Butterfly & Chameleon

Дофига примечаний автора: - в связи с тематикой некоторых частей работы, в тексте могут встречаться описания медицинских процедур, методов лечения и снятия симптомов, а также система мер в определенных ситуациях. Так вот. ЭТА ИНФОРМАЦИЯ НЕСЁТ ЗДЕСЬ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ХАРАКТЕР! Помните, что нельзя заниматься самолечением! Некоторые части могут быть очень похожи на алгоритм действий для снятия симптомов, которые вы вдруг заметили у себя, но, пожалуйста, не используйте эту информацию для самопомощи! Не бойтесь обратиться к врачу с тем, что вас беспокоит! (Я сильно утрирую, но лучше вовремя включить в себе параноика, верно? В любом случае, ребята, оставайтесь здоровы и не мучайте себя, если вам кажется, что с организмом что-то происходит. Своевременное начало лечения это уже где-то половина пройденного пути к здоровью и благополучию. Не болейте!) - я владею испанским и французским (/вздыхает/ как и английским по большей части) на уровне гугл-переводчика. Буду только рада, если меня поправят - я грешу огромным разнообразием пунктуационных и грамматических ошибок, поэтому не стесняйтесь указывать даже на самые незначительные из них. Ребята, которые это делают, вы - солнышки. Также, “из” и “их” моя личная головная боль, я постоянно опечатываюсь и буквально не вижу это в тексте, так что, если видите даже одну такую опечатку – смело сообщайте - если вы считаете, что я умею делать главы одинаковыми по размеру, то вынуждена разочаровать (себя) - возраст всех персонажей здесь такой же, как в каноне за исключением того, что между Камило, Мирабель и Антонио разница шесть лет, а не пять. В этом был какой-то логический смысл, когда я начинала разрабатывать сюжет этого фика, но, как всегда, я это не записала и напрочь забыла, а исправлять было поздно

Глава 1. Butterfly and Chameleon

Удар, ровно секунда паузы, четыре удара и после двух секунд последний. Мальчик методично выстукивал эту комбинацию ногтем на холодном металле стены. Словно в трансе, его разум, мысли, ощущения были полностью поглощены звуком, позволяющим ему успокоить самого себя хоть на мгновение и не обращать внимание на то, что его окружало. На его хрупкие плечи, костлявую спину и макушку с растрепанными кудрявыми волосами со всех сторон давил сырой холодный полумрак. Подавляя в себе желание раскашляться от противной влаги, Камило продолжал стучать ногтем по стене. Темнота не пугала его. На самом деле, это было бы последним, чего он боялся сейчас, сидя в камере, крошечной коробке из бездушного металла с бездушными людьми по ту сторону запертой на несколько замков двери. Где-то далеко, за преградой его личной клетки, послышался шорох. В полной тишине этот звук был едва уловимым, он больше походил на плод воображения, чем на то, что происходило на самом деле, но Камило всё же подорвался с места. И тут же пожалел об этом. Ноги, затекшие и слабые, подкосились, голова закружилась так сильно, что помимо тошноты у своего горла юноша побоялся заполучить удар по виску о край кровати. Вцепившись ногтями в матрас, Камило медленно опустился на колени и сжал кулаки. Он ненавидел это ощущение абсолютной беспомощности. Руки резко разжались. Несмотря на темноту, юноша прекрасно видел, что натворил, пока боролся с собственным организмом. На ткани одеяла — сбившегося в кучу внутри пододеяльника куска дешевого синтепона — были прекрасно заметны дыры, что он проделал своими ногтями. Надзирателям не понравится это. У него опять будут проблемы, если они заметят. Впрочем, он не сомневался, они уже видели всё это через глазки маленьких камер, что круглосуточно, подобно коршунам, смотрели на мальчика. Опустившись на колени, Камило медленно притянул к себе руки. Он не помнил момента, когда начал меняться. Знал лишь, что за столько времени привыкнуть к своему новому облику ему так и не удалось. В освещённых мертвенно-белым светом кабинетах врачей мальчик всегда старался избегать зеркал и других подобных им поверхностей, но даже это не уберегло его от ненависти к каждой чужеродной частичке своего внешнего вида. А кого-то то, как он хмурится, скалит зубы и шипит собственному отражению даже забавляло. Им нравилось наблюдать за ним. За тем, как он осознавал, что с каждым днём всё меньше и меньше становился похожим на человека. Как неверяще рассматривал суженными, словно кошачьими, зрачками и царапал длинными заостренными ногтями чешуйки на скулах, словно отодрав их, увидит свою нормальную смуглую кожу. А ещё им нравилось смотреть, как парень понимает, что на этом никто не остановится. Камило почти привык к недовольным, озлобленным и невыносимо ненавидящим крикам этих людей. Они хотели волшебства, чуда, открытия, когда ожидали, что он вдруг начнёт сливаться со стенами и видеть на триста шестьдесят градусов вокруг себя, а взамен получили лишь провал и остаточный эффект от непостижимо безумных генетических экспериментов. Постепенно, клеточка за клеточкой, кожа мальчика менялась. От ступней до бедер, от ладоней до локтей, от ключиц до скул она покрылась зеленовато-коричневой чешуей и с каждым разом, с каждым новым циклом бесконечных, болезненных и ненавистных экспериментов она лишь разрасталась. Сколько бы юноша не умолял прекратить, оставить его в покое, пока в нем осталась хоть частичка себя прежнего, он получал в ответ только насмешки и боль. Жаль, что эти люди обладали бараньим упорством вместо здравомыслия. Иногда, абсолютно случайно, места, покрытые чешуей на его теле, всё же меняли цвет. Такие моменты вызывали тошнотворное ликование у его пленителей. Вот только радость их быстро сменялась гневом. Ведь, сколько бы мальчик не пытался, самостоятельно использовать эту силу, понять, как это работает, у него не выходило. А давление и страх лишь сбивали его с толку. Всё это лишь сильнее подпитывало ненависть Камило к своему новому облику. Когда-то, достаточно давно настолько, чтобы успеть позабыть, он сопротивлялся этому. Отшвыривал их руки, которые искали на нём неповрежденное место для укола, срывал тогда ещё не такие тугие ремни и кусал чужие сухожилия практически до крови, но что мог сделать худой подросток против нескольких взрослых? Через боль, унижения и насмешки ему объяснили, как нужно себя вести. Через угрозы и смертельный страх показали, что ему стоит слушаться, если он не хочет остаться в этом месте по-настоящему один. Они давили. Гнули. Ломали. И в конце концов практически добились своего. Когда голова перестала вертеть картинку перед его глазами подобно цирковому колесу, Камило медленно отполз к двери и прислонился плечом к косяку — единственному месту, где через крошечную щелку он мог видеть и слышать коридор. Юноша замер, улавливая всё, что там происходит. Пробежала крыса. Санитар провёз за собой старое ведро с грязной водой, жалобно скрипевшее истёртыми колёсиками. Кто-то вдалеке кашлянул и рассмеялся. Звук, который он всё так жаждал уловить, никак не появлялся, и даже зная, что прямо сейчас наблюдающие за ним через камеры люди недовольны его поведением, Камило решил, что не сдвинется с этого места, пока не услышит. Он едва не провалился в болезненную дрему, прежде чем его слуха коснулись голоса, тянущиеся с конца коридора. Дыхание стало поверхностным, парень закусил губу и прильнул ухом к узенькой щели между дверью и косяком, но даже так не мог понять о чем говорили охранники. Однако не их бестолкового трёпа Камило дожидался здесь столько времени. Дверь, находящаяся практически напротив комнаты парня, открылась. Мальчику казалось, что ещё немного и он проломит щель своей головой, настолько сильно он вжался в неё ухом. Голоса всё не прекращали говорить, но за их болтовнёй, шагами и скрипом резиновых подошв по гладкому полу Камило расслышал резкий и очень тихий вздох. Знакомый вздох. Кулаки парня сами собой сжались, оставляя на ладонях царапины. Эти идиоты опять грубо швырнули её на койку, будто бы она не была живым человеком. Хотя для них они уже давно перестали быть людьми. Громкий хлопок двери и щелчок замка вернули парня в реальность. Голоса отдалились и стихли совсем, коридор вновь утонул в тишине, но вместо того, чтобы дать покой, она впивалась страхом в сердце мальчика. Он полностью обернулся к собственной двери и несколько раз постучал по её поверхности, не переставая считать. Шесть. Семь. Восемь. Собственный пульс колотился в ушах, практически заглушая звенящую тишину. Казалось, ещё чуть-чуть и она начнёт издевательски смеяться над побледневшим мальчиком. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. Ну же, Мирабель, почему ты всё ещё молчишь? Они же давно ушли, и ты не могла не слышать стук, да? Тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять. Ты ведь там? Не могло показаться, им незачем просто так заходить и выходить из этой комнаты, кроме как вернуть тебя в неё? В этом же нет никакого смысла, верно? Верно? Семьдесят один, семьдесят шесть, восемь… Ты же могла просто случайно забыть о нашем уговоре, так? И сигнала нет только лишь поэтому, не по какой-то… другой причине? Сто сорок пять, сто сорок шесть… Сто восемьдесят… Двести… Дыхание из поверхностного уже давно стало тяжёлым и шумным. Конденсат от его выдохов оседал на поверхности косяка, пока мальчишка не потерялся в собственном подсчёте времени и не ударил когтями по металлу, оставляя неглубокие борозды. С ней что-то не так. С ней что-то не так. С ней что-то не так. Прибежавшие в его камеру на шум охранники едва смогли удержать Камило от попытки броситься через коридор к чужой двери. Он кричал. Ему не нужно многого, лишь убедиться, что сестра сейчас не умирает, черт возьми, за глухой стеной со смехотворно огромным замком. Почему, почему они не слушали? Почему никто не пытался сходить к ней, почему он слышал только громкое ворчание и чувствовал лишь попытки заткнуть его рот, чтобы он перестал так отчаянно выкрикивать её имя? Он брыкался, слабо и безрезультатно, но это всё, на что он способен, пока его насильно тащили к кровати. Кто-то обрушил пощёчину на его искаженное страхом лицо, что ненадолго приглушило его мольбы. Вместо крика из горла очень скоро начал вырываться лишь хрип. Наплевав на это, Камило продолжал попытки дозваться сестру, пока мельтешащие вокруг него руки больно придавливали его к тонкому матрасу и заканчивали привязывать к кровати. Момент, когда они все разом ушли, оставив его одного, мальчик пропустил. От голоса остался только жалкий шепот и этим шепотом Камило изо всех сил, по осколку, собирал имя единственного родного человека, что был у него в этом месте. Бессильные слёзы крупными градинами стекали по вискам и впитывались в жёсткую неудобную подушку под его головой. Он не заметил когда начал плакать. Его грудь, перетянутая ремнём сверх необходимого, болела от частых отрывистых вдохов, он задыхался от паники, на руках и плечах до сих пор ощущались грубые прикосновения, но всё разом, одним мгновением перестало иметь значение. По коридору пронёсся едва уловимый стук. Удар, ровно секунда паузы, четыре удара и после двух секунд последний. Для всех, кто окружал подростков, это было не более, чем бессмысленной вереницей, сплетенной из стука и тишины. Для Камило это было знаком, условным сигналом, что его сестра по ту сторону дверей по крайней мере жива. Мирабель повторила этот шифр ещё два или три раза, пока Камило смог развернуть горящее от тугой привязи запястье и простучать ногтём по краю кровати такую же комбинацию в ответ. Я тоже в порядке. Со мной всё хорошо. Мирабель перестала стучать. Она услышала. По вискам пробежала ещё пара слезинок, после чего парень окончательно затих. Смертельная усталость мгновенно, как обычно после нервного срыва, дала о себе знать и навалилась на его тело, позволяя провалиться в сон без сновидений. Закрыв глаза, Камило выдохнул, постаравшись из почти неслышной какофонии шумового фона выловить звук, идущий от окна в конце коридора. По толстому стеклу барабанил дождь. Юноша всхлипнул. — Не плачь, mami. Последняя слезинка впиталась в подушку, когда парень уже полностью утонул в своём болезненном и бесполезном сне.

***

Балансируя в полной тишине несколько минут, Мирабель медленно протянула руку и приподняла очки тыльной стороной ладони, вытирая слезинки у глаз. В груди до сих пор бешено колотилось сердце. Она не хотела подводить брата. И с содроганием слушала каждую его отчаянную попытку позвать её, пока пыталась подняться на ноги, побороть удушающую слабость от лекарств, что ей вводили, и дать кузену понять, что с ней всё в порядке. Она смертельно скучала по Камило. Сколько они уже не видели друг друга? Два месяца? Семь? Год? Кроме его редкого шепота через пустой коридор, за что их всё жестче и жестче наказывали, и шифра из постукиваний, который они принесли за собой с самого далекого детства, она практически ничего и не получала от Камило в качестве весточки. Так странно было осознавать при этом, что их камеры находятся буквально в нескольких футах друг от друга. Иногда, очень-очень редко, она видела его силуэт, под конвоем из фигур в белых халатах бредущий где-то вдали, пока её собственная охрана уводила её в противоположном направлении. Это были хорошие дни. Она старалась запоминать эти моменты, ведь они дарили возможность собственными глазами убедиться в целостности её кузена. Ложное ощущение. Порой ей казалось: увидь он её сейчас, не узнал бы. Мирабель с трудом поднялась с пола и успела сделать лишь два шага, на третьем пошатнувшись и едва успев поймать себя руками и предотвратить удар головой о раковину. Тошнота отступила не сразу, но стоило девушке поднять глаза к забрызганному зеркалу, в животе снова что-то свернулось. В отражении за стёклами очков маячила фигура, образ которой вызывал у Мадригаль желание со всей силы ударить кулаком по бесполезному здесь предмету интерьера. Из-под ворота больничной рубашки, размера на три больше, чем ей нужна была, выглядывали пятна. Ненавистные следы, рассыпанные по плечам, уходящие на спину и бедра, оставшиеся на её теле как доказательство, что она больше не обычный человек. Что она вообще не человек. Кулак сам собой сжался и замер в воздухе. Тяжело дыша, Мирабель стиснула пальцы на краю раковины и медленно опустила руку, отрешенно потянувшись к зубной щетке. Одна из привычек, которую она боялась потерять, находясь в этом месте. Так или иначе, даже такие простые действия по уходу за собой были тусклым напоминанием о доме. О родителях. О семье. Вновь нехотя подняв взгляд к зеркалу, девушка тряхнула головой. Кудри подчинились этому движению, упав на лицо жестковатой завесой. Ухаживать за ними было сложно, но Мирабель всегда старалась сохранить лишний кусочек мыла или потратить время перед сном, чтобы расчесать узелки, пусть некоторые уже невозможно было распутать. Она тронула кончики пальцами. Мирабель знала, что у Камило сейчас примерно такая же длина волос. Их стригли всегда одновременно, практически под ноль, когда шевелюра начинала мешать врачам. Иногда, в особенно тяжелые периоды, когда это происходило, девушка разрешала себе то, что давно стало непозволительной роскошью для них с братом — ревела до самого утра, давилась горькими слезами, уткнувшись в подушку, пока не наступал новый серый день, который ей предстояло пережить. Одна из камер на стене угрожающе пискнула. Мирабель отвернулась от своего отражения и послушно побрела к жесткой койке, садясь на край и вжимая голову в плечи, поморщившись. По лопаткам прошёлся неприятный зуд, а потом что-то вызвало лёгкий ветерок, пробежавшийся по её оголенной спине. Когда эти штуки были меньше, у неё определенно лучше получилось контролировать их случайные движения. И определенно не было чувства что вот-вот гравитация сработает как надо, и нелепо огромные крылья бабочки отвалятся, наконец, от её спины под собственным весом. Услышав второй предупредительный писк, Мирабель медленно легла на койку, ещё около минуты пытаясь найти удобное положение для своих старых новых конечностей. Крылья шуршали по простыне, пока она разбиралась с одеялом, и наконец обмякли, как и её руки, почувствовавшие накатывающую слабость из-за лекартва. Голову заполнил гул тишины. В практически пустом, крошечном до немого крика помещении было холодно. Мирабель трясло, но лишь от осознания того, как же больно сейчас её брату. Ему было хуже. Во всех смыслах. Опыты, которые ученые проводили над ней, хотя бы имели тот результат, на который они рассчитывали. Крылья росли, гораздо медленнее, чем хотели эти люди, но ради своих целей они готовы были ждать. В случае с Камило дела обстояли в разы хуже. Изредка за стенами своей камеры Мадригаль слышала крики со стороны его двери. Кажется, несмотря на усилия, эксперименты над ним продолжали иметь ряд неудач. Девушка перестала считать сколько раз боялась заснуть и утром понять, что камера напротив навсегда опустела. Шесть лет. Мирабель была уверена, что сама давным давно бы сбилась со счета, если бы ей услужливо не напоминали каждый раз сколько они с братом провели в этих холодных закрытых стенах. Им было девять? Нет, кажется почти десять лет, когда она последний раз слышала мягкий голос своей матери. Когда дядя и тётя с трепетом помогали Камило держать его новорожденного брата. Когда бабушка чопорно созывала семью на ужин в тёплой уютной гостиной, всегда наполненной ароматами домашней выпечки и искренним добрым смехом. Мадригаль клялась, что будет стараться помнить каждый миг, проведённый со своей семьёй, но, кажется, эти воспоминания — единственное, что осталось у них на двоих с братом от тех счастливых дней, когда у неё за спиной не было этих ненавистных оранжевых крыльев, а его кожа не была частично покрыта холодной зеленоватой чешуёй. Смахнув непрошеную слезинку, девушка плотно прижала к себе колени, как лежала каждую ночь, если ей доводилось засыпать самостоятельно. Кровать с грубой, шероховатой льняной простыней была отодвинута от стены ровно настолько, чтобы они с Камило не могли забиться в угол и хоть на мгновение почувствовать себя защищенными. Мирабель сняла свои очки, подарок отца и драгоценную вещь, что у неё грозились отобрать в случае плохого поведения, осторожно положив на стул рядом со своей кроватью. Так можно было представить, что папа сидит рядом. И как в самом далёком детстве гладит её, Луизу и Изабеллу по волосам, пока мама или tía Пепа читает им сказку на ночь. Сейчас вместо сказки был лишь гул за глухими стенами. А вместо папы — одиноко лежащие посередине стула слегка поцарапанные очки, отражающие несколько красных глазков-камер, круглосуточно наблюдающих за тем, как подрагивают её плечи. Плакать перед сном от осознания собственного бессилия она уже давным давно перестала. Как и верить, что когда-нибудь они с Камило снова увидят свою семью.