поверить, что с ним это происходит. — Только сестру не трогай. —Отлично, сейчас я привезу инвалидное кресло, мы поедем помоем тебя, сделаем клизму и познакомимся поближе, так сказать.