Если демон к тебе не идет

      В детстве Хуайсану было довольно тяжело осознанно запрещать себе проявлять учтивость, вбитую в него наставниками Нечистой Юдоли, к тем, кто стал его родителями в этом времени. Взрослый разум спасал его от серьезных проколов, несерьезные родители списывали на попытки бабушки Цзин Сюли привить ему «устаревшие и косные догмы страны, которая до сих пор не определится, империя она или тирания». К пятнадцати он уже разобрался, что из Китая они бежали в то время, когда «выбранный народом вождь» Чже Сюаньши вместо демократических ценностей, на которые так надеялись прозападные политики, вдруг взялся за вожжи с рвением, достойным того самого молодого Сюаньцзина, с которым его роднил первый иероглиф имени. Воистину, судьбоносный иероглиф! Демократии не получилось, а то, что получилось, больше действительно напоминало помесь тирании и монархии, стыдливо присыпанную красными кленовыми листочками патриотических и коммунистических лозунгов. Так что Хуайсан понимал дедушек и бабушек, которые, едва выдалась возможность, рванули из этого порождения хуньдуня подальше, аж за океан!       Чего он не понимал и не желал понимать — это того, с каким рвением часть его семьи бросилась забывать традиции и веру предков. Нет, легкость, с которой почти все они приспособились, была объяснима тем, что в Америке оказались очень молодые и довольно революционно настроенные люди: всем четверым на тот момент еще не было и по двадцать. И только цзуму Сюли исподтишка, опасаясь насмешек и неприятия, продолжала исполнять кое-какие ритуалы, следовать сяо по отношению к старшим и своему супругу, пыталась учить тому же своего сына, но...       В эмигрантской среде было много таких бунтарей, по сути, вся китайская община разделилась на три лагеря: тех, кто приехал намного раньше, едва ли не в имперский период, кто уже вжился в эту землю, при том сохранив какую-то часть уклада, ведь мелочи неизбежно терялись, менялись; тех, кто желал врасти в чужую землю, полностью отвергнув свое, принимая манеры, речь, даже образ мыслей местных жителей: и тех, кто в силу инертности мышления или собственного подчиненного положения ничего не мог решать, лишь ждать, пока решат за него. Цзуму Сюли, на бесстрастный Хуайсанов взгляд, была из третьей категории, но тяготела к первой. Цзуфу — ах, нет, дедушка! — Джон Цзин, с радостью стал бы каким-нибудь Смитом или Брауном, но тут в нем взыграла какая-то дремучая гордость, и менять свою фамилию он не пожелал, тем более что не сумел отыскать в чуждом языке достаточно четко отвечающее значению слово, которое можно было бы сделать фамилией. Дедушка и бабушка с маминой стороны тоже сменили имена и написание имени и фамилии на американский манер, но с ними Хуайсан был знаком не слишком хорошо — мамины родители погибли в автокатастрофе, когда ему было четыре года, и на тот момент он всего год как вернул себе память и старательно вживался в роль ребенка, не до старших родичей ему было.       Наверное, на его отношение к родителям повлияло сразу много факторов: тут и их неприятие традиций, и постоянная занятость, и их собственное отношение, опять же, на американский манер, когда от него откупались игрушками и мультиками, нанятая няня считала «китайчонка» странным и вообще свои обязанности исполняла кое-как, следя, в основном, чтобы он был одет по погоде и накормлен вовремя. Вниманием его не баловали, а взрослый разум (с поправкой на детские гормоны, конечно, но все же взрослый) позволял ему не чувствовать себя одиноким и брошенным.       По сути, Хуайсан не так уж и нуждался в родительском внимании. Еще в первой жизни он привык быть сиротой, потеряв мать в четыре года, а отца — в двенадцать, но у него был Не Минцзюэ тогда, а в этой жизни — Рой и Шон. Он был почтителен с родителями этого своего воплощения ровно настолько, насколько того требовали правила этого времени. Не грубил, не пререкался, но свои интересы отстаивал, как привык, с помощью дипломатии и хитростей психологии, к этому возрасту уже научившись легко и непринужденно управлять ими, мысленно фыркая: а когда-то управлял сотнями людей в резиденции Цзян, пока возлюбленный супруг был при главе Цзян Ваньине его бессменным чжушоу, и после — в столице, и еще позднее — в их собственном маленьком клане, который все-таки основал исцеленный и повзрослевший Вэй Цюнлинь. Приемному сыну Вэй Аньхэ, а потом и его сыну, и внуку он был советником, довольствуясь этой ролью, больше все же любя писать свои картины и сочинять изысканные любовные романы.              В этой жизни он не желал лени и праздности, в нем было так много ци и цзин, что они просто требовали от него движения. И потому он довольно часто пропадал с братьями на тренировочных базах Братства, брался за любое посильное новичку задание, лишь бы... лишь бы не оставаться дома.       Нет, у него были хорошие родители! Хорошие, правда! И он их любил... наверное. Как умел, как получалось. А вот исполнять сяо в полной мере — не получалось, не давали и не лежала душа, что ли? Или как раз его душа переросла узкие рамки древнего закона? Она ведь тоже не оставалась неизменным камнем в толще породы, душа менялась, наращивала слои восприятия, что-то отбрасывала, как отжившую свое шелуху, что-то принимала, как новое и нужное. Сяо, с которым он прожил двести пятнадцать лет, за последующие пятнадцать уже нельзя было в полной мере назвать именно «сяо». Теперь это было просто принятие своих родителей такими, какими они были, уважение к ним за все, что они дали ему и достигли в своем личностном росте. Но теперь Хуайсан не мог, да и не должен был воспринимать их жизнь как единственный ориентир и пример для подражания. Потому что — ну, если судить по чести, — у него было очень много действительно достойных примеров вокруг. И современные законы не обязывали его подчиняться решениям родителей во всех сферах жизни и всю их жизнь. В восемнадцать он мог спокойно уйти из дома и начать полностью самостоятельную жизнь, никак не опираясь на родителей и не подчиняясь их требованиям. Это было ново для него, да, немного странно, но он намеревался так и поступить.       Братство могло предоставить ему комнату в общежитии или даже отдельную квартирку-студию, типа той, где обитали Рой и Шон. Хуайсан около года назад наконец получил подтверждение своим догадкам о том, что они в самом деле партнеры на пути совершенствования. Хотя сейчас так никто и не говорил, он предпочитал называть разные типы отношений по-разному. Его дагэ и эргэ были действительно не просто любовниками, а спутниками в совершенствовании, с высоким уровнем единения как в ци, так и в цзин. Вплоть до того, что у них была практически идеальная совместимость крови, так что если вляпывался один, то второй мог в прямом смысле слова удержать его своей кровью на этой стороне.       Хуайсан не завидовал — у него было еще круче там, в прошлом! — и завидовал одновременно — до момента, когда он будет волен отправиться в Китай и найти своего демонюку, нужно было набраться терпения и пережить как-то еще три года. А потом, к слову, пережить недовольство родителей, которые, конечно же, всеми силами будут отговаривать его от визита на родину предков.       Но сяо больше не было властно над ним. Он был волен делать то, что считал нужным.