по ᴛу сторону веры

                  Она помнит один из жарких крайне дней. Стрелка часов постепенно сменяло свое положение, словно пытаясь сама же от себя сбежать. Кажется что оно само от себя убегает пряча в прошедшем все то былое что было, и что хотелось бы забыть. Как иронично, не так ли? Время словно спасти пытается, но не всегда. Чаще всего оно беспощадно напоминает о ценности тех самых моментов, которые стереть самое же пытается. Саида как никто другой знает о том, что нельзя цепляться за что-то, даже за то, на чем хотелось бы. Ни на людях, на воспоминаниях. Но иногда против себя пойти не может. От них будет только хуже и больнее.       Женщина зубочистку между зубами перекатывает, и тихо под нос себе хмыкает смотря на Зейна, который горячую кружку с чаем в руках держит, и в окно смотрит. Ей было плевать, что в жару пьёт чай. Зубочистка невзначай разламывается, стоит зубам сильно сомкнуться от вопроса парня о том, почему же ее семья так зациклена на образе идеальной женщины. Ухмылка с губ пропадает, показывая лишь равнодушие. — لأنهم يركزون على الأعراف القديمة حول إضفاء الطابع الداخلي على النساء. الأمر بهذه البساطة. (от араб. «Потому что они зациклены на старых нравах об идиализации женщины. Все просто»), —отвечает Дильшат. Режет слух у нее, и под ребрами словно зудеть начинает. — أنت متمرد بطبيعتك ، إنه رائع جدا! (от араб. «Ты по натуре бунтарка, это так круто!»), —громко отвечает сын Османа. Женщина молча игнорирует, так же молча обрабатывает раны того самого мальчугана, который подрался с парнишками. Все же юноша растет у нее на глазах. — يقاتل المتمردون اليسار واليمين، وأحيانا دون هدف. أنا لست واحدا منهم ، أفضل أن أضع شخصا شفهيا في مكانه إذا كان مخطئا حقا. (от араб. «Бунтари воюют направо и налево, иногда без цели. Я — не одна из них, предпочитаю словесно поставить человека на место, если он действительно неправ»), —отвечает Саи. Огонек на кончике зажигалки танцует, когда она тихонько чиркает ей несколько раз и поджигая сигарету затягивается. Голову ведет, а в легких словно кислорода резко начинает не хватать и она закашивается, давится. Они от силы перекинулись парой фраз, делая все молча, словно не имея в себе каких-то сил и смелости продолжить разговор, который кажется лишним.       Зейн, как и отец, привык слушать, привык выполнять четкие приказы и иметь контроль над ситуацией, сейчас же все к чему он привык-этого нет. И это начинает словно давить, сжирая его, а чай заливающися внутрь, хочется заменить, чем покрепче. Хотя, он маловат. — يقول والدي إن لديك نوعا من المرض المحزن. (от араб. «Отец говорит, у тебя какая-то болезнь грустная»), —Зейн косится на нее с сочувствием. — يتم علاجه ، وتطويره في داخلي بسبب حقيقة أنني كنت حزينا جدا بدون أخ ، بدون أمي وأبي ، ولم تدعم الأسرة. (от араб. «Она лечится, развилась у меня из-за того, что мне было очень грустно без брата, без мамы и папы, а семья не поддержала»), —женщина, убирая в сторону бинты с хлоргексидином, смотрит на чужую спину, жевалки только сильнее напрягая. Она знает каждую ссадину, каждый кровавый порез. Она вроде и не медик, а зачастила с обязанностью их.       За ребрами, где должны быть легкие зудит так, что откровенно кожу уже себе разорвать хочется, ногтями сорвать лоскут один за другим, достать до того места, чтобы оно успокоилось. Мол, да хватит меня выдавать! Зейн голову свою на колени Дильшат укладывает, слушает как та тяжело дышит, а затем чувствует, как в его короткие волосы зарываются ладонью, перебирая между пальцами прядки. — ما كان ينبغي لي أن أقول ذلك ، لكنني أعتقد أنه يجب أن تعرف ذلك. دخل أبي في جدال هذا الصباح مع عمه الصارم. تحدثوا عنك وحقيقة أن مكانك ليس معنا ، ولكن مع شخص آخر. (от араб. «Я не должен был это говорить, но считаю, что ты обязана это знать. Папа сегодня утром повздорил с суровым дядей. Они говорили о тебе и о том, что твое место не у нас, а у какого-то другого человека») —وماذا قال والدك؟ (от араб. «И что твой папа сказал?»), —спросила так ненароком она у мальчишки, и поняла, что теперь он чувствует себя дискомфортно. Этаким мелким предателем, но, раз позориться, так до конца. — أن لديك الحق في أن تقرر كل شيء بنفسك ، وإذا كانت مرتاحة هنا ، فلن يطاردك تحت أي ذريعة. لأنك صديقته سعيدة. تشاجر والدي مع ذلك العم ، وإن كان ذلك بدقة ، لكن وجهه تحدث كثيرا عن نفسه. (от араб. «Что ты имееешь право решать все сама, и если тебе здесь комфортно, он не будет прогонять ни под каким предлогом. Потому что ты его подруга. Мой отец поссорился с этим дядей, хотя у того лицо многое говорило за себя»). — Я все еще благодарна тебе, Салим, —чуть кланится неловко Дильшат перед ним. — Ну, да, —закатил глаза Джейсон и прислонился руками к большой очередной двери, на сей раз сделанная и более прочного материала. Из какого — не знает, но оно крайне тяжёлое и сдвинуть одному почти невозможно. — И тебе, Копчик, я не забыла о том, что ты тоже помогал мне очень сильно, —добавляет женщина. — Уж лучше по имени называй, но только не так, —проговорил он, — Потому что это для меня как бельмо на глазу. — Постараюсь, но гарантий не даю, —ее губы растягиваются в милейшей улыбке.       Разглядывая Джейсона вдоль и поперек, она могла зачесть за самоубийство его личности, ведь он совсем другой человек. Она уверена почему-то, что в нем не осталось того странного смеха, что вырывался из груди каждый раз, когда она шутила про гробы, дьяволов и шлюх. У нее возникло странное, почти насильственно неудержимое желание содрать маску, что нацеплена на лицо. И еще совсем чуть-чуть и она обязательно слетит, обнажит настоящую личность Колчека.       Салим замечает на кепке у Джейсона надпись о памяти чего-то. Ему вдруг стало на этот счёт интересно, а потому без всякого подтекста спросил мужчину об этом. Саида, услышав об этом, притаилась с краю и поняла, что это станет не самой лучшей их темой для разговора. Хотя, если честно, ей вдруг стало интересно, какого цвета у него действительно волосы, как они пахнут. — Память о павших. Причина сражаться, —Дильшат слышит это и готова сквозь землю провалиться, потому что, готова поспорить, Джейсон отчётливо помнит, как Саида, точно ножом, провела словесно об этом. Она-то знает о чем идет речь, а потому, как трусиха, молчит, слушает их. — Причина не хуже других, —наперекор режет Осман. — Отличная причина, —стоит на своем, —. Единственная. — Не самое лучшее время говорить об этом, —неловко выдает Дильшат. — А ты знала…? Об обозначении?.. —иракец спокойно интересуется и видит, как та выпрямляется и стыдливо опускает глаза при укоризненном взоре Колчека, — Что ты сделала, Саида? — Ничего, —уверенно помечать морпех, поечом своим загораживая женщину, — Она просто ознакомлена была с тем днем. — Нет, я сказала тогда лишнее, и мне жаль за свои слова, —твердо отмечает солдатка, — Я его ранила словами, поэтому сейчас мне стыдно об этом говорить и об этой теме целиком. — Мы не настроены к вражде, —Салим глядит на Колчека и замечает разочарованный взгляд из-под опущенных ресниц американца. — Значит, вы новости не смотрите. — Парни, хватит…—приподнимает ладони перед ними, — Сейчас не самое лучшее место для политических ссор. — Я не ругаюсь с ним, я ему говорю, что не все такие миролюбивые, как он, —сказал Джейс. Они таким образом все равно разводят спор, в котором Салим рассказывал про одну легенду о мужчине, который возвращался в семью в очень плохом состоянии, но всегда говорил жене о том, что рыба будет. Дальнейший сюжет Дильшат прослушала, потому что поняла, что этим двоим бесполезно что-то доказывать. Нашли блять друг друга. Саида только сильнее стукнулась головой об стену и раздраженно стонет от безысходности. А затем слышит перманентное: — Твои люди решили воевать, Джейсон.       Колчек остро не реагирует, и это удивляет крайне Дильшат — он на секунду засматривается на задумчивое лицо девушки, затем переводит взгляд на Османа и предупреждающе, спокойно говорит: — Думаю, нам пора побыть в тишине. — В ней, как раз, ты и занимаешься самокопанием, —тихонечко вставила свои пять копеек Саида и тут же выпучила свои ясные глазки, когда сбоку на нее обрушилось недовольное ворчание и ленивое щелканье, которое едва ощутимо, на лбу. — Я тебе говорил не лезть в мою голову или жизнь. Я уже жалею, что спас тебя тогда от Джоуи, — сильнее надавливает пальцем, у него внутри снова бушуют эти океаны, снова становится до одурения странно. Она следит тщательно за его реакцией и думает, что он ее точно когда-то закопает здесь. — Вообще-то, это я тебя спасла, а не ты меня, —поправила переводчица, — Без меня — тебя бы уже эти сосущие давно продрушлаковили и валялся там один-одиношенек. Ты меня спас от падения, но не от своего же зараженного товарища. Лавры лишние не закидывай себе. — Дотошная. — А ты упрямый баран, вот и сошлись комплексами. Ты с ебанцой и я — кукарача, видишь, какая мы хорошая команда, —толкает несильно ему локтем. Ему все говорят, что он пиздец как ловко граничит между «чокнутым» и «лучшим лейтенантом». Эти слова хочется затолкнуть обратно в глотки каждому, но вместо этого он каждый раз игнорирует услышанное, — А Салим среди нас адекватный. — Меньше разговора, —и толкать они втроем начали, чтобы хоть как-то сдвинуться с точки назначения.       Позади них располагался, в нескольких метрах, колодец старый. От него пахло тиной, тухловатостью и ароматами прованских…гнилостных тварей, что обитали здесь. И сколько бы женщина ни пыталась компаньонам помочь, сил, кажется, и вовсе не было достаточно. И от этого становилось грустно. — Я устала, —и садится на корточки она. — Ты же ничего не делала, —с ноткой удивления твердил Джейсон. — Возмутительно, я жаловаться твоим буду за то, что не ценишь меня и мои старания, —ахнула и театрально прикрыла рукой лицо, — Я для тебя все делаю, а ты!.. — Закончила? —выразительно выгнул бровь кареглазый. — Ну, блин, —и тут же поднялась, надула губы, — Любишь же ты обламывать. — Я не люблю, когда ты ведёшь себя, как ребёнок. — Правда что-ли? —изобразила шокирующее выражение лица и сымитировала аханье, схватилась за грудь, — Ты разбиваешь мне сердце. — Саида? —задал Салим. — Это сарказм, Салим, —поясняет, — Ну…то есть несерьёзно. Намек на то, что мне до лампочки, что ему там не нравится в моем характере. Я-это я, и меня воспитывать уже поздновато.       Внезапно сбоку мелькнул крошечный свет и сразу же исчез, но тотчас женщина почувствовала сильный запах этаких миазов, от которого голова ходило кругом. Она услышала, как что-то двинулось, потом все смолкло, и только запах стал еще сильнее. Иранка замерла и тут же схватилась рукой за краешек портупеи Джейсона на спине. — С боку, —шепотом говорит морпеху женщина. — Понял, —кивнул головой, — При первой возможности — уходи в сторону. — Да я вообще свалить могу, —она прижалась к двери.       Внезапно послы­шался какой-то звук, нежный и тихий, словно вырывалась из котла тонкая струйка пара. И в то же мгновение Колчек вскочил, развернулся и начал яростно пускать пули в вампира, который подкрался незаметно из колодца. Они как тараканы и это уже начинало действительно раздражать, нежели пугать. Нет, Саида их до усрачки боится, потому что они буквально повсюду. Пока лейтенант морской пехоты сражался, Дильшат пыталась помочь иракцу с дверью. Пожалуй, там что-то двинулось! А значит нельзя останавливаться. Осман только успел заметить выражение ужаса и отвращения на ее мертвенно-бледном лице, как их всех троих переместило в ту комнату, в которую как раз они и ломились. Нет никакой тут магии, это просто монстр психанул и своим телом могучим вышиб к черту дверь. — Агрх… —простонала с болью иранка и заметила возле себя эту щелкающую тварь.       И прорезал такой ужасный крик, какого не слы­шали они никогда в жизни. Этот хриплый крик, в котором смешались страда­ние, страх и ярость, становился все громче и громче. Солдатка нашла возможность в себе подняться на колени, игнорируя боль в затылке. Похолодевшие от ужаса, Салим и Саида глянули друг на друга, пока последний вопль не замер в тишине. Все произошло настолько быстро, что они оба не заметили, как Джейсон мужественно накинулся на врага и запустил множественные ужары нечто острым, засаживая металл в бок. Дильшат вдруг стало как-то неспокойно от спокойствия в груди. Как бы это противоречиво ни звучало. Героизму Колчека приходит конец, когда склизкая, кожаная махина откидывает лапой его ближе к скоплению камней вперемешку с костями. Не зная хорошо это или нет, но надеялась Саида на то, что ее грудь снова начнет жечь и вновь произойдёт нечто неописуемое, но, кажется, раздумий надо оставить в стороне и помочь товарищу.       Монстр навис над Джейсоном до момента, пока по его морде не хлестанули нечто металлическим, более тяжёлым, чем в предыдущие разы. Морда подобия животного раздражающе, пуская недовольный рык, издало звук, пока ему в ответ не поступило утробное рычание откуда-то из души иранки. Стоило только осознать эту оплошность, или же загадочное свойство, как Дильшат вытаращила глаза и прикрыла рот рукой, как будто сказала, в детстве, плохое слово или выдала бабушке секрет о том, что Амин ночью писался в штаны.       «Что это было?!» —подумали, кажется об этом все, а Саида тому не исключение.       Сердце стало колотиться со скоростью мотора автомобиля. Задержав дыхание, она была готова поклясться, что слышала из себя такое же рычание, пока руки сами, не дослушав хозяйку, не продырявили плотную и вязкую кожу чудовищу на лице. Острие арматуры прошло сквозь растянуиых щек, пройдя и вторую. Существо завопило, что было сил, и целиком обернулось к ней. Отчего-то ей казалось, что оно все же могло как-то построить образ жертвы, и как только оно дернулось в сторону от ее атаки, рев раздался совсем рядом у личика женщины. Видит перед собой разинутую пасть, от которой веяло баговониями фекалий или же как будто туда кошки нассали. Ощущения не из приятных. Дильшат совсем видимо страх свой с морфином смешала, иначе как можно было объяснить то, что она не тронулась с места, а только пялилась на врага, который скалился, орал, но ничего сделать не мог. Как будто что-то ограничивало их между собой. — Какого-…?! —успел только Джейсон издать, как монстр напару с ней обернулись, а оно тут же вскочило и плюхнулось вновь на него, кажется, не интересуясь тем, устраивает его или нет. — Нет! —вытягивает руку не раздумывая и замечает, как Салим в двух прыжках оказывается за спиной крылатого упыря и вонзает ему в тело наконечник своего орудия добытого.       Саида чувствовала, как ноги уносило в разные стороны, а картинка начинала мутнеть. Голова раскалывалась. В ушах застревает дуновение ветра, среди которого она слышала тихий шепот. Он произносил что-то непонятное, что-то такое знакомое, отчего кровь в венах стыла. Но сил не оставалось, а потому ее тело начинало обмякать и падать на бок. Дильшат с грохотом падает на землю, заглушенно чувствуя тупую боль от падения.       Ей знаком этот запах. Запах молотого кофе и свежеиспеченных булочек, которые она хотела бы вновь попробовать. Вместо того ветерка теперь на репите шипение радиоволное, как будто связь разорвали и оставили ее одну с этим раздрадающим, пугающим звуком. Почему-то она думала, когда падаешь в обморок, то все должно быть темным, окутанное чернотой. Но у нее почему-то так светло, может, это лишь блики от света? Не знает. Дильшат видит размытый образ человека и слышит то, как нежно бренчат бубенчики и кто-то нежно, небрежно напевает себе неизведанную мелодию.       «Кто…ты?»—мысленно задаётся вопросом и видит уже более четкий образ. Женщина. Красивая женщина, лицо которое она не видит, но ее образ уже о многом говорил. Эта сильная женщина в чистокровном мире сродни чуду. Ей кажется, что она никогда не подчинится, никогда не пойдёт за кем-то не по своей воле. Как будто знает себе цену и никому не позволит втоптать её в грязь или выставить в дурном свете.       «Ты знаешь, кто я» —и голос знакомый. Словно она слышала его в утробе матери, словно слышала очень-очень давно, но память как будто оборвала пункт о том, чей голос эио.       «Не знаю» —поворачивается на спину и чувствует, как дышать становится легче. Женщина нависает над ней и с детским любопытством рассматривает ее. Перед ней женщина-воин. Она была изящная, красивая, элегантна и амбициозна. Хохочет так аккуратно, осторожно и садится перед ней на корточки, проводит белоснежной рукой по ее животу. Молчит, и слова больше не проронила, только расматривает, — «Может, скажешь что-нибудь? Убери от меня руки, я знаю, что я красивая, но пожалуйста, не в моей голове»       «Если ты понимаешь, что это все в твоей голове, то это хорошо» —довольно отвечает женщина, —«Ты, кажется, хотела бы знать ответы на происходящее?»       «Дай угадаю…?» —ухмыльнулась иранка, —«Ты расскажешь мне какую-то хрень за какую-то плату или за что-то, чтобы я сделала для тебя. Или начнешь болтать загадками. Это все очень интересно, но там у меня проблема, а я, кажется, в обморок упала» «Любопытно, а ты разумное дитя!» —комментирует, —«Но моя просьба скромна и, к сожалению, свойственна только такому подобному смертному, как тебе» «Ближе к делу, не люблю, когда вокруг да около ходят. Что ты хочешь от меня? И как тебя зовут?» «Ты сама скоро узнаешь, мне лишь нужно, чтобы ты исполнила предназначенное» «У тебя аллергия на внятные просьбы? Ближе к сути и без загадок, пожалуйста» —скрестила капризно Саида руки на груди. «Там, где ты находишься — образ преисподней. Чтобы понять тебе мою просьбу ты должна выслушать мою историю и поверить»—спокойно взмолвила женщина и аккуратно поднялась. Благородство — черта, не вырастающая с годами, благородство присуще с рождения, оно либо есть, либо напрочь отсутствует. «Что-то многовато условий, это точно не принуждение?» —нагло улыбается темноволосая, замечая сведенные брови у собеседницы. Они у нее такие бледные, едва их видно, —«Ладно, я слушаю» «Однажды я спустилась в нижний мир, ныне преисподняя, и потребовала, чтобы привратник открыл мне ворота. Иначе, в противном случае я поклялась разломать дверь и поднять мертвых. Моя сетрица, Эрешкигаль, не совсем была рада моему появлению. Она впадает в ярость, но затем велела своим подданным впустить меня и поступить согласно древним законам. Страж провел меня через семь врат подземного мира. И, так вышло, что в каждых воротах мне необходимо было снимать с себя какое-нибудь украшение или одежду. Я предстала перед сестрой лишь с одним амулетом, и целиком безоружная, но случилось то, чего я вовсе не ждала от родни: она приказала Намтару закрыть меня во дворце и наслать на меня 60 болезней»       Слушая внимательно женщину, Дильшат медленно отодвигалась от нее, больше вылупляя свои ясные глаза. Все это со стороны проходило на рассказ сумасшедшего или кого-то укуренного. К сожалению, на оба варианта собеседница не тянет, так стоило ли воспринять за правду это? «Погоди, погоди, ты в порядке? Это выглядит как какая-то легенда или поверие о богине» —неловко рассмеялась Саида, щелкая пальцами, —«Давай мы успокоимся, как в следующий я там отключусь мы поговорим нормально… Хотя… Я чувствую, что уже сошла с ума» «Я-и есть богиня, Саида» —поднимается во весь рост женщина и смотрит на нее сверху вниз, —«С моим уходом жизнь на земле замерла, все живое перестало размножаться. В мире был хаос, а люди стали преклоняться передо мной. Люди запамятовали о том, кто им всегда мил был. Однажды евнуха Аснамира отправляют с посланием в царство мертвых. Эрешкигаль разъярилась, увидев Аснамира, но отказать ему почему-то не смогла. Не знаю, что у нее тогда в голове творилось» «Послушал бы тебя Джейсон, он с катушки бы слетел первым рейсом» «Ты не веришь мне?» «Учесть то, что мне какая-то богиня в голове рассказывает свой поход в преисподнюю, то ну…знаешь…я вроде ещё соображаю и понимаю, что либо я сильно ударилась, либо померла, либо у меня галлюцинации»—поднялась на ноги Саида, —«Ты извини, но все это мне напоминает похождение Иштар в Ад. Не удивлюсь, если ты ей и представишься, вот это я экстрасенс буду» —усмехается и чувствует на себе пару внимательных, воинственных глаз, из-за чего смех исчезает, а вместо него приходит осознание, —«Да ну, не, шутишь что-ли?»       Женщина скрестила руки на груди, пряча свою открытую грудь по локонами длинных волос и локтей. От нее пахло терпеть ветром и свободой, желанием и уверенностью. Один ее взор заставил иранку почувствовать что-то в грули резко бьющееся. «Ты действительно Иштар?» —переспрашивает Дильшат. «Все же твоя гениальность граничит с глупыми, человеческими вопросами» —вздыхает богиня, —«Мне нет смысла представляться, если ты сама уже об этом догадалась. Моя история закончилась тем, что верховный бог Эйе помогает мне освободиться. К сожалению, вернуться просто так я больше не могла, а потому мне пришлось оставить в царстве мёртвых своего возлюбленного Думузи, к которому я так мечтаю вернуть жизнь» «Может…все-таки я с ума сошла, м?» —виновато улыбается смертная. «Сомневаюсь» —голос Бого-матери обволакивает, а крошечные искры выглядывают из-за ног ее. Иштар старается одарить каждого из них улыбкой, той самой, что могла очаровать и передать невыразимую грусть прощания. Они — ещё совсем юные, но то не умоляло манер крохотных наследников знатного имени. «А я в этой авантюре каким боком?» —спрашивает, —«Можно я не буду в этом участвовать, я и так по самой жопе нахожусь, а тут ещё ты. Не сочти за грубость, я действительно люблю древнюю аккадскую мифологию, но это переходит все границы» «Благодаря мне ты ещё жива, девчонка» —командным тоном призвалась богиня и взмахнула своими локонами. Она ткнула пальцем на ее амулет и произнесла: —«Этот амулет я даровала своему возлюбленному, оставив частицу себя в нем, перед тем как уйти из преисподней. Один из моих человеческих созданий, спустя миллионы лет нашёл его и теперь, судя по всему, идет методично по твоему роду» «О, не надо делать из меня центральную героиню пиздеца, Иштар, хорошо?» —помотала головой иранка, —«Я не горела желанием получать от тебя там какую-то силу, я жила своей спокойной жизнью и, ей богу, не догадывалась о твоем существовании. Так что давай, чапай ножками обратно, я лучше помру как человек, чем буду ошиваться как те гребанные твари» «Эти твари-частично потомки созданий моей сестры»—темные локоны, казалось, ее единственная роскошь, которая тянулась из её рода, которая через много лет будет доказательством того, что никогда полностью не принадлежала своему дому, что принесла в мир вуаль лаконичности и простора, что передала своим любимым детям те благородные черты собственного дома, что остался у неё в сердце, —«Они испытывают к тебе больший гнев, чем к тем смертным с тобой» «Я заметила, я для них, как говно для мух»—критично отметила иранка и фыркнула, —«Видимо, это все действительно серьёзно. Ну и? От меня тебе что надо было? Ну, ношу я амулет твоего парня, ну спасала ты мне жизнь от этих монстров?» «Уничтожь их и одного из подчинённых моей сестры. Он вселился в одного мёртвого человека и славится тем, что он помог вашему царю пробудить древнее, по вашему, зло. Каков сейчас год?» «Мать, 2003 год, долго спала, да? Завидую тебе»—тихий шепот и тёплые, такие непривычные и против всех их устоев объятия матери. Саида заметила большое удивление со стороны Иштар и заулюкала, —«Ну, ты конечно, долго спать…и как мне убивать раба твоей сестры, что руководит этими хероборами?» «Необходимо найти мой меч» «Ой, не…все, хорош, мать, мне б тут просто выжить, а тут ещё меч какой-то искать» —проговорила. Но та хватает солдатку за запястье и та чувствует, как ее ладонь яростно прижигается к коже. Стоило богине убрать ладонь, как на месте хватки горющим показался круглым венком, с вплетенной в него лентой, образующей два конца и шестилучевой звезды в центре. Саида дергает руку и восклицает: —«Это что?! Метка какая-то? Ты меня своей сучкой что-ли решила сделать? Иди к черту» «Сколько грубых слов вылетает со скоростью света из твоих уст, дитя. Однажды они тебя погубят, если вовремя не остановишься»—и указала на изображение, —«Это мой знак, означающий ясное небо. Поможет пробудить меч» «Я не соглашалась на твои условия, а ты уже решила все за меня. На кой черт весь этот спектакль было устраивать, если по итогу ты принуждаешь меня быть каким-то истребителем нечисти и приказываешь насолить твоей сестре? Даже для меня это уже абсурдом пахнет, а про других я вообще молчу»       Иштар впервые видит столь наглую смертную, из-за которой появляется только одна здравая мысль, и то связанная с тем, чтобы ее прикончить. Будь она кем угодно, но на лице у богини все написано и это застала иранка и уже победно вскидывает голову вверх, чувствуя себя в своей лодке, которой теперь сама руководит. Саида прежде всего женщина и далеко непросто красивая. Не хочет, чтобы люди смотрели на нее и думали, какая она красивая. Как раз-таки хочет, чтобы они чувствовали себя неуверенно и беспокойно, чтобы они почувствовали, как холодок ползет по их спине, как будто они смотрят на древнее зло. Хочет, чтобы каждый инстинкт кричал им, чтобы они спасались бегством. «Вредная девчонка» —хмыкает богиня. «Ну, смени абонента, если не устраивает. Поспи ещё пару тысяч лет, пока передастся амулет ещё одной женщине, может, повезет тебе»—у нее руки всегда ледяные, словно льдышки, словно кровь по векам не перегоняется до кончиков пальцев. Иштар это подмечает не сразу, по началу думая, что все это случайности, —«Ну, либо твой амулет будут по кругу пускать эти твари, как и собственно твою божественную натуру. Думаешь, я не вспомнила, почему большинство шлюх преклоняются тебе?» «Маленькая нахалка. Я хоть и богиня плодородия и плотской любви, но я также богиня войны. Во мне и женское начало, и мужское» «Ага, только из покон веков у тебя культ был самый отбитый из всех. В процессе обряда люди часто стремились доставить себе физические страдания. Так это ладно, но появились особые жрицы, которые во имя совершения ритуала прилюдно лишали девственности девушек. Ты хоть понимаешь, что это вообще? Нельзя было что-то менее экзотическое придумать или это не в твоем стиле?»—проворчала смертная, —«Аллах помилуй, сколько я уже так торчу и беседую с тобой? Хватит мне промывать мозги своим священием» «Саида, послушай меня» —богиня руками чужую голову обхватывает, фиксирует, чтобы тот ни на миллиметр от нее не дернутся, и прям в глаза заглядывает. Видя как чужой зрачок от одного предмета к другому бегает, не имея смелости в глаза в напротив заглянуть. Иштар знает в чем дело, и поэтому отпускает брезгливо, —«Я хочу помочь» «Альтруизм сейчас не в моде, солнышко» —недоверчиво скрестила руки на груди человек.       Только сейчас Дильшат поняла, что понимает очень сильно Джейсона и его недоверие. Возможно, стоило просто побывать в его шкуре сейчас. Аккадская богиня поняла, что жизнь с Саидой, это словно на пороховой бочке, никогда не знаешь когда рванет, страшнее только то, что от этого самого взрыва, эта самая и сама разорваться может. «Хорошо» —вздыхает, —«Я хочу, чтобы мой образ, что создали люди, был опровергнут. И, признаюсь, культы, посвященные мне переходят грань. Языческие культы всевозможными способами пытались меня очернить и, надо признать, это успешно удалось. Таким образом, превратилась в коварную искусительницу, не ведающую о справедливости, моральных принципах и чести. Хотя это вовсе не так. Поэтому я помогу тебе, а ты помоги мне»       Она подскакивает внезапно, распахивает свои глаза как можно скорее и шумно вдохнула воздух. Громкая ругань оказывается бесполезной настолько, насколько же и контроль коим пыталась окутать. Дильшат хотела подняться, но тут же ударяется об чей-то затылок и слышит: — Блять, да хорош в конвульсиях биться, свои. — Джейсон? —моргает глазами и неуверенно присматривается к его бритому затылку и знакомой кепке, — Сколько я в отключке?.. — Минут тридцать, мы пытались тебя в сознание привести, —ответил Салим, что шел позади них. И только сейчас Дильшат сообразила своей головой, что морпех несет ее на спине, а Осман зажигалкой путь освещает, — Сначала мы подумали, что ты мертва, но-… — Но только я пульс нащупал, —хмыкнул мужчина в кепке, — Живучая, я уже говорил об этом. Ты что-то шептала, я так и не понял что, но перед тем как ты грохнулась так громко, я слышал, как рычала на эту тварь. Ну, как оно. Почти. Что это было? — Боюсь, если я расскажу, вы оба сочтёте меня за сумасшедшую, —произнесла она и, когда они прошли аккуратно через пещеру с металлическими прутьями, то зашли в светлое помещение, отчего-то чувствущее большую безопасность, — Вы в шоке будете. — Ты уже ничем не удивишь, давай, слезай, —Джейсон осторожно опустил ее на ноги, — Ну, рассказывай, что там у тебя случилось.       Она садится на ближайшую скамью, которая располагалась, как предположил Салим, в лазарете. Уверенности в нем не занимать, так она чем хуже? Саида решила попытать удачу и все же решилась рассказать обобщенно о том, как в ее голове появилась Иштар со своими историями, просьбами. И все это с каждым предложением становилось нелепее, странее и как-то пугающе. Однако оба мужчины внимательно слушали и молчали, даже не перебивали. Иранка готова сквозь землю провалиться лишь бы не слышать все это, но в груди снова начинает гореть, а теперь присоединилось запястье. Вот говорила же часто бабушка: «не было печали — купила баба порося», вот и с ней так. На дурную голову нашла себе проблем, как будто ей своих мало. Как только история подходила к концу, Дильшат заметила, как Джейсон с большими глазами медленно переглянулся с Салимом, резко развернулся и куда-то пошел. — Ну нахер, —говорит. — Я знала, что ты не поверишь, поэтому и не хотела говорить, —обречённо опускает руки и смотрит на Османа, — Ты тоже не веришь, да? — Вообще-то…верю, немного, но верю, —Салим осторожно берет ее руку и показывает на татуировку, — У тебя этого не было. С тобой действительно творится что-то мистическое. — Ага, может, ты ещё колдовать умеешь? Может, ведьма ты? —предположил и горько усмехнулся Джейсон. «Придурок» —отворачивается иранка, ноги еа скамью умещает и поджимает колени к себе. Осман кладёт руку на плечо ей, а та в ответ: — Мне нужно побыть одной, прости. — Чтобы ни было и не происходило в твоей голове — знай, что я всегда на твоей стороне, Саида Дильшат, —понимающе кивнул иракец и похлопал по лопатке несильно, бережно.       Она вытягивает губы в тонкую линию паршивой улыбки и методично кивает головой. Мысли в голове чертовски шумные. Женщина сменила позу, села нормально, но на сей раз распластав бедра в разные стороны. Сжимает собственную ладонь в нетерпении.       Ей становится слишком душно, поэтому расстегивает ремешок портупее режущий кожу даже сквозь водолазку. Запрокидывает голову назад, анализируя, какой выход из ситуации предпринять. Она смотрит в одну точку и задумчиво перебирает свои пальцы. Чувствует на подушечках холод и, такое ощущение складывается, что кровь у нее не поступает туда. — Хватит обижаться, как в детском садике, —мужчина цокает языком и не собирается торопиться.       Он закидывает ногу на ногу и продолжает разговор с женщиной, пока та представляет, как выпускает из него морально кишки. И не сводит глаз, говорит с особым напором и давит собственным взглядом: между ними сверкает молния.       У него в душе демоны коготками скребутся, ведь сдерживаться слишком сложно. Внутри свой собственный личный ад живет, ведь видеть, как она молча лыбу давит становится до кровавой ярости неприятно. Мужчина отлично знает, что иракская сучка прямо сейчас разводит его на эмоции. Сука. Как же его это бесит. И ведь ведется. Просто позволяет себе поверить, злится, мысленно убивает, складывает трупы в катафалки и отвозит их на границу с Ирака. — Хватит вести себя как мудак, —подобные выходки сводили его с ума до тех пор, пока ему не удалось схватить ее за запястье.       Та язвительно хохочет, стоит на месте и не поворачивается. Кулаки до побеления костяшек сжимаются. Морпех толкает язык в щеку и резко берет миниатюрную ладонь в свою, держа ее слишком сильно настолько, что пальцы начинают болеть. Разворачивает к себе и спокойно говорит: — Прекращай так себя вести. — Как? Как ты? —бестия взглядом со своим собеседником прощается и улыбается, словно дьявол, ведь добиваться выхода из себя мужчину оказывается иногда блядски весело. Потому что тот выглядит сумасшедшим, — О-о, задела за живое-е… — Задела, признаю, —убирает руку и уходит фурией вперёд.       У нее всегда была улыбка бешеная, словно адская псина скалится, а смех дикий, похлеще волчьего воя ночью в одиноком лесу. Черт. Права была Рейчел насчёт ее слов. Права чертовски. Колчек сейчас готов был ей на серьёзных щщах всадить пулю в голову, но по итогу глубоко выдыхает и заходит за стену. Салим не понимает, что с ним такое произошло, поэтому глядит на нее и этаким мысленно спрашивает. Кареглазый кривит недовольное лицо, поднимает руку и пальцы сжимает так, будто в ладони находится шар. Осман кладёт руку и мотает головой, говорит негромко, чтобы остыл и не воспринимал это близко к сердцу. А Джейсону блять нелегко, ведь его взяли на поражение и он признался в этом. Какой же он морпех после этого?! Иракец видит, как тот сам пытается успокоиться, но выходит лишь размашистый удар кулаком по стене позади себя. — Блять, —выдает.       Она смеётся так заливисто и громко, как другие обычно рычат, своих защищая. А ей защищать некого, да и не нужно. Саида только улыбается, оголяя клыки, смотрит открыто — без какого либо страха. Вот только…       больно что-то.       внутри… «Так вот, что говорила Рейч, когда вела речь о ранении словами» —подумала иранка и опустила глаза. Действительно вышло очень…не очень. И все это началось из-за чертовой Иштар. Если ьы она не рассказала…она ж хотела, как доверенному человеку, поделиться. Но по итогу вышло так, что двоим хреново, молодец, Саида.       Джейсон находит взрывоопасное вещество и говорит о том, что это может пригодиться. Он старается не обращать внимание на маячущую макушку и этот противный голос, что протягивает имя иракца. По ушам режет ему. Краем глаза замечает, как оба иракца стоят у стола и та, как ни в чем не бывало, указывает на фотографию и говорит о том, что предполагает, что те твари чувствуют адреналин, а потому и нападают. — Могу быть не права, но, на секунду, когда я там, перед потерей сознания убрала адреналин и встретила его лицом к лицу — он остановился. Может, все-таки его действительно останавливает этот амулет, —добавляет, — Хотя, если здесь так написано, значит, они уже проверяли что-то это. Может, здесь как с собаками? — Ты имеешь ввиду, что они нападают, когда чувствуют страх? —уточняет Осман. — Верно подмечено, —кивает, — Может, здесь что-то ещё есть из записей?       Саида пожала плечами, и начала ковыряться в коробке, в темном углу, с документацией. Покопошившись в бумагах, которые вроде как еще сохранила свой вид, она обнаружила в ней неровный темный камушек, напоминающий какую-то драгоценность. Женщина подняла и вышла в общий коридор. — Салим? —по сторонам поглялела, а этого иракца нигде нет. — Он в другой комнате, —оторвал с языка так нехотя Джейсон.       Темноволосая смотрит ему в глаза и чуть щурится, пока тот поднимает на нее свой до жути печальный взгляд, а затем отворачивается, зубами скрежечет и решается пойти в другую сторону. По нему так и не скажешь: любой, кто посмотрит, подумает, что смотрит на мнения чужих с похуизмом, будто ему нет дела ни до чего, что есть вокруг него. — Прости, —говорит она, — Просто я хотела, чтобы ты поверил мне и меня очень сильно задело, что ты так относишься к этому с равнодушием. Забываю о том, что и я бываю иногда не права. Я действительно перегнула палку.       Смотрит в сторону, на морпеха взгляд не поднимает. — Нет, ты не виновата в том, что у меня проблемы с принятием правды, — заставляет поднять взгляд прямо в шоколадного цвета глаза. Женщина широко улыбается и недолго рассматривает черты красивого лица. Дильшат распахнула руки в стороны и говорит: — Мир?       Колчек закатывает глаза, притягивает его к себе и они обнимаются около пяти минут, крепко сжимая друг друга в своих руках. — Посмотрим, —вздыхает.       Женщина резко замирает, хлопает глазами, надеясь, что это какой-нибудь мираж, ей видится или снится. Колчек отстраняется первый и бегло осматривает ту с ног до головы. — Как нога твоя? Я все хотела спросить, но не было хорошего момента, —наклоняется в сторону и смотрит на него из-под опущенных ресниц.       Но Саида резко оборачивается, когда слышит Салима. Джейсон открывает рот, чтобы наконец сказать хоть что-то, но лишь рвано выдыхает. Ему хочется ударить себя по лбу и назвать идиотом. Колчек аккуратно проходит мимо нее, так и не дав ответа. Это ударяет по нему ещё сильнее. Дильшат вопросительно глянула на него. — Джейсон? — произносит и эти слова звучат как гром в абсолютной тишине. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ — Чего? —не поворачиваясь, задался он. — Ты не ответил, как нога?       Они стоят в безмолвии оба, пока та не повторяет: — Джейсон, ау? — Нормально, —выдает невнятно. — Лицо попроще сделай, —выкинула переводчица, — И люди к тебе потянутся, может, и твари эти заодно. — Катись к черту. Да что с тобой вообще?! — О, ты злишься, Джейсон? Ты злишься…—закачала головой, — Я понимаю. Может, у тебя просто действительно проблемы внутри, или может из-за семьи. Ведь без семьи, кто мы, такие? Почти как слепые котята. Ради семьи мы все делаем что-то, но этого иногда им мало. Ты-то понимаешь, Колчек, в чём прикол, да?       Саида остановилась у решетчатой двери и по непонятным причинам заоскалилась, продолжая говорить: — Наши любимые исподтишка бьют каждый раз. И ставят чертов выбор. Как будто надо еще что-то или кого-то выбирать. — Что ты несешь? —спрашивает морпех, — Причем здесь семья? Дело вовсе не.в ней. С чего ради ты вообще завелась с этого?       А та смотрит сквозь решетку, будто глазами выискивает оттуда ответ на свой вопрос. Но ведь там темнее, чем в любой другой пещере. Попробуй себе глаза выколоть — будет и то светлее, чем здесь. Женщина помотала головой и извинилась перед ними за такую внезапную выходку. Они открываю ворота и Джейсон вдруг говорит о том, что до туда, вероятно, археологи добрались первее. Но почему-то морпех останавливается, садится на корточки и что-то пишет на песке. Дильшат и Осман глянули любопытно на его каракули, что изображали стрелку, ведущая в пещеру и его инициалы. Салим помечает то, что он большой оптимист, если надеется на живучесть своих товарищей. А что ещё ему остается делать? — Может, и нам стоит? —спросила она. — Я не настолько оптимистичен. — Как знаешь, —пожала плечами и иранка оставила короткие инициалы их двоих красивым, более аккуратным почерком. «S.D. / S.O. » — У тебя всегда красивый почерк, —отмечает иракец, — Ты сама веришь в то, что они живы? — Ник обещал выжить, перед тем как я Джейсона пошла искать, так что у него нет выбора, —уверенно ответила ему подруга.       В голове так много мыслей и одновременно невыносимо тихо. Салим снова пытается от чего-то убежать. Он чувствует огромную пропасть между близкими, но возможно это просто этап, который должен пройти. Ему тяжело с чувством невыносимой безысходности. Она будто за руку ведёт и за плечи держит в полдень. Служит иракцу матерью и богиней. Она выше, сильнее и не убежать от её взора.       Трое военных останавливаются у обрыва, где таились глубинные образования, свисающие с потолка пещер. Пришлось спуститься вниз с помощью троса, которого как раз у женщины и не оказалось под рукой. На такой случай Салим поделился с ней и помог аккуратно спуститься вниз, подстраховывая внизу. Мужчина аккуратно ее придержал у талии и спросил, все ли с ней хорошо. Он просто знает, что иранка опасается высоты, и боится то, что веревка может оборваться. Дильшат хочет быть сильной, но перед ним ею быть невозможно, а потому измученно выдыхает и говорит, что внутри неприятное чувство поселилось после этого. Перебороть было бы неплохо, но все же осадок на душе остался. Журчание воды, стекающая куда-то вниз, в неизвестность, помогает ей чуть быстрее успокоиться. — Сохраняй спокойствие, здесь не так было высоко, —кладёт руку на плечо ей Салим и слегка трясет, — Ты уже спустилась, все хорошо. — Да, все хорошо, —кивает вместе с ним и глубоко выдыхает, — Спасибо, Салим.       Метка на запястье невероятно болел, словно туда всадили миллион гвоздей, поочередно вытаскивая их наружу, после чего поливали новоиспеченную рану лимонным соком и вонзали орудия пытки обратно. Хотела же татуировку? На, получай, распишись. Чертова Иштар со своими фетишами на такое.       Заглянув в его глаза, она увидела то, что ожидала увидеть в последнюю очередь. Мужчина переживал за нее и это было чертовски непривычно. Нет, не то чтобы не от Салима, просто не думала, что он вообще вспомнить про ее опасения с высотой. Женская легкая улыбка появилась на лице, предназначенная для разряжения обстановки. Саиде не хотелось вываливать на друга все то, что у сейчас происходило внутри. Ведь ему тоже пришлось нелегко, но он еще успевает переживать, совсем чокнутый. — Высоты боишься? —по-простому спросил Колчек у нее. — Ну, относительно, смотря какая высота, —на выдохе произнесла и заметила, как морпех и иракец напряглись. Руки машинально потянулись к плечам и слегка сжала, намереваясь расслабить и без того затвердевшие мышцы напарников. Говорит, что все нормально и ей уже лучше. Салим достал подобие бумажника и внимательно вгляделся с фотографию, которую он прикрыл наполовину пальцем и оставил видимую только темноволосую женщину, которая искренне улыбалась на камеру. — Твоя жена? —спрашивает Джейсон.       Саида ничего не ответила и ждала какой-то реакции от товарища. Мужчина все же ответил тем, что можно знать кого-то много лет, но так и не узнать ничего о нем. И в этом был Салим, к сожалению, прав. Здесь не поспоришь даже. Но тут Осман выдает, что не знал, что у его капитана была жена, и почему-то переводит взгляд на Дильшат, которая могла бы, по логике, знать об этом. Иранка отстраняется от них обоих и уходит куда-то ближе к стекающей воде, так и не произнося и слова. Джейсон цинично отметил, мол, кажется, наша переводчица не планировала раскидываться тайнами. Аллах помилуй, Салим думает, что женщина эта точно когда-нибудь с ним так же поступит, как и с Ахмедом. — Так ты о том ублюдке, который был с тобой? —интересуется Лейтенант. — Он не выжил, —продолжает говорить иракец, переводя взгляд с фото на морпеха, который успевал подливать масло в огонь крайне успешно. — Тем лучше. Одним врагом меньше, —отвечает ему тот. — Когда-нибудь ты пожалеешь о таких словах, — голос стал чуть тише обычного. — Жалеть-не про меня, —отрезает кареглазый. — Ага, охотно верим, только лапшу с ушей снимем, —констатируя факт, она выпрямилась и посмотрела на сморщенного американца, что не был доволен ее высказыванием. Возможно, она ему таким образом напомнила о его неверении в Иштар, а потому решила упрекнуть. И Джейсон думает об этом теперь куда больше и делает у себя ярким красным пунктик о том, что эта дама злопамятна. И он не ошибся в этом, Саида действительно ответила ему той же монетой, хоть они и до этого извинились друг перед другом. Но причина этих слов стало даже больше не злопамятство, а то, что Джейсон лжет самому себе.       Саида честна перед собой по большей части и старается всегда говорить то, что на душе. И если ее обижать, то она, конечно, может и простить, но будет напоминать об этом до тех пор, пока человеку тошно не станет. Либо же может не прощать и очень сильно отомстить. Здесь, как в русской рулетке — не знаешь, что выпадет.       На самом деле, все просто. И она простая, никакая там не сложная, как многие люди о себе говорят. Саида где-то там ещё ребенок, чье хрупкое и нежное сердце заморозили холодные речи взрослых, решил, что все люди такие же равнодушные и бесчувственные. Дильшат ранимая, мечтающая, веселая девочка, бегущая показать своей семье рисунок, который она рисовала полчаса, над которым трудился. И мечтала, что ее хоть кто-то похвалит, а не услышит лишь сухое «Ага, умница, а теперь иди отсюда». Ребенок, который замкнулся в себе, решив, что мир отвернулся от нее после смерти брата. И решил, что откроет свое большое и доброе сердце лишь одному человеку. Но этого человека еще нужно найти. Но, повзрослев, поняла, что, среди сброда, Салим был самым…близким человеком, которому доверила свое все. — Остынь, —отвечает Осман. — Не могу молчать, когда чувствую ложь, —хочется заморозить себя изнутри, потушить огонек в сердце. Может, тогда уйдет эта боль, сковывающая грудь и перехватывающая дыхание, которая преследовала на протяжении почти всей жизни. — Да ты и просто молчать не можешь, —комментирует Колчек. Женщина многозначительно улыбнулась уходящему вперёд мужчине и подумала о том, что он и сам надолго не заткнется со своим паршивым языком и режимом мудака, которого выключать, походу, в ближайшее время, не планирует. — Это правда, —опережает его и гордо проходится, — Вот знаешь, в мире так много языков. Но, среди них, я предпочитаю твой длинный и не затыкающийся. У меня аж от него кровь стынет. — Чего?..—заметив блеск в его глазах, она тут же ускакала вперёд и, колеблясь, все же прошла походкой той самой королевой, так как знала, как он на это отреагирует.       Женщина уверена, что Джейсон проклиняет ее и молит черта, чтобы отправил ее в Ад и сделал для дамочки отдельный котел. Она шла впереди планеты всей и чувствовала на себе прожигающий взгляд. Внутри стало тепло. Его слова были для нее словно удар. Несколько непонимающими глазами, Саида смотрела вперед, пытаясь собрать нужный пазл. Вокруг всё брызжет словно заглушенным неоном кислотно-зеленого оттенка. На ее аккуратном личике буквально переливались от воды и света блики. Она отмечает про себя, что здесь неестественно…красиво.       Странное напряжение мечется на грани с гневом у Джейсона. Мысли хлестко отбиваются об бледную кожу, оставляя красные отметины на лице, злость Колчека прожигает его до основания души. Еще до того, как они стали подходить к жуткой комнате, Салим, не выражая ни каплю эмоции, сказал: — Ты ей нравишься, судя по всему. — Забыли, —хотелось разодрать, вывернуть себя, чтобы до боли, пусть задохнется и трясется, захлебываясь в собственном дерьме, — Она издевается и пользуется просто вниманием. — Я так не думаю, —шепотом проговорил Осман. — А я не думаю, а вижу, —зубы сжимаются с такой силой, что слышен скрип и хочется клацнуть челюстью, словно собака и зарычать, пускай, блять, съебется и никогда больше не показывает здесь это шоу. — Однажды ты поймёшь, что никакая работа или же страна и рядом не стоит с человеком, который ради тебя расшибет голову добровольно. Любить что-то больше, чем жизнь, — значит сделать жизнь чем-то большим, чем она есть. — Здесь мы смотрим на это иначе, —и они подходят близко, к краю перилл деревянных, за которой таилась глубинная яма, а там, где-то на дне яркой зеленью все светится и покрыто мрачным дымом. И хочется ему закричать, что Салим ни черта не знает, и стоит захлопнуть пасть, но иракец неожиданно подходит ближе, показывая головой в адрес Саиды, что он все же не прав. Джейсону смотреть на нее тошно, но она стоит картинкой у него перед глазами, и приходится просто пройти мимо. Дильшат руками опирается об деревяшку и смотрит вниз маняще, гипнозирующе.       Внутри ее душит. Чужие пальцы обжигают ее кожу, но Саида, едва ли не героически, не отводит взгляда от глубины чудовищной. Она отчётливо чувствует нутром, что надо определённо туда идти. Надо, но не ей, а как будто другому. И сейчас бы натянуть на лицо эту блядскую ухмылочку, заставляя нечто внутренне вдавить палец посильнее, оставляя красный след на коже. Метка светится, а в ушах стоит приторный голос Иштар: «Помни о предначертанном». Иранка зависает, не моргает долгое время и видит перед собой картину: как «милостливая» богиня больше не мелочится и давит со всей мощи, что непонятно, как ноготь не сломался, из подбородка начинает течь кровь, и это удовлетворяет её чуточку больше, чем должно.       «Да к черту твое предначертанное»—поднимая правую ладонь, Саида с улыбкой вспоминая мгновение, случившиеся в самый момент образования печати. А сейчас это изображение агрессивно жжет, как будто богиня гневается, негодует, —«Если будешь продолжать так вести себя, то я не доживу. И ни ты, ни я не получим желаемое. Так что, будь добра, хватит капризничать и дай собраться?». — Что ты думаешь? —спрашивает морпех у Османа. — Никогда такого не видел, —признается иракец и виновато косится на товарища, а затем на молчаливую, на удивление, девушку, что стояла от них куда дальше, — Саида?       А та спиной к перилам прижимается, молча подходит к одной из стен и внимательно ладонью проводит по выступающим, каменным изображениям. Салим поднимает глаза, фокусируя свой взор на взгляде Джейсона. Они не успевают обронить и слово, как неяркая вспышка света озаряет картину и ее ладонь, словно, а мужчин отбрасывает слабой взрывной волной. Боль сковала, не позволяя шелохнуться.       Дильшат грузно падает и теперь созерцает световую картину, но явственности зрению нет и они сливаются воедино, образуя пелену, посему та прикрывает очи свои под тяжестью век. И надеялась на то, что хотя бы здесь тьма настигнет, но нет: мерцающие вспышки вспыхивали, подобие шарикам с водой, после которых коротко показывались сюжетные, реалистичные моменты: где Ахмеду обматывали горло прочной веревкой и желали подвесить перед народом, и она — в трационном арабском одеянии глядит на все это испуганно. Ведь это выглядела как средневековая свадьба. «Свадьба под виселицей». Насколько Дильшат помнит, что в историографии она часто используется, когда приговоренного к смерти преступника могла спасти девушка, которая прямо на месте проведения экзекуции просила отдать ей этого человека в мужья. Вот только Саида-то стояла перед ним с топором; на руке тесняющее обручальное кольцо и чувствует, как в горле встает ком. Видит, как сама испуганная, но замахивается на него.       Секундная вспышка и вместо Ахмеда теперь она, но уже не в арабской одежде, присущая только для венчания, а в стандартном, американском белом платье с пышным подолом. Белоснежность красиво сочетается с яркими кровавыми брызками, а к рукам кровь прилипала. Чувствует, как ком образуется в нечто тугое — в веревку. Хватается за нее и пытается выбраться. Однако чувствует, как среди толпы просачивается кто-то, кто против ее смерти. Конечно, иногда в роли просителя выступал мужчина, предлагавший осужденной женщине заключить с ним брак, но чтоб с ней?.. Она не видит чётко лицо.

Сʙᴀдьбᴀ ᴨᴏд ʙиᴄᴇᴧицᴇй Я бᴏᴧᴛᴀюᴄь ʙ ᴨᴇᴛᴧᴇ, нᴏ ᴇщᴇ нᴇ ʍᴇᴩᴛʙᴇц Вᴇдьʍᴀ иᴧи ᴨᴩинцᴇᴄᴄᴀ Сᴨᴀᴄᴧᴀ ʍᴏᴇ ᴄᴇᴩдцᴇ ᴏᴛ ʍᴇдᴧᴇннᴏй ᴄʍᴇᴩᴛи

      Она распахнула также резко свои глазенки, как и подскочила, из-за чего перед глазами все закрутилось-завертелось. Да уж, когда тебе 30, давление не щадит никого. Иранка покачнулась, но все же устояла на ногах и бегло попыталась осмотреть обстановку. Пожала неохотно плечами, будто поежившись от холода, вовсе ею не ощутимого, а лишь создавая имитацию животворящей силы, развернулась к мужчинам и осмотрела. Живые.       Подбираясь ближе, рукою дотянулась до лица, встретив улыбкой злостную гримасу, что не скрывая открытой неприязни к ней, скалилась, совершенно выбивая привычный ей образ. — Что это было блять? —выпаливает злобно морпех. — Магия, не иначе…—рассеянно ответил Осман, — Саида, все нормально? Это ты сделала? — Да вы угараете? Вы реально верите в это? Нет, ладно монстры, окей, хорошо…но блять вот это…?! —Джейсона распирало по швам и его скепцизм когда-нибудь его погубит окончательно, но оно того будет стоить определённо. — Я не совсем понимаю, как это получается, —разжимает ладони перед собой и неодобрительно покосилась на кареглазого мужика в кепке, — Чем раньше ты начнёшь верить в это, тем будет проще для тебя и для всех нас. Если эти твари существуют, то почему бы и магии не существовать, которая может на какое-то время их остановить? — Прекращай это делать, пожалуйста, —настаивает, — Не думай, что ты какая-то богиня и сможешь тащить на себе все это дерьмо и разнести своей «магией» армию монстров. — А я и не думаю, —взглядом встречаясь с разъяренными глазами, метающими молнии, грубо процедила, — Это она во мне, но ею я не являюсь. Чувствуешь суть разницы? К тому же, раз здесь были археологи, значит, там есть что-то важное. — И вряд-ли выбрались назад, —помечает иракец, — Среди тех людей и твоя мать была. Ты не думаешь, что она пыталась всячески оградить тебя от этого? Сама подумай: она не хотела, чтобы семья нацепила на тебя этот наследственный амулет. Вдруг, она предполагала что-то недоброе? — Если это так, то пути назад нет и надо встретиться лицом к лицу со своей смертью, но, для начала, я сверну шею тем тварям и еще Иштар за ее закидоны бабские, —прошипела она, прикусив изнутри щеку, — Меня начинает действительно раздражать тот факт, что она не дает мне думать. — Правда? И что она говорит? —наигранно издал удивление Джейсон. — Что нужно выполнить обещанное, и, раз выход пока у нас отошел на задний план, то у меня в приоритете узнать, что здесь за херобора творится, —она зашагала вперёд, внимательно осматривая прочные цепи, ведущие вниз, куда-то на самое дно пучины.       Колчек был слегка ошеломлен данным высказыванием, в котором горел энтузиазм и бойкая смелость. Возможно, это безрассудство, скрывающая любопытство, однако многим американским солдатам стоило бы поучиться у нее. Об этом он, конечно, ей не скажет, только через его труп. На самом деле, смотря на ее профиль, в котором лицо становилось серьёзным, мужчина заметил, что у нее над бровью был маленький шрам и светлая помада была наполовину съедена ею. Кто на войну красится вообще? Идиотизм. Морпех указывает на возможный путь через лифт, проводит по воздуху пальцем и получает от Салима отрицательный ответ. — Нет? —шокирован таким ответом, не более. — Мы туда не пойдём! Археологи не выбрались. Ты это понимаешь? —Османа будто окатили ледяной водой. — Мы не археологи, —аргументирует этим Колчек и начинает ощущать вкус железа на губе. — Наш мир наверху, а не там, внизу, —товарищ надеется на его благоразумие и ищет помощь в глазах Дильшат, которая молча смотрела на них и пока ни слова не произнесла, слушала их до конца. — Между нами и нашим миром армия монстров! —упрямо держится на своем морпех. — Саида, ну скажи ему? —Осман уже не выдерживает этого бараньего упорства, — Ты единственная, которая ему в ответ можешь что-то сказать и он тебя послушает, ну, по большей части. — О, как приятно, —сарказмом ответила иранка, — Но, вообще-то…я, в данном случае, согласна с Копчиком. — Ну вот, и я про-…что прости? —переспросил товарищ. — Вот именно, что? Ты на моей стороне? —его удивлению, как и у иракца, не было предела.       Эта женщина не только разбавляла обстановку, но и умела удивлять. Морпех, конечно, польстил своему эго, но ему теперь неспокойно от решения переводчицы, которая с уверенностью перезарядила последней обоймой пистолет и перевела на них решительный взгляд. — Джейсон прав. Впервые за эти пару часов, —уточняет, — Даже, если мы и попытаемся найти другой способ — здесь тоже небезопасно, как и там, внизу, но если есть шанс нам троим там оказаться и истребить этих вампиров, то нужно сделать все, что в наших силах. Ведь не зря каждый из нас оказался на войне, оказался здесь и выжил. Я осознаю тревожность твою, Салим, но либо мы умрем здесь от неизвестного количества монстров, либо там, пытаясь что-то изменить. Поэтому, берем свои задницы и идем мочить гадов. — Заебись, впервые согласен с тобой, и мне по душе вот этот боевой дух, —доносится неподалёку знакомый, враждебный рык, — Ну. Они близко. Поджигай! — Безумие! Если у вампиров есть логово, то оно там, внизу, —теперь двоих останавливать было ему куда сложнее, — Вы хотите сражаться у них дома? — В этой стране, лично я, только этим и занимаюсь, —огрызнулся Джейсон, — Запускай подъёмник. — Вы точно оба обезумели, —выдыхает иракец. — Пообщайся подольше с Джейсоном и научишься у него ругательствам и не только, например, безумным вещам, —комментирует с издевкой она и неловко улыбается ему, — Мы справимся. Что-то мне подсказывает, что мы идём по верной дороге. — К смерти. — Тоже неплохой вариант. — Неплохой?! —переспросил. — Да шучу я. Наверное. Возможно. Не точно. Вообще не уверена.       Улыбку вызывали танцующие силуэты, повторяющие приветствие голосом Саиды. Вот как только Салим все же поднял лифт, и они туда взобрались, что-то подсказало Дильшат, что они катятся на санях в пизду, будет предельно честны. Она была почему-то расслаблена и ей ой как это не нравилось. От едкого зеленого света ей глаза резало уверенно, может, со временем привыкнет к этому. Иранка в плечо Османа прижалась и услышала в ушах: «Убей их…они…идут! Найди оружие… Найди меня». Женщина уже хотела громко сказать, по типу, а не обнаглела ли эта дамочка? Мол, разберись со своей поехавшей головой и определись, что хочешь. И не сдержась: — Мать, ты совсем старческим маразмом поплыла?! Чего тебе нужно?       Этот сказочный образ явно выбивался из того, что рисовали воображение Хаоса и сила этого места. Глаза Саиды мерцали при зеленом свете, точно малахитом отдавался блик и придавал ей неестественную натуру. Как будто с ними находился не человек. Чужое. — Убей. Найди, —отвечает Саида, но более командным, не таким, которым она любит пользоваться для дразнилок. Серьёзно. Внушающе. Всё такое безжизненное, но манящее, и только пламя сердца было готово пригреть. Однако, женщина чувствовала настроение парней. Возможно, только она могла считать всё по выражению лица, мимике. — Тебе нормально? —раздражённо уточняет Колчек. — Прикрой рот, —ответила тем же тоном Дильшат, строго обводя своими глазами Колчека. Морпех замечает золотой ободок радкжной оболочки, заливающий все цветное пространство у переводчицы. И отныне ему становится ещё сильнее неспокойно, — Они рядом, будьте готовы к атаке, смертные. — Как ты назвала? -…       Выступая вперед, Саида, раскинув руки, развернулась и подкинула в воздух монетку. Потертая со временем золотая кроха перевернулась несколько раз и плавно опустилась на руку орлом, предвещая неким знаком для них. Наверное. — Просто понизь свой тон, человек, —слегка мягче ответило что-то в Саиде, что могло как-то отличать ее от обычной. Она морщится и разминает круговым движением в плечевом суставе ту руку, на которой расположилась проблемная метка, — От вас много шума. — Иштар?..—шепотом спросил Салим и темноволосая выгнулась нечеловечески назад и глянула на него вверх тормашками и улыбнулась неловко.       Женщина скучающе вынимает из кобуры пистолет, оставляя аккуратное, промеж очерченной линии бровей, отверстие в накинувшемуся монстру, что заставил пошатнуть лифт. Выстрел, казалось, возвращает потерянный после крика слух. Иштар выдыхает, наслаждаясь этим коротким, девственным мигом какофонии шума вокруг неё. Это ей напоминает о том, что нет ничего живого до последнего. Осман чувствовал, сколько жизней она забрала. А теперь, вокруг губ кожа темнела, образовывались трещины, будто жизнь покидала. — Воу, это было резко! —отметил Джейсон и та зыркнула на него. — Благодарю, у меня был знатный учитель, —и заметила лёгкий блеск у его глазах, — Не обольщайся, смертный, я не о тебе говорила. Ты мне в подметки не годишься. Следи за своей жизнью. — Саида, какого хера?! — Ты еще не понял? —женщина схватила его за платок на шее и притянула к себе, — Я-не Саида. Пока что. Включи свой орган, отвечающий за мышление, преобрети извилины и начни думать. Люди прошли миллионую эволюцию, но мне теперь кажется, что все шло в обратную сторону. Разочаровывает. — О, огрызаться вздумала? Ну, так вперёд иди, как там тебя зовут, Шпар? Исрап? — Иштар, упрямый мужчина, —она схватила его за скулы с определенной силой и льстяще умильнулась ему, — Но это не надолго. Передо мной едва ли не каждый из вас преклоняется и мечтает быть со мной. Ты-бесполезный смертный и не можешь представить, чего стоило мне всего этого, а ты вздумал тут свое слово выставить? Оно такое же пустое, как и твоя душа. — Пошла ты, —перехватил ее руку упрямо Колчек, — Кем бы ты там ни была, лучше верни болтливую переводчицу.       На него не действует это. Черт. Как же Иштар бесится, гневит, кусает язык до привкуса железа. Он напоминает ей неприступного Гильгамеша. Точнее, до определенного момента неприступного: Гильгамеш сжимает до покраснения круглые ягодицы. Стоны произносятся всё громче и громче, когда он долбит головкой члена, специально дразня богиню. И с протяжным кончая одновременно. Иштар молвит разные слева навзрыд, пытается докричаться до него, как будто он услышит, прибежит и обнимет её. Это нормально, это по-свойски, что бедра подсаживаются на весу, пока мужчина вдалбливает по всем чувствительным точкам, проникает всё глубже глубже, пока рука играется с головкой царя. Гильгамеш мечется по кровати, не зная куда себя деть, он не знает как сдерживать свой охрипший голос и вытерпеть это безумие. Иштар безумно нравится, когда он сначала не спеша расцеловывает и готовит к следующему заходу, а потом грубо проделывает, не давая отдышаться. «Гильгамеш, о, луч мой светлый» —Иштар обнимает его со спины, —«Мое сердце отдано лишь тебе, да будь же моим супругом»       С этого и началась одна из их легенд, которая для Иштар, как раз была реальностью. Тогда она пообещала подарить ему колесницу из золота и лазурита, а цари будут преклонять перед ним колени, его козы приносить тройней, а овцы — двойней. К сожалению, Гильгамеш отнюдь не рад подобной перспективой, которая вызывает у него никак не радость, а скорее даже смятение. Вместо спокойного отказа он осыпает Иштар обвинениями, мол, она недостроенная дверь, которая не защищает от ветра и сквозняков; смола, которая пачкает того, кто её несёт; дырявый мех, обливающий того, кто его держит; сандалия, жмущая ногу владельца, и так далее.       Богиня не понимала, что же не так она сделала. Глядел на него мокрыми глазами и молчала. Более того, он напоминает о том, что все, кого Иштар любила прежде, живут плохо либо не живут. Среди них — Думузи, предмет её девической любви, ежегодные оплакивания которого она учредила. Любила она и пёструю птичку, которой сама же сломала крыло, и та скитается теперь в лесах с криком. Любила она и льва, для которого вырыла ямы-ловушки, и боевого коня, которому определила кнут и шпоры. Любила она и пастуха, которого потом превратила в волка и натравила на него его же собак; любила и садовника своего отца.       Выслушав этот каталог своих прегрешений, Иштар, никогда не отличавшаяся терпением, бросается к своему отцу Ану, богу небес, с жалобой на Гильгамеша. У нее сердце болело, там, в груди. Неужели ей любовь противоестественна? Не в силах стерпеть нанесённого ей оскорбления, Иштар просит у него небесного быка, дабы погубить невежливый сброд. Вот только отец соглашается не сразу и высказывает предположение о том, что Иштар сама вызвала Гильгамеша на бранные речи. «Отец, как ты можешь о таком мне говорить? Если я-женщина, это не значит, что таков царь имеет право говорит обо мне таковы слова!» —она полна такой ярости, что угрожает, в случае отказа, сломает ворота подземного царства и выпустит оттуда мёртвых, чтобы они пожирали живых. Богиня обнажила свои лук и стрелы и возгласила: «Я-не вещь какая-то, разве Боги когда-то теряли чувство достоинства и уважение к себе? Когда такие цари, как он, поверили в себя?». «Иштар, милая, небесный бык, оказавшись на воле, причинит такие разрушения, что за этим последует семь лет голода» —отвечает отец.       Но Иштар уверяет, что она запасла достаточно зерна и сена для людей и скота, и в конце концов Ану уступает. Бык, которого Иштар ведёт в Урук, представляет собой ужасную угрозу. От первого же его выдоха в земле разверзается яма, в которую падает сто мужей, от второго выдоха — вторая, и в неё падает ещё двести мужей. Однако Гильгамеш и Энкиду доказывают своё умение обращаться с животными. Энкиду заходит сзади быка и крутит ему хвост, в то время как Гильгамеш, подобно матадору, вонзает в шею быка меч. «ИШТАР!»—вскрикнул Гильгамеш, —«Хватит! Довольно твоих злодеяний, женщина! Останови хаос, ты погубишь людской мир» «О, я почти сочувствую тебе, если бы только мне было не все равно» —гибель небесного быка потрясает Иштар. Она взбирается элегантно на городскую стену и наконец, по своей воле, исполняет танец скорби и проклинает Гильгамеша. Услышав это, Энкиду отрывает заднюю ногу быку и швыряет её в сторону богини с возгласом: «Ты! Если бы только я мог до тебя добраться, я бы сделал с тобой то же самое».       Раздаётся громкий женский смех, а затем она, со своими прислужницами, поднимает оглушающий плач над бедром быка, а Гильгамеш и Энкиду омываются в Евфрате и с триумфом возвращаются в Урук. После этого они об Иштар и не слыхали вовсе. Вот только после этого Энкиду тяжело заболевает. Поражённый ужасом перед надвигающимся концом, он сожалеет, что явился в Урук, и проклинает тех, кто привёл его сюда— охотника и блудницу. И вот, наконец, сердце Энкиду остановилось. Постигшая его утрата непереносима. Всё существо Гильгамеша отказывается принять её: «После тебя осталось разрушение, Иштар» —говорит отец Иштар, силя на троне и поглядывая на висящий в воздухе шар, в котором отображалась, в данный момент, жизнь этого царя. Богиня же, закинув ноги на край стола, перебирала пальцы и лениво проговорила: «Не согласна, отец. Твой бык был верен как никогда и это они устроили хаос. Смерть быка не будет забыта. Если мы потеряли его — они потеряют одного из своих. Так и стало. Все в мире должно быть в балансе, а нечисть должна вернуться в низший мир»       Когда-то тело было покрыто шрамами войны. Она позволила увидеть их отцу лишь единожды, когда еще была маленькой. И обнажила одну из лопаток, где виднелись почти белые на коже шрамы. Иштар знала, что они уходят глубже, что гораздо больше прячет под тканью рубашки. Шрамы на спине, руках, даже ладонях. Порой удивлялась, как продолжала играть, покакожа была стянута рубцами. Ее пальцы все так же бегло вонзались в основание рука. «Отныне они сделают из меня злодейку, отец мой. Они хотят верить в свою правду, но однажды на них нападет нечто опаснейшее, а они утратят веру в Богов и тогда погрязнут» —взмолвила, —«Запомни мои слова, отче, однажды им придётся поверить в то, что выходит за рамки их узкого мышления. Они захотят найти источник бессмертия. Восстанут мёртвые и обрушится на них затмение» «Значит, нужно сделать все, чтобы этого не произошло» —ответил Ану, —«Надеюсь, больше ты мстить царям не станешь. Месть может вернуться к тебе с большими силами. Цари-почтенные среди людей и мы должны их уважать тоже. Если мы будем взаимно уважать друг друга, то будет меньше невзгод»       Иштар катится по наклонной. По крайней мере, так утверждает Ану. Когда ей хорошо, она приходит к нему, чтобы убедиться, что он тоже в порядке. И папа сонно бормочет, что конечно у него всё замечательно: приличный титул и дети, и Иша (так любил он ее называть), серьёзно верила. Дочь фыркает и перечисляет в голове то, что он забыл упомянуть: непрекращающиеся мигрени, и грустные-грустные больные глаза.       Однажды они встречаются в большом зале. Богиня любви и войны ловит в его чёрных зрачках отражение круглых жёлтых глиняных плошек с маслом, в которых плавает фитиль. Масло, поднимаясь по фитилю, постепенно сгорает. «Какие вести? Твой нелюбимый царь хорошо поживает?» —спрашивает он. «О, великолепно» —улыбается та не по-доброму. Они оба знают, к чему все это приведёт. Иштар прекрасно понимает, что ещё немного и это место взорвется. Смерть, страх смерти становится навязчивой идеей Гильгамеша. Он слышал о своём предке, который обрёл вечную жизнь и теперь живёт где-то далеко на западе, на краю света. Он решает отправиться к нему, чтобы выведать секрет бессмертия. Рассказывает дочка отцу об этом и лукаво хохочет. «Смеёшься над горем человека?» —задаёт вопрос Ану. «Видишь ли, отец» —перебирая в руках глиняный стакан с вином, произносит женщина, которая дениао потягивала виноградный напиток, —«Нет никакого для них бессмертия. И никогда не был виден человеческим глазом. Оно предназначено существам выше, мудрее, сильнее. А если и найдётся человек, что познает мощь бессмертия, то обрушится на него крах. Опустим все перипетии, связанные с поиском бессмертия, и скажу лишь, что Гильгамеш не нашёл того, чего искал»       Женщина лицезрла, как этот самодовольный царь проявил присущие человеку слабости: не смог бодрствовать хотя бы неделю и уснул. Да и к тому же ещё солгал, и когда он нашёл цветок бессмертия, то оставил его без присмотра и пошёл к воде освежиться от палящего зноя, а в это время змея проглотила цветок и «обновилась», спустив с себя старую шкурку.       Однако сами попытки Гильгамеша найти бессмертие резко выделяют его из человеческой толпы, возвышают до уровня Героя. Иштар это льстит, зная всю правду. Они лицезреют приход этого человека в храм. Она выгоняет полюбившегося ей человека из удобного «человейника», и в этом-то лишении удобств и заключается трагедия. «ТЫ-несёшь хаос и боль. Все, кого ты любила прежде, кончили плохо»—с ненавистью поговаривает царь. Богиня хохочет. «Несомненно, но, на самом же деле, плохо кончают все, кого я не любила, — все они умирают, несмотря на сытую и благополучную жизнь. А тем, кого полюбила, даю шанс обрести бессмертие или же на вторую жизнь» Ее кожа абсолютно чиста, под своими ладонями не чувствует ничего, кроме холода. После своего обращения она сказал, что больше всего сожалеет о том, что теперь чистое тело перестало служить напоминанием прошлой жизни. Она часто стала проводить время одна и прошло достаточно времени, чтобы застать на земле правление Нарам-Сина, который являлся любимчиком Ану среди царей. Тогда, к сожалению, все и началось. Все, о чем предупреждала сама Иштар. — Может, отпустишь руку, а? —проговорил Джейсон ей, сохраняя все такое же хладнокровие, которое иногда все же подшатывается из-за женщины болтливой. Но сейчас перед ним стояла будто не она, а совсем чужая. Она, конечно, для него и так не была близкой, но терпи что-то в ней…вражеское, неправильное, запредельное. — И правда, похож ты на него, —усмехается женщина, обводя морпеха взглядом, — Столько величия, гордости, силы. Ты лучший из лучших, такие руководят войсками, идут вперёд и ставят задачи выше эмоций. — Дамочка, я не понимаю, что сподвигло тебя на такие размышления, но ты права, —одернул руку он насильно, — А теперь, будь добра, соберись и разбуди там как-нибудь эту поехавшую. — Слушай, —Салим шепотом проговорил ему на ухо, — Нельзя так с ними разговаривать. Ну, они же Боги… — У меня только один Бог, остальные мне мало интересны, —хмыкнул Колчек, — Верни Саиду. — Любопытно, —более низкий, протяжный тон издала женщина, — Зачем тебе крайне эмоциональная, болтливая военная переводчица? Тебе ведь по нраву оставаться спокойным и рассудительным в критических ситуациях, поэтому у вас с ней вздоры, потому что она — противоположность. Ты критикуешь ее за эмоциональность, но при этом требуешь ее участия здесь. Поведай мне причину, человек. — Потому что ты меня больше бесишь, чем она. Ясно тебе? —проговорил мужчина, — Раздражаешь своим взглядом, будто мы-мусор какой-то. — Интересная у тебя способность, —наклоняет на бок голову Иштар и подаётся к нему вперёд, — Когда ты лжешь, ты говоришь об этом дважды. Забавно это. Первый-чтоб приметиться, а второй-решающий?       От нее веет нотками горького шоколада и вишни, чётко прослеживающиеся в шлейфе парфюма. Она заметила впервые растерянный взгляд у лейтенанта, а потому раздался заливистый смех с лёгкими нотками безумства, невольно заставляющий поёжиться. Колчек рот ей ладонью прикрывает, шикает на нее, говорит, чтобы заткнулась и не привлекала внимание врагов. Холотая обводка глаз женщина меркнула и та, щелкнув пальцами, раздался щелканье и разрывающиеся крики там, наверху, где они были какое-то время ранее. Кареглазый вздрогнул. Они с Салимом застали то, как мимо спускающегося лифта падали камнем разорванные тела этих летучих тварей. — Какого?..—проговорил американец и сжал ладонь у ее губ сильнее, а та, не скрывая улыбки, кокетливо облизнула его кожу и тот, точно ошпаренный, одернул ее, — Больная на голову. — Разве? —подняла глаза и указала на падающую тушу, — А я так не думаю. От этих тварей пахнет аурой моей сестры. Так что, будь добр, если и осквернять, так это ее и ее злосчастные планы захватить мир. — Так ты действительно… Иштар? Я думал, это миф, —Осман все ещё удивлялся такому явлению. — Как видишь, смертный, —сказала богиня и изучающе провела пальцами по старому,ветхому лифту, — К великому несчастью, мои силы тоже не бесконечны, так как я — лишь крупица силы, запечатанная в талисмане этой девушки. — И какова же твоя…цель? —спросил. — Довольно-таки примитивна, как ваши жизни, —ответила, — Найти свое оружие, покончить с этими монстрами, найти и свою статую, в которую меня заточила, после того, как я решила проведать в последний раз своего возлюбленного. Здесь давным-давно, до вашей эры, была кровавая баня… — Я только начал забывать длинные предложения, а теперь ещё и эта мадам, —ахнул Джейсон, — Может быть, мы сосредоточимся на ситуации, а? — Не волнуйся, малыш, здесь такое случалось, что и глаза твои не видели, —ладонями проводит по его спине, а ее руки кажутся призрачными. В ответ на касания грудная клетка почти по-человечески расширяется. Порой он кажется абсолютно живым, и это сводит с ума лучше всякого бьющегося сердца и кипящей крови. Кареглазый первый выскочил из лифта и уже начал задыхаться от духоты в том помещении. — Никакой я тебе не «малыш», —протараторил Колчек, — Мои глаза всякой херни видали, но такое я еще ни разу не встречал. Вроде нас не преследуют. — Хочешь их подождать, или?.. —не договорился Салим, как морпех недовольно покосился на него, сказав: — Захлопни варежку. Идемте.       Салим осторожно повернулся к женщине, что не глянула даже на него, прошла вперёд, совсем не страшаясь ничего. И Осману не нравилась тоже компания с богиней, она слишком…слишком. Иштар сделала вывод, и поняла для себя: чем ты сильнее, тем тяжелее сломать. Нужно быть стойкой, как кремень, и острой, как заточенный меч, к любым обстоятельствам и инцидентам, даже самым травмирующим. Душу, психику, тело… — Не помню эти места, —говорит Иштар, осматриваясь, — Чужое здесь все. — Да ну? Домом твоим раньше было что-ли это? —спрашивает Джейсон. — Гляди, человек, —пальцем указывает на огромное дерево, у которого ствол спирализировался. С подобие ветвей свисали светящиеся грозди неизвестный плодов, что, кажется, отдавали пульсацией, — Там, откуда мы сбежали, с храма — место, принадлежащее царю-… — Да-да, заносчивому петуху Нарамхарам-Сину и бла-бла. — Ты в курсе? —богиня удивлена, — Нарам-Син действительно был заносчивым и самодовольным, сравнял себя с богами. Откуда ты?.. — Саида рассказывала, —Колчек отвернулся и замялся с дальнейшим разговором. — Ну, Нарам-Син изначально был благочестивым и кающимся человеком, верившим в помощь богов. Через какое-то время бог Энлиль восстает против царя Аккада Нарам-Сина. Сначала царь благочестив и раскаивается, молясь об ответах, но через семь лет боги не дали ни одного, поэтому решает привлечь их к ответу. Он собирает армию и идет к городу Ниппур, чтобы разграбить храм Энлиля. Это кощунство настолько велико, что Энлиль, «ревущая буря», вербует богов против него, посылая гутиев сровнять с землей Аккад, разрушить его фермы и проклясть людей голодом. На этот счёт Энлиль лично меня просил проклясть народ аккадский. — Да-да, он сам себя превозгласил богом и пытался убить одного из богов, но за это вы его и прокляли. — Ты действительно ее слушал? —Салим заметно удивился. — Просто она одно да потому рассказывала, грех было не запомнить, —и чтобы не чувствовать себя неловко, перезарядил орудие и пошёл вперёд, строго осматривая местность. Осман внимательно осматривал эту местность, иногдая послушивая спор Иштар и Джейсона. Когда-нибудь этот мужчина точно огребет. — Зачем ты рассказываешь мне о том, как у тебя память частично утерялась? —Колчек хмурится. — Потому что я начинаю постепенно вспоминать это место, и мне кажется, что здесь нечто важное. — Ага, твари эти например.       В нём удивительным образом сочетается пакостность и строгость, поэтому, когда только что-то такое говорит, то она только тихо смеётся, хватая его под руку и оставляет едкий, размазанный поцелуй на открытой почти шее, расходящийся по телу электрическим разрядом. Тот реагирует остро, мерзко. — Что ты делаешь? Отвали пожалуйста. — Скучаешь по ней? —спрашивает у него вдогонку, — Потому что очень странно, но на тебя не действует моя сила, человек.       Тишина, и тут она ахает, заливается легким смешком и говорит тому: — А, так вот почему на тебя не действует. Все так было просто, что я даже не заметила очевидность перед носом. Дело вовсе не в тебе, а в том, чему ты так не рад?       На вопрос никто ей не ответил и та прикусила щеку изнутри. Она смотрит по сторонам и не понимает, что это за место, неужели здесь так сестрица поработала и превратила из храма в пристанице низшего мира-Иркалла. В ту ночь Иштар потеряла всë: последнего любимого человека, всякую веру и надежду на счастливое и светлое будущее, даже собственную жизнь. Если бы не одно пробуждение:       Вечная тьма кажется для нее наказанием. И за что же так сестрица не любит ее? За то, что она любима всеми и людьми? Иштар понятие не имеет. Вторая жизнь — дар ли это, или проклятье? Шанс, который дан для того, чтобы начать всë с чистого листа, или наказание, дабы снова совершать серию тех же ошибок, наступая на одни и те же грабли? Она пока не может этого понять, дать точный ответ, но у неë будет достаточно времени, чтобы над этим подумать, сделать выводы, основываясь на своëм личном опыте.       Ану всегда ругал дочь за слёзы. Для них не было веской причины и если по щекам стекала даже непрошеная слезинка, отец жестко отчитывал за подобное. Он никогда не поднимал на неё руку. Нет, ни жена, ни дети не знали на сколько тяжела была рука мужчины, но его слова зачастую отрезвляли куда сильнее пощечины. «Когда женщина плачет, Иштар, она наиболее уязвима» —и это заставило девушку едва не задержать дыхание. Она смотрела на отца и старалась контролировать себя, —«И слёзы никого не растрогают. Не заставят делать то, что ты хочешь».       И нависал над ней, глядя своими пронзительными светлыми глазами. Говорит, что настоящие слёзы это прореха, через которую легко можно сломать. Сломать? Да шутник! Можно ли было сломать богиню сильнее, чем это было изначально? Ану внушил ей, что она с рождения, как тряпичная кукла. Без стержня, без формы… Только она сама могла это изменить, перекроить, исправить. Иштар всегда требовалось доказывать, что она сильная, умная и достойна называться самой могущественной этих земель.       Богиня любви и войны требовала слов, действий, публичного признания. Она не видела в других соперниц, но каждой желала показать, что занять её место им не удастся. А сейчас она заточена в камень и, черта с два, здесь скучно и грустно. Но тут внезапно ощущается ярое тепло, переростающая в пламень, в искры и все смешивается вдруг. Все кружится перед ногами и богиня чувствует, как падает на что-то твердое, каменистое и слышит легкий, женский восклик. Женщина поднимает на нее пару золотых глаз и говорит: — Ты освободила меня. — А? Я? —женщина в странном оленями помешкалась и отошла назад, — Э, нет, нет, нет, это вышло случайно! Простите.       Она встала в полный рост, чувствуя, как ноги онемели и тело богини полетело вперёд, но светловолосая незнакомка поймала ее и попросила быть осторожной. Иштар глядит той в светлые глаза и спрашивает: — Как тебя зовут, человек? — Аманда. Аманда Колсон, —и протягивает ей руку, — С вами все нормально? Как вы здесь вообще оказались? — Отсюда вылезла, —и богиня хлипло указывает пальцем на настенную каменную статую и замечает недоумение на лице у Аманды, — Мое имя Иштар. Я — Богиня любви и войны, меня заточила здесь моя сестра и я благодарна тебе за спасение мое. Я одарю тебя бессме-… — О, нет, нет, подожди, —женщина выставила ладони перед собой, — Богиня? Ты шутишь? Я из группы исследовательской, мы искали здесь гробницу Александра Македонского, артефакты различные. — Это не гробница, —голос низкий, хриплый, словно осуждающий, она сильнее нее. Колсоновское тело отзывается фантомной дрожью, — Это храм аккадского царя Нарам-Сина. — Что? Но.? — Аманда Колсон, здесь не было никакой гробницы, —ответила богиня, — И выпустить меня ты не могла просто так, на мне особая печать. — Я ничего не делала, я просто прикоснулась, —нахмурила светлые брови женщина, — Что ты…имеешь ввиду? — У тебя есть дитя, Аманда Колсон. — Ах, ну да, близнецы… Мальчик и девочка. Амин и Саида, она маленькая… Она…ну… В городе, с семьёй мужа, —голубоглазая неловко расматривала богиню, но затем поняла, что это был не вопрос, а утверждение, — Ну, предположим. — Твой муж и ребёнок — потомки моих детей, —поясняет, — И снять печать может либо они, либо же человек, который имеет частицу одарённых. — О, нет, нет, я в эти сказки не хочу верить, это как печенье с предсказаниями. —отмахивается Колсон, — Мол, твоя семья особенная, ты нечто большее, да ничерта подобного, я хочу быть с семьёй, а не в этой дыре. Да и к тому же, ребёнок? Один из них? — Только по женской линии. Не могу помочь тебе ничем, я привязана к этому месту до тех пор, пока не найдут мое орудие и мой амулет, что когда-то я даровала своему возлюбленному. Мне жаль, Аманда Колсон.       Иштар думает, что та не в курсе событий с вампирами, но и не говорит о них, потому что не поверит. Она ей-то человек через силу верит. Проходит какое-то время и Аманда начинается нравится Богине. С виду робкая и вежливая, но оказывается, что Аманда довольно-таки интересная и чудоковата на словах. Любит жестикулировать и говорить о пещерах. И крайне, крайне любопытная.       Колсон, оказывается, была болезненным ребёнком и, наверное, половину времени, что училась, пролежал в больнице. Врачи говорили, что она болеет из-за того, что постоянно хандрит. Аманда иногда казалось, что она просто физически не может улыбаться, ее лицу просто не шло быть весёлой. И она продолжала плестись, когда болела голова, когда ныли кости или когда казалось, что жизнь не имеет смысла. Та тяжело вздыхала, увидя ее на пороге, но усаживала на одну из пустых коек и спрашивала, что произошло на этот раз. Она была единственным человеком, который заботилась об Аманде.       И сейчас, глядя на потрепанную Иштар, рассказывает обо всем этом так беззаботно. Это были одни из немногих моментов, когда она разговаривал с кем-то. Отец забывал о ее существовании, как только Ама уезжала в университет, на десять месяцев, мать умерла в родах, а тётя после побега своей дочери целыми днями сидела и смотрела в стену. Друзей Колсон не завела: другие дети считали ее похожей на привидение.       В детстве ей казалось, что она самый одинокий человек в мире, но позже это перестало казаться таким уж ужасным. Ей было гораздо комфортнее посидеть в одиночестве, чем утруждать себя общением. К тому же, всегда было достаточно мыслей в голове, которые отгоняли грустные размышления о том, что никто ее не ценит. Если честно, считает иногда разговоры становились чем-то опасным. И холодела внутри, когда ее о чём-то спрашивали, потому что это означало, что придётся ответить. Общение было триггером тревожности. После успокоительного становилось легче до тех пор, пока не приехала в Ирак по договоренности женщины по прозвищу Леди Брэдшоу. На самом деле ее звали Агнес, и Колсон очень нравилось это имя.       Однажды пригласила на ужин британская антиквар Агнес, которая была заинтересована в том, чтобы нанять ее для экспедиции. Аманда была спелеологом, которая изучает естественные пещеры: процессы их образования, геологию и гидрологию, фауну и флору подземного мира. В пещерах исследуют камни, непохожие на другие камни, воду, ветер, ставят опыты, а потом анализируют результаты. Из-за стабильной температуры в пещерах отлично сохраняются уникальные археологические и палеонтологические ценности. А ещё в пещерах наблюдают за тем, как ведёт себя организм человека в экстремальных условиях, совершают географические открытия, тренируют космонавтов или просто получают удовольствие от процесса исследований.       Брэдшоу была ошарашена преданностью Колсон. Она показала молодому специалисту две реликвии с места раскопок в Иракском Хашимитском королевстве. Голубоглазая американка была в смятении, когда обнаружила перед собой брошь и золотую клинописную табличку, последнюю из которых она считала картой, ведущей к гробнице Александра Македонского, расположенной где-то в Горы Загрос. — Любопытная история, Аманда Колсон, —подытоживает Иштар и смотрит на горящий факел, — Ты сильная женщина, и твое чадо будет таким. — Да брось, Иштар, —отмахнулась, — Какая я смелая? Выбрала работу, а не семью. Я-ужасная мать. — Если верить твоим рассказам, то я тогда так не считаю, —говорит, — У тебя прекрасный муж, который понял тебя и взял ответственность воспитывать ваших детей. Он тебя ждет, наверное. Хорошее чувство, когда тебя кто-то ждёт. — А тебя? Тебя кто-то ждет? —наверное, она просто чего-то боялся. Впрочем, боялась Колсон многого, и лишь перед богиней удавалось этот страх притупить. Она боялся, что муж умрёт, так и не сказав ему ни слова. Боялась, что однажды совсем разучится разговаривать. Боялась, что может кому-то нравиться и что кто-то может ее ненавидеть. Боялась, чтт о ней дети не вспомнят, не узнают. Богиня аккуратно положила ей руку на плечо и прижала к себе аккуратно, так по-родному. — К сожалению, нет, —говорит шепотом, — Спасибо тебе, Аманда, за такой честный рассказ. Давненько я не слушала такие занимательные истории.       Колсон поправила лампу и богиня заинтересованно спросила ее об этом. Она не видела ни разу за это время света и позабыла, каково это. Света в пещерах нет. Совсем. Никакого. Остаться в пещере без освещения — это провал. Если продолжать двигаться на ощупь, говорит Аманда, можно заблудиться, сломать ногу или упасть в колодец. А сидеть в одиночку без движения в полной темноте, пока тебя не найдут твои товарищи-то ещё удовольствие. Оказывается, это карбидные лампы, их пламя от горения ацетилена давало тёплый объёмный свет. Однако женщина пожаловалась на вес лампы и большого количества карбидной отработки, которая загрязняла пещеры. Но что есть, то есть. Они шли куда глаза глядят, и Аманде было почему-то неспокойно оттого, что та идет в шелковом платье и не мерзнет. — Не мерзнешь? —спросила та и посмотрела на свой затепленный комбинезон и каску на голове, из-под которой торчали светлые легкие кудри. — Я не чувствую холода, я ведь не человек, —пояснила богиня и подняла голову, чтобы рассмотреть столь темное пространство, окутанное неизвестной растительностью и зеленым свечением. Здесь было холоднее, чем там, откуда бежала Саида от криков и рыков, — Тебя что-то тревожит, Аманда. — Да…ты что-нибудь знаешь о тварях здесь…? Я их в лицо не видела, но нашла записи моего человека, о которых она вела, —женщина остановилась, спкстила рюкзак и начала копаться в нем, — Я предполагала, что это не просто экспедиция. И думала, что Брэдшоу знала об этих о вампирах и решила провести экспедицию под руководством супругов Рэндольфа и Мэри Ходжсон, прикрыв ее поисками гробницы Александра Македонского. Тереть это многое меняет и это место…       Поднимает глаза свои блондинка и указывает на странные механизмы наверху, на склонах, добавляет: — Похоже на что-то неземное. — Моя память меня начинает подводить, ибо здесь не было ничего неземного, —говорит богиня и останавливается к камня, покрытый слизью и легким слоем мха, — Моя сестра знатно поработала над моей памятью и заточила в храме Нарам-Сина, который погряз однажды и стал прямым входом в Иркалла. — Иркалла? —ахнула спелеолог. — Царство мёртвых, «нижний мир», из которого нет возврата. Моя сестра додумалась наказать Нарам-Сина, сделав ему личный Ад и пропуском в самый низ. Этим царство правит Эрешкигаль и её супруг, бог Нергал. — Я как будто от отчаяния скурилась, ибо это все со стороны выглядит крайне безумно, —американка схватилась за голову, — Экспедиция, вампиры, богиня и боги древнего Аккада, пришельцы еще может быть?! Какой адекватный здесь останется в рассудке. — Рассудок-многогранный инструмент для истинного понимания, —ответила неохотно Иштар. — Да какая разница? —вздохнула, — Говорила же я Рэндольфу, что Брэдшоу какая-то подозрительная. Упрямый мужчина. Говорила, что знала та о существовании вампиров под храмом и стремилась может обрести силу и бессмертие, которыми обладали существа. — Бессмертие? —хохочет, — Мне это очень сильно напоминает Гильгамеша и Нарам-Сина, они в конце концов были одержимы желанием обрести бессмертие и бесконечную силу. Но проблема в том, что человек не может стать бессмертным, если это ему не даровал бог. А боги просто так не дают этот дар. Хотя, я считаю это проклятием. — Никогда не хотела быть бессмертной, это скучно, —ответила человек, — И все же, поверить не могу, что омимо лжи о цели раскопок, я подразумеваю, что она намеренно заразила мою коллегу тем чертовым паразитом, чтобы наблюдать за его развитием, что в конечном итоге привело к смерти Мэри. — Разве таким образом не происходят открытия в вашем человеческом мире? Эволюция дает о себн знать и у нее тоже есть свои жертвы. — Может быть, не люблю о таком разговаривать, —печально выдохнула женщина и остановилась у склизкообразного кокона и сжала у себя в руках охотничий нож, которым недавно разрезала веревку, чтобы освободить себя из повадок Брэдшоу и сбежать. Женщины остановились у неизведанной арки, которая заставила Иштар, как обезумевшую, кинуться и упасть в ноги. — Иштар? — Мы нашли. — Что? — Мое пристанище! —кличет, — Здесь я могу дождаться того человека и наконец освободиться и раствориться в небытие. Аманда, узри же своими человеческими… Аманда?       Краем глаза она заметила, как следом кинулись силуэты голодных тварей, что буквально за секунды нагнали ее. Это место никак не отреагировало на столь оглушительный крик спелеолога, который издала. Ее рвали на части, раздирая острыми когтями и зубами. Она была жива еще, богиня не сомневалась. Эти твари все же добрались, и каким-то образом умудрялись оставлять свою жертву в сознании, дабы ощущать блаженный аромат нескончаемого страха и боли. — Иштар… —пролепетала шепотом, когда та взмахнула ярким свечением и откинули всех тварей в одну сторону. Богиня вытянула перед ним руку и резко сдала ладонь в кулак и, благодаря чему, послышался звук разрывной плоти и чавкающий звук. Женщина опустила взгляд на блондинку, попавшую в беду. Та едва дышала, смотря в сторону арки, — Красивое…правда? Это ты там изображена?.. — Глупый человек, ты умираешь, —падает на колени Иштар и хмуро обводит ее взглядом, — Держись, я сейчас что-то придумаю. — Я…ну, читала, что звезды нашептывали, что мы слишком слабы, —наклонила головой и жержалась за кровавые места, — А мы не смыкали глаз ночи на пролёт, наблюдали с улыбкой за их шёпотом. И не искали смысла в молве иных, задумываясь и вникая в слова лишь друг друга. Даже звёзды не верили в нас, но мы есть друг и друга и этого достаточно, чтобы одержать победу. Правда, Иштар? И нам и не нужно их одобрение, мы заверяли, что обязательно справимся. — Прекрати, —приказным тоном чеканит Иш. — Брось, ха-а, ты ведь не будешь же плакать из-за какого-то человека? Люди умирают, Иштар, и это нормально, —Аманда, простонав, уместила свою раздробанную голову на ее холодные колени, — Это так глупо и банально, но, если все же встретишь Саиду когда-то, скажи ей, что мама их с Амином очень сильно любит. Простая, человеческая просьба. — Ты действительно безумная, Аманда Колсон, —протянула богиня. — Дильшат. Аманда Дильшат. Запомни эту чертову фамилию, —лукаво улыбается американка и прижимается к животу мягкому женщине, — Говорят, что смерть — это путь к новому началу, что думаешь? Лучше убей меня, там…внутри, что-то плохое.       Она вскрикнула от боли. Внутри буквально сдирал с костей ноги кожу и мясо. Тем временем, по земле уже растеклось большое кровавое пятно и запах начал привлекать других монстров, подобных летучим мышам. Иштар слаба здесь. И слаба без всего нужного, а активировать ее пристанище выйдет лишь с тем амулетом, в котором пылала важная крупица силы и любви к своему возлюбленному.       Пальцы свободной руки Иштар чуть удлинились с хрустом и их стали венчать острые когти. Процесс каждый раз приносил ощутимую боль от трансформации. Когти погрузились в плоть, разрывая глотку спелеолога и обрывая последние потоки жизни. Кровь хлынула с новой силой и богиня отбросила тело перед собой. Богиня поднимает глаза свои искрящие на тварей и чувствует, как сама начинает рычать.

«Когда-нибудь я исполню твою маленькую, человеческую мечту, женщина Аманда»

***

      Ее рассудок исцарапан острыми нитями собственного страха — липкого, словно чёрная слизь, стекающая вывихнутыми линиями и скапливающаяся где-то в пульсирующем от ужаса затылке. Глазные зрачки сужаются в жгучих истериках и мечутся из одного угла в другой, кости внутри словно сгибаются и рвутся с тошнотворным хрустом. Ее мысли — длинные и кривые, они ползают и мечутся, срываются и царапают череп внутри собственной головы. ㅤ ㅤ ㅤㅤ ㅤ — Эй, —несильно хлопает по плечу Салим, — С вами все хорошо? — Голова, агрх-х…—женщина схватилась за голову, — Салим, где мы?.. — Саида? — Ну да, а кто еще? —выгнула бровь переводчица и распахнула руки для доверительных объятий. Осман словно отключенный, не сразу понял, что к чему, поэтому иранка сама подошла и прижалась к нему, говоря: — Наверное, я снова отключилась, но я рада, что все теперь хорошо. Хорошо ведь? — Саида… Иштар… —товарищ разрывно отвечал, либо же подбирал необходимые слова для того, чтобы не ранить свою подругу, — Иштар была в сознании. — Не поняла тебя совсем, —слегка приподняла бровь, — В смысле «в сознании»? — В твоем сознании, все это время ты была с нами, но вместо тебя была — она, —поясняет Салим.       Голос его рикошетил от стен, закрадывался в дрожащие звон в ушах долетал до нее. Если бы в голове переводчицы была хотя бы тень мысли, если бы в ее голубых глазах виделась хотя бы сотая доля былой ясности и уверенности, можно было бы сказать, что Салим слегка поехал головой. Вот только отчего-то Саида верит ему, он редко когда врал, да и вряд-ли шутит сейчас. — Аллах…—шокирующе издала, — И…? Что она делала? Совсем не помню ничего. — Ну, спорила с Джейсоном, —глупо приподнял уголки губ иракец. Та не сдержалась и начала глупо улыбаться в ответ, прикрывать рот, чтобы смех не раздался так громко. — Ну, кажется, у нас с ней типаж мужчин совпал просто, —неловко шутит, — Не удивлюсь, если она его победила в споре. — Этого я не знаю, я не слушал их, —признался, — Но то, что она одним шелчком разнесла тех вампиров — это я запомню точно, на секунду я подумал, что могла с нами также расправиться.       Новая, еще непривычная интонация мужчины, сбивает ее с толку, вызывает в памяти поток воспоминаний и ассоциаций: таким же голосом дразнила она Амина. — Кстати. А где этот вечно недовольный, с сарказмом и руганью вместо слов? Неужели, он…слег? — И не мечтай, —вдруг показалась знакомая макушка среди этой местности, — Ну, что, ваше божейство, опомнилась? Или твоя натура святой так и будет до меня докапываться? — А я-то думала, чего мне так не хватало, —горделиво ухмыльнулась солдатка, смотря тому в глаза, — Твоих нелепых попыток задеть меня. Признай, скучал же по мне не меньше, чем Салим? — Ну, твоя копания менее раздражающая, чем той мадам, —сморщился он, не упуская из рук оружие. — Ты гляди, а он действительно неплохо учится тому, чтобы делать комплименты, да? —бодро локтем задела Османа, который расслабленно помотал головой и усмехнулся.       Чрезвычайно пристальный взгляд со стороны морпеха заставляет женщину ощущать себя более неуверенно, каждый раз старательно игнорируя подобные моменты. — Знаешь, а ты мне нравишься, —подло улыбается ей, и, наклоняясь к даме, говорит у уха: — Когда ты, черт возьми, молчишь. Так что будь добра, помолчи и идем дальше.       Саида неосознанно улыбнулась в ответ на самодовольные высказывание, тем самым заставляя кроваво-красные мазки в его сердце плескаться от странных мыслей. Ясно, лейтенант все же предпочитает держать свою манеру, и нипри каких обстоятельствах не станет давать слабину. Но стоило Дильшат внимательно вглядеться в кареглазого мужчину, у нее глаза опустились на его шею, где из-под шарфа красовался нежно-персиковый след губ. Ну, черт, вряд-ли Салим это оставил! А, если и подумать, то у них такая напряжёнка между собой, что, ей богу, и в такое бы поверила. Только Осман не красится, не находила у него помаду. У женщины плохое предположение, но отчего-то решила спрятать бархатный смех в кулаке при виде его строго настроя. «Не знаю, что ты там сделала, но мне за тебя стыдно» —подумала она, ссылаясь в адрес Иштар, —«Не делай так больше» Ей, конечно, никто не ответил за этот упрёк, хотя если так-то подумать, то Иштар куда отчаяннее или же смелее. А хотя ей-то какое дело до этого? Может быть, специально сделала та, чтобы Саида начала думать, а может просто подразнить мужчину. Все же стоило спросить. Вот только страшновато ей, поэтому, как только Джейсон отошёл к лифту, рассматривая там какие-то записи архелологов и само устройство, та спросила у Салима: — اسمع ، أنت لا تعرف لماذا لديه علامة على رقبته؟ (от араб. «Слушай, а ты не знаешь, отчего у него след на шее?»)       Осман выпрямляется и смотрит сначала на Колчека, а потом уже на свою подругу и как-то не понимающе глядит на нее. Видимо, он и не заметил даже об этом, если бы она не сказала. Он спросил на том же языке, о каком следе идет речь. Та неловко расписала след, а тот, видимо, слегка смягчился и пожал плечами, предположил, что Джейсон понравился богине.       Это, конечно, хорошо, только…ей как-то неприятно. Думать об этом совсем не хотелось, да и представлять картину вообще не желала. Ей было интересно узнать причину и почему Колчек смотрит на нее так с осторожностью и легким смятением, словно она реально что-то учудила, а он молчит. Эта тайна уйдет с ним что-ли?! Да ничерта. Она его и мертвого достанет.       Как только Джейсон услышал что-то, он тут же оповестил об этом и слегка напрягся. Не самым умным было его решением пойти вглубь. Хотя, он бы тогда не застал странную конструкцию, приклеенную к стене. Мужчина долго всматривался, пока не предположил, что это может быть кокон, откуда твари эти и выходят. — Пахнет формальдегидом, —отвечает Салим. — С каких пор ты у нас учёный? —дразняще, полюбопытствовал Лейтенант. — В школах США не обучают химии? —ему стало вдруг интересно, с чего ради он стал такой более дерганный. — Ну, видимо, биологию он не пропускал, вон, кокон даже определил, —подаккивает Саида Салиму и замечает, как морпех резко на пятках разворачивается к ним и говорит: — Ах, да, я забыл, что среди нас ты у нас самая эрудированная. Спасайся кто может, нас убьют словами и длинными лекциями о мифологии. — Да что с тобой? Ты так остро не реагировал. Ну, точнее, реагировал, но не так сильно. Я что-то не так сделала? Чего ругаешься? —навязчивые мысли окутывали точно липкая паутина и без того развращенный рассудок женщины. А тот продолжил изучать территорию и эти несчастные коконы. — Не обращай внимание, —спокойно говорит, — Просто нервничает, сохраняй спокойствие. — Нет, Салим, тут не в неврозе дело, тут уже характер человека, либо что-то произошло, —уверенно ответила.       Осман с упоением проследил за тем, как женщина прошла вперёд и тут он подумал, что Саида, может, и права оказаться. Салим говорит им вдогонку, чтобы не подходили так близко, а те, как упертые бараны, шли дальше. Вот же сцепились эти двое. Иракец начинает думать, что он среди них действительно куда спокойный и менее рвущийся получить по голове и лишиться жизни. Если той терять нечего, то тот, в кепке, просто конкретно крышей двинулся и идет на таран. С таким бедовым дуэтом Салим точно свихнется.       Колчек поднимает дневник чей-то, глазами пробегается по старой, но еще сохранившейся, обложке и отчего-то задумывается. — Тебе помочь книгу открыть? —отвечает пришедшая переводчица. Тот поднимает из-под ресниц недовольный взор и вздергивает раздраженно уголком губ. — Я, по-твоему, совсем тупой и книг не видел? —перепирается. — Я не говорила этого, Джейсон, —также, сохраняя спокойствие, отвечает она, — Почему ты злишься? Это же мои классические подколы, ты же на них уже почти не реагировал. Что случилось? — Ничего, —и отворачивается несильно, все же устаканив свои глаза на обложке, думая над тем, что здесь может пригодиться информация. — Это не связано ли как-то со следом на шее? —приподнимая лениво уголки губ для беззаботной улыбки, запаливает Дильшат и закидывает руки за спину.       Она видит, как морпех тут же оживляется, рукой правой хватается и несильным шлепком прижигает шею, навязчиво стирая что-то сначала с одной, потом с другой стороны. Саида молчала и внимательно следила за его меняющимся спектром эмоций. В конечном итоге, он, как и любой воин, решился проигнорировать такую оплошность и просто продолжать дело. — А, отлично, игнорировать меня решил. Не самое твое умное решение, хотя, они и до этого у тебя не были грандиозными, —взмахивает руками, — Я просто хотела извиниться и уж твое дело, что с этим делать. Просто, если так дальше пойдёт, то ты останешься один со своей гордостью, упрямством и призрачной верой в то, что важнее задание, нежели душа. — А тебе, с какой кстати, стало волновать, останусь ли я один? —наконец поворачивается и насильно впихнул ей дневник, с какой-то брезгливостью, — Это уже не твое дело. — Колчек, я тебя сейчас ударю, —замахнулась книгой, но так и не стала этого делать, — Меня это волнует, признаю. В этом нет ничего постыдного. Для меня это нормально — беспокоиться о ком-то и пытаться понять его. Для тебя это в новинку? Ты дважды проигнорировал мои вопросы, я хочу понять, что случилось. Честно. — Просто ты…раздражаешь, —отмахнулся, — И твоя божничка тоже, возомнила себя пупом земли-залупой солнца. Если такая сильная и мудрая, так перебей всех этих тварей, чего тебе. И докопалась до меня со своими распросами, и ещё вот это… —указал на шею, —…зачем делала, чего блять хотела.       Джейсон, несмотря на бунтарское отвержение ее устоев и принципов, на задворках сознания всё же оставался самым настоящим морпехом. Иногда это действовало на нее, как красная тряпка на быка, но в то же время жутко притягивало, заставляло табуны мурашек бегать по спине, а щёки наливаться багрянцем, пусть она и не торопилась падать ему в ноги и корчиться в судорогах восторга. — Ну, видимо, ты ей понравился, радуйся, что женщинам нравишься, —язвит и замечает, как это вовсе не помогает снять напряжение, — Да ладно тебе, ну всякое бывает, чего ты так реагируешь? Все нормально. — Нормально. Все действительно нормально. — Ты хоть когда врешь, не говори об этом дважды, —развернула полностью к себе она его и вручила дневник ему, — Раз ты нашёл — ты и читай, не разучился, надеюсь? — Не разучился, —выдавил натянутую ухмылку и открыл журнал, что принадлежал Рэндольфу Ходжсону. Джейсон открывает журнал и обнаруживает…ничего. Пустой журнал с вырванными под корень страницами, — Блять. — В следующий раз повезет, —сдерживая смешок, сказала иранка и столкнулась с разочарованной мордашкой морпеха, который аккуратно положил на место дневник. — Может быть. — Ну, так что, партнер? Не будешь обижаться?       Он лишь развернулся и ушёл, сравнившись с Салимом в пути. А она под своей подошвой нашла листок оборванный, наверное, принадлежащмй один из журналов. Стоило перевернуть ей, как заметила, что большими буквами написано было: «АМАНДА БЫЛА ПРАВА!». Аманда? Он ведь о ее маме, да? Если это так, то в чем же была она права? Может, в том, что здесь зло находится? Дильшат вдруг почувствовала, что начала сильно отдаляться от мужчин, а потому поспешила, потому что не хочет среди этих коконов находиться. И даже после разговора она все еще фантомно видела этот след на его (блядской) шее и чувствует холодок по спине.       Ей в голову вдруг навязчиво влетела мысль о том, что было бы интересно поглядеть, как умильно-взъерошенные оба с нюдовой помадой: у нее она размазана вдрызг, а у Джейсона заметен лишь кокетливо отливающий оттенок, рассеянный по разным сторонам губы. — Черт, —хватается и прикрывает рот себе рукой, заставив Салима спросить: — Что такое? — Да я…это…ну, —и вдруг указывает на карманные часы, что нашёл Джейсон, — Она была его женой? Ну, того человека, чей дневник мы нашли, но он оказался вырванным изнутри. — Судя по всему, —ответил Колчек. «Фух, вроде отмазалась. Вот это я конечно…чего я вообще веду себя, как школьница? Ах да, точно, Саида, напомню, вдруг если забыла, что отношения у тебя были вначале университетской жизни, а дальше ты никак не реагировала на мужчин. Ай-да молодец, дай Аллах тебе здоровья и крепкого терпения»—и неловко потерла затылок, задумчиво напевая себе под нос странноватую мелодию. Вынудив мужчин переглянуться, одному из них не составило труда покрутить у виска. Осман только закатил глаза на предположение морпеха в кепке и сказал, мол, сам ничем не лучше, и добавил то, что они друг друга дополняют. — Знаешь, это даже привлекательно, —отметил с такой легкостью иракец. — О чем ты? —спросил Джейсон. — Усилия. Когда кто-то действительно прилагает усилия, чтобы помочь тебе и поговорить, выяснить причину и попытаться улучшить общение. Это привлекательно, —поясняет. — Может быть, —неохотно ответил сосед. — Слушай, —поворачивает к Колчеку голову, — Ты мог просто сказать, что скучал по ней, а не ёрничать. Порой такие простые слова действительно придают сил другому человеку. — Не учи меня жизни, ладно? —глянул на него сначала строго, но под идентичным взглядом, его уперство начало пропадать и вместо этого осталось лишь легкая неловкость и недопонимание, — Если ты так беспокоишься, то можешь действовать, мне нет никакого до этого дела. — Вахаштини. — Чего? —переспросил Колчек. — Это с арабского переводится как «Я скучаю по тебе». Вдруг тебе однажды это пригодится, —ответил Осман.       Он склоняет голову пониже и прячет взгляд. А тот выдавленно улыбнулся и отвернулся, хотя иракец знает, что искренности в словах нет. Легкий страх становится второй кожей. Хорошо, что не доходит до паранойи. Он не может себе позволить бояться, но боится.       Колчек смотрит на нее холодно и без эмоций, и за это уже стоило бы ударить, но Салим держится. Просто хмыкает и отворачивается. От него понимания и сочувствия здесь никто не дождется. Иракец молча идет и заинтересованно глядит на ее находку, которой, она кажется была чуть-чуть и рада. Мужчина кивает головой одобрительно, когда та спрашивает, все ли у него хорошо. Конечно, у него-то почти все хорошо. Женщина протянула ему вырванную страницу, в которой гласило: «Мне удалось выяснить, что, согласно шумерской космогонии, планета Нибиру, недаром названная «пересекающей», имеет очень вытянутую и наклоненную эллиптическую орбиту и проходит между Марсом и Юпитером раз в 3600 лет. И, оказывается, что долгие годы сведения шумеров о погибшей 12-й планете Солнечной системы относили к разряду легенд.       Однако, одним из самых удивительных стало открытие совокупности осколков неизвестного ранее небесного тела, которые мы здесь обнаружили. Откуда 6 тысяч лет назад древняя цивилизация Земли могла обладать такими сведениями? Я сам не знаю. Планета Нибиру играет особую роль в становлении (неразборчиво) цивилизации шумеров. Итак, шумеры утверждают, что имели контакт с жителями планеты Нибиру. Именно с этой планеты по утверждениям шумерских текстов на Землю пришли анунаки, «сошедшие с небес на Землю». Возможно, это все как-то (неразборчиво)» — وماذا يعني ذلك؟ (от араб. «И что это значит?»), —интересуется Салим.       Тонкие губы Саиды изгибаются в знак неудовольствия, а половину лица трогает сардоническая усмешка. — وهذا تخميني، ولكن لهذا أريد أن أرى المزيد من التضاريس وربما عشتار ستعطي الملاحة لشيء مهم. (от араб. «А это у меня есть предположение, но для этого я хочу осмотреть больше местность и, возможно, Иштар даст навигацию к чему-то важному»), —ответила ему подруга и тот тут же спросил, с чего ради богине об этом знать, когда она им сказала о том, что ее память, благодаря сестре, была повреждена, когда превращала в первый раз ее в труп. Дильшат показала запястье, где начинало подсвечиваться метка и отметила, что она таким образом дает какие-то намёки, но связаться с общим миром выходит затруднительно. — Она нас слышит? —Салим наклонил голову на бок. — Да, но сказать толком не может, она у меня в голове и то через раз слышится. Как поломанное радио, знаешь, —крутит у своего виска. — А она может написать? Ну, послание? —пальцем указывает на землю, протягивая свой же лом, наконечником которым можно было здорово нарисовать нехилый круг, — Если не может связаться, то почему не попробовать так? Оставить сообщение. — Об этом я не подумала, да ты умнее меня, спасибо, —восхитилась темноволосая и хлопнула тому по плечу, — Слышала, Иштар? Попробуешь написать?       Женщина присела на корточки и одобрительно кивнула, что-то прошептала так ласково, руку погладила и тут, непроизвольно, амулет возгорелся напару с меткой, благодаря которым Саида перекинула лом в левую руку и начала что-то судорожно писать. Салим не думал, что его идея действительно может сработать, однако это вызвало в нем удивление, а у Колчека — тотальный шок, приводящий едва ли не в приступ. Но это были ни английские буквы, и даже ни арабский — что-то символьное, иероглифы какие-то. Джейсон наклоняется к иракцу и спрашивает шепотом: — Ты хоть слово понимаешь? — Ни единого, —шепчет в ответ, — Поэтому я жду, пока она перестанет писать и, возможно, объяснит. Но, кажется, я им обеим подал хорошую идею. — Ты реально веришь в то, что в ней сидит эта божничка? Я думал пошутили и хватит. Ладно, если серьёзно, это стремно. Очень. Стремно, —указывает, — Меня больше напрягает, как это в ее голове умещается. — А она еще успевает тебя побеждать словесно, подкалывать и нам помогать вампиров убивать. Многофункциональная, —ответил Осман. — Ага, прям как задница. Им думают, им же, подумав, ищут на него же приключений… А когда найдут, на нём же и сидят, —цокнул лейтенант. — Помолчите пожалуйста оба, —растерянно проговорила переводчица и, упав на колени, схватилась за голову и начала наговаривать: — Иштар, слишком много информации. Много. Много. Много. Много. Прекрати пожалуйста, сейчас же. Я сказала же ПРЕКРАТИ, ИШТАР! —слова перешли на крики и та, ударив себя головой об землю, начала биться не на шутку с силой, из-за чего Джейсон проматерился, подорвался с места и поспешил помочь женщине. Упал на одно колено и перехватил ее, прижав к своему плечу, чтобы та больше не разбивала свою голову об такую прочую землю. Кровь все же осталась размашисто там, и на лбу, перемешанная с грязью. Ей хотелось прикончить эту богиню. Ударить и провести прямую линию, чтобы кишки вывалились прямо на пол. — Много…информации…—всхлипывает она, обвивач его шею и утыкаясь ему в плечо, — Больно, мне…очень больно. Это больно. Больно…       Хрустально-прозрачные слезы подрагивают на ее веках, но она не позволяет им скатиться. Джейсон аккуратно, повторчющимися движениями гладит по голове и говорит: — Эй, все, все… Хватит. Я рядом, успокойся. — Нет, нет, нет, это не моя вина, это не моя вина…—запускает пятью в свои волосы и начинает вторить свои слова как обезумевшая, — Я не хотела этого, это не мое, не мое. — Она бледнеет, —присоединяется к поддержке Салим и садится на корточки. — Я вижу блять, —нервозно отмечает морпех, — Саида, пожалуйста, хватит. Посмотри на меня. — Пошел ты, —рвано выдыхает женщина и тут чувствует силу рук на своих плечах и пару карих глаз, что сверлят ее на расстоянии меньше вытянутой руки. — Я сказал. Посмотри. На меня, —строгость и упрямство граничилось у него с великолепием. Его вся суровость и прагматизм улетучивается постепенно, а вместо этого просыпается лёгкая обеспокоенность, — Это не твоя вина. Не знаю, в чем ты должна была быть виноватой, но задержи дыхание и расслабься. Здесь никого нет. Только мы втроем. — Я почувствовала…как в голову затолкали миллиарлы мыслей и все они — не мои, они из…прошлого, древнего…прошлого…его столько много, что голова начала болеть, —негромко произнесла переводчица, — Все…плохо, кажется. Извините… что вам приходится следить за мной. — Забей, главное, что на твои припадки пока никто из тварей не прибежал, —отвел морпех и поднялся, протянув татуированную руку.— Ну? Вставать собираешься? — А…ну…да, конечно. Благодарю, —кивнула рассеянно макушкой и протянула ему свою руку, благодаря чему он с легкостью ее поднял и поставил на ноги. На самом деле Саида была удивлена такой его быстрой реакцией, но это не могло не принести ей приятное. Оборачивается и замечает большой объяем иероглифов и вылупила заметно глаза: — Аллах… Это я столько настрочила? — Ну, я эти картинки не умею писать, —глупо улыбнулся Колчек. — Ну, да, ты б на своем языке не разучился бы писать, —буркнула, — И не картинки это, а клинопись. Вдолблю когда-нибудь в твою голову. — Не надо в меня долбить, —отрекнулся. — А разве в человека можно долбить? —удивлённо спросил Салим и те двое переглянулись и поняли, что подкол перешел все грант и ушел куда-то в более интимный подтекст. А иракцу, видимо, неизвестен данный грубый жаргон. — Ну, знаешь, это когда-… —начинает, ехидно скалясь, Джейсон и та окатила хмуро взглядом. — Боже, будь добр, не говори это, иначе я действительно в тебя вдолблю во всех пониманиях этого слова, —пригрозила.       Он реагирует по-простецки — сначала начинает рвано дышать, хмыкает и выдает облегченный смех, живой хохот, благодаря которому все его плохие мысли улетучиваются. — Ну, рискни, —если он думал, что за ним последнее слово будет, то пусть такую мысль засунет себе глубоко, потому что эта женщина покоя ему не даст теперь и подавно. Провоцировать ее — себе дороже, она в этом игру заметит и станет увлекаться. — Рискну, один раз живём, —её невыплаканная боль рвала грудную клетку всякий раз, как в воспоминаниях мелькали нечто ужасные силуэты. Она внимательно в каллиграфию вгляделась и с умным видом читала что-то про себя, ходя из стороны в сторону. — Ты понимаешь, что тут написано? —Осман шагнул ближе. — Не все, я же не настолько гений древнего языка. Но видела кадры в воспоминаниях, поэтому, сопоставив хронологию информации, думаю, что смогу рассказать, —уперлась руками в коленки и прищурилась, — Ты не могла понятнее написать, а, Иштар? Косо-криво, ты действительно издеваешься. — А я говорил, что божничка больная на голову, —сказал Джейсон. — Не больная, просто она тоже пытается вспомнить все, —объяснила, — Хорошо, я поняла, здесь написано, что проект «сотворение человека» произошел более четырех с половиной миллиардов лет назад. — О-о, ты реально все это переводить вздумала? —простонал лейтенант, — Это действительно настолько важно. — Первоначальная Тиамат, она же ныне Земля, столкнулась с большим небесным телом Мардук, отчего образовалась Луна, —прочла, — О, стоп, стоп! Ту же цифру появления спутника Земли называют и современные ученые. Снова совпадение? Слишком их много… — Она же не станет строить теории заговора или что-то ещё? —пауза у мужчины в кепке, — А, нет, станет. Боже… — Земля и Мардук столкнулись под углом, в результате вся суша осталась на одной стороне вашей планеты. Ваши люди подтверждают, что на Земле сначала был один гигантский материк, который они называют Пангея. На противоположной половине земного шара в древние времена бушевал безбрежный океан. Пролетели сотни миллионов лет, и Пангея медленно развалилась на семь современных континентов. Древние шумеры писали о том же самом, —помотала недоверчиво головой она, —Откуда они могли знать такие вещи пять тысячелетий назад? Ведь Пангея, согласно современным датировкам, распалась задолго до появления человека. — Покороче, —отрекает мужчина. — Покороче-это у тебя между ног, так что не мешай, —проговорила, — Наши предки гласили о планете Нибиру. Вот! Я говорила же, что здесь что-то не так. А я говори-ила. Надо было спорить на деньги. Примерно полмиллиона лет назад атмосфера этой загадочной планеты была значительно повреждена некой космической катастрофой. И аннунаки, они же иноземная раса встали перед проблемой ей восстановления: от этого зависело их выживание. Однажды человечество обнаружило космический корабль, и в нем находился золотой диск, который с помощью универсального шифра рассказывал о Земле и человечестве. Золото — это был ценнейший и жизненно необходимый ресурс. Но на самой планете его не оказалось, или оно к моменту катастрофы было уже извлечено из недр и выработано. Аннунаки сперва отыскали благородный металл в поясе астероидов и попытались добыть там. Но позже нашли планету, заселенную людьми. Они приземлились на вашей планете около 445 тысяч лет назад. Но это оказалось началом. Мое предсказание о затмении и о врагах было осуществлено ближе-… — Господи, можно мы пожалуйста закончим на этом? —присел на корточки Джейсон и схватился за кепку, — У меня голова заболела. — У меня тоже, —подтвердил Осман. — Если честно, то я нихрена не поняла, —повернулась Саида. — Заебись. Я понял только то, что все это связано, походу, с пришельцами и богами, —сказал, — Это даже стремно звучит. Вы слышите? Свистит там что-то. — Это моя фляга, не беспокойся, —смехом ответила ему солдатка. — Я так и думал, —подыграл Колчек.       Женщина подошла к иероглифами, снова взяла у Салима лом и начала подчеркивать определённые слова. Это заняло около пяти минут, и все это время они трое молчали и слышали, как металл по земле скребет. Иракец решил осмотреть эти подобие джунглей, со странными органическими образованиями, растущими на его стенах и по всей земле. — Не могу перевести последний абзац, —хмурится она. — Устала? —Осман спросил. — Нет, я не…совсем понимаю, не могу логику уловить, —мотает головой, — Так. Ладно. Успокойся и соберись. «Эрешкигаль»       Указала на подчёркнутое слово «падение неземного тела», затем «горы Загрос». А там и «аккадцы», «войны», «затмение», «убить». — А если разобрать каждое слово? —ее товарищ положил руку на плечико и указал сначала на первое слово, — Эрешкигаль. Это богиня царства мёртвых, сестра Иштар. Верно? — Верно, —кивает и смотрит на следующее, — «Падение неземного тела». Это может быть…скажем?.. — Корабль, —одновременно заявили и переглянулись, окатывая друг друга теплой улыбкой. — Вы, двое, синхронизацию словили? —фыркнул Колчек, — Какой к черту корабль?! И хорош курить что-то. — Присоединяйся, —парирует Салим. — Вот именно, —кивает, как китайский болванчик, она, — Скажи, горы Загрос тебе что-то говорят? Давай же, Копчик, если мы будем вместе думать, то сможем что-то разобрать. — Ладно, —опустил смиренно руки мужчина, — Ну, это горы. И они расположены между Ираном, северным Ираком и юго-восточной Турцией. Во время полета, когда мы были наверху ещё, через полигон было замечено, что климат очень жаркий, из-за чего горы напоминают пустыню. — «Аккадцы», —переходит на другое слово Саида, — Это древний народ, что воевал с гутианами. Во время войны, аккадским народом правил царь Нарам-Син. — «Войны», возможно, это связано как раз с войной двух народов, —предположил Салим, — Предполагаю, что она говорит как раз о том времени, когда они враждовали. — «Затмение», —продолжил Джейсон, — Как будто никто не знает, что это такое? Ну, Луна закрывает полностью или частично Солнце. И как это связано с остальными словами? Сестра божнички, падение корабля, горы Загрос, древний народ, что воевал с другим народом и затмение. Что это должно обозначать? — Может быть, Эрешкигаль застала давно падение корабля, в котором, возможно, кто-то был не с Земли, и корабль упал на горы, а через какое-то время, началась война двух народов и случилось затмение. И последнее слово «убить». Тут я не знаю, правда, —подняла ладони Дильшат, — Ладно, это уже хоть что-то. Идем дальше?       И команда зашагала вперёд, с каждым разом убеждаясь в том, что, возможно, все слова Саиды могли быть достоверными. Над головой таились множество металлических колец, которые находились, кажется, еще в состоянии и не давали ни малейшего намека на развал. Подкинув Джейсона, Салим помог ему поняться на, обрушенную на пути, глыбу, чтобы тот помог подняться им. Осману руку протянул и через упорство и силу поднял. С Дильшат было немного легче, потому что та миниатюрная, да и легкая. Он ощутил, при касании к женщине, как его отдало легким током, но отпускать не планировал ни на одну минуту. У Колчека не было готового ответа на этот вопрос. Говорил ли он на языке ненависти? Он просто жил как мог в мире, где все катилось по наклонной.       У мужчины не было особо никаких проблем, ну, почти. Ему не приходилось лишний раз задумывать о правильном или неправильном, жизнь представлялась предельно простой конструкцией: на одной стороне, харкая кровью, стоял противник, враг, что хреначил его людей. Джейсон, если честно, не особо верил в настоящее добро, в отличие от Салима.       Осман все ещё надеялся на что-то и верил. Ему нужно было во что-то верить. Мир тонул в говне, и каждый, кто не принимал эту истину, говном в итоге захлебывался. Понимал это, но старался сделать хоть что-то для других и не всегда действовал необдумав и резко, с ударами. А вот Джейсон имеет такой грех. Мол, зачем ждать удара, когда можно нанести его первым. — Мать моя, вот это пиздец…—широко распахнула свои небесные глаза и ахнула, чувствуя, как грудная клетка вздымается. — Джейсон, ты плохо влияешь на людей, —упрекнул несильно Осман и подошел к краю платформы, на которой стояли они все, — ما هذا المكان؟ (от араб. «Что это за место?») — Да, согласен, —неосознанно ответил морпех, мысленно соглашаясь с любым уже высказыванием иракца, потому что это место и вся эта аура не говорит о чем-то хорошем, — Что это блядь за место?       Все здесь казалось древним и одновременно не таким, где они бывали ранее. Ни песков, ни храма. Это как будто подземный мир, в котором была своя утерянная история, в котором…могла быть своя цивилизация? Мужчины прошли вперёд и понимали, что с каждым шажком это место все больше и больше приобретало чужое нечто. — Что это за Ад? Это реально? —ошеломленно говорит Салим, — Мы перед судом… Аллах…наказывает нас за совершенные ошибки. У меня никого нет, кроме Зейна. Я…посвятил ему всю жизнь, когда жена ушла. Хотел дать все, чего не было у меня. — Отец-одиночка… Это непросто, —Колчеку давались такие слова с трудом. Ему это тяжело понять, он с этим не имел никогда дела и даже как-то не планировал толком, у него работа-долг-страна и таков цикл, кажется, никогда для него не расцепится. Джейсон замечает как Саида кусает, снимает кожицу с нижней губы, обходит иракца и садится на корточки перед ним, кладёт руки на плечи и сленка потрясла. — Салим, —начала она, — Мне не понять твоих чувств, но я прекрасно знаю, что для Зейна ты всегда голову расшибал как только мог. Он ещё молодой, может, не всегда понимает, но поймёт. Даю тебе слово. Ты хороший отец, поверь, многим бы стоило поучиться у тебя. — Он…благодаря тебе так вдохновился этой ну, знаешь этой…мифологией, читает их взахлёб, —слегка мотает головой, смотря в никуда, — У него половину книг не учебники для поступления, а о легендах, о шумерских мифах, историй. — Ты боишься оставить его одного, если что-то случится здесь, с тобой, я понимаю тебя, —продолжает, — Я очень рада, что тебе есть за что бороться, за что жить и это так прекрасно, когда кто-то тебя ждет. — Говоришь так, будто тебя никто не ждет, —оглушенно пробормотал Джейсон.       Саида поднимается на ноги, закатывает рукава водолазки. Недовольно хмурясь, выносит свой вердикт Джейсон, скрестив руки на груди. Дильшат тяжело вздыхает и отворачивается так неумело, неловко говорит с ноткой горечи: — Меня никто не ждёт наверху. И мне терять уже нечего, так что я буду не против здесь умереть хоть как человек, а не как монстр.       И уходит куда в сторону, оставляя мужчин наедине. Ей не хотелось снова вскрывать свои старые раны, вспоминать о тех порезах на руках, которые хоть как-то придавали ей ощущение оживленности. Салим и Джейсон повернулись в ее сторону, которая вернулась обратно, уселась на дальний камень и стала перебинтовывать свою ушибленную руку. Зоркий глаз Колчека застал розоватые линии на бледной коже у переводчицы и тут, словно чувствуя его, Салим говорит о том, что Саиде тоже нелегко пришлось, а потому и неудивительно, что она так холодно говорит о оставшейся семье. Джейсон спрашивает, откуда у нее шрамы на руках, а иракец поднимает на него свой темный взгляд и говорит, что, в глубине души, Дильшат эмоционально уязвима. Холодные отношения в семье стали одной из причин самоповреждений. Неправильная установка в эмоциональном отношении привело к тому, что та не могла обратиться за помощью к близким людям.       Салим, словно вчера это было, помнит, как они сидели с Саидой и она это ему рассказывала. Говорила, что когда не хватало денег на алкоголь или на сигареты, она резала кисти рук. Это стало происходить регулярно, пока он не предложил ей вместо этого рвать бумагу. И это долго, но муторно помогало. Осман даже подключил Зейна, чтобы тот помогал ей, пока его не было рядом. — Она не похожа на суицидника, —слегка удивился морпех, — Не знал…       Салим ответил тем, что это не носит суицидальный характер. Он сводится к самоповреждению для выплеска тех или иных эмоций, разрядки, сброса напряжения. Человек попросту не видит иного способа справиться с негативом: стыдом, разочарованием и другими эмоциями. — И…как вы с ней…? Ей стало лучше? —спросил Джейсон, запнувшись, — Она говорила, что после смерти брата и исчезновения родителей, родственники огранили ее во всем и отреклись от них, а ее хотели чуть ли не сватать с тем ублюдком. — Я просто с ней разговаривал и пытался чем-то помочь и, судя по всему ей стало куда лучше. Ей просто нужно было…понимание, поддержка, —ответил, — Саида сильная женщина, она многое несла на себе и все же упорством добилась неплохих результатов. При всем этом защитила вовремя Зейна, когда я рядом не оказался. Он…рассказал, как она отважно заступилась за него, когда на него толпа ребят накинулась. Они сдружились куда быстрее, чем я думал, понимали с полуслова друг друга.       Осман был отцом-одиночкой. Ему действительно нелегко приходилось: разрываться между работой и воспитанием сына. Саида знает с какой любовью он обращается с Зейном. Сын часто спрашивал о ней у папы. А когда замечал в окошке, то глаза загораются от радости, смотрит нанее с надеждой и поднимается, готовый сорваться с места в любую секунду. У нее тоже работы было много, иногда она задерживалась. А потому взволнованно спрашивал Зейн, все ли хорошо, и подходил к окну, вглядываясь в темные силуэты домов и забора. Дильшат приходила с работы домой, и что там, что там маска «убью, стоит тебе приблизится ко мне меньше чем на метр» не слезала. И, увы, исчезала, стоит ей увидеть Османов. Взгляд сразу же теплеет, губы приподнимаются в улыбке, и в такие моменты Салим не мог сдержать себя от того, чтобы тайком не любоваться картиной, как те двое отбивали кулачок. Ему тогда не было еще восемнадцати, и хулиганил частенько.       Мужчина помнит, как однажды пришла в дом учительница и, когда заметила Саиду с кружкой чая, то подумала, что любовница какая-то. Говорит с упреком, мол, нужно позвонить в службу опеки, потому что мальчишка вообще безбашенный. У иранки глаза расширяются от недоумения. Женщина аргументирует, якобы сын растет без матери, чему его сможет научить такой отец? Ему плевать на него. Переводчица слышит, как учительница вдруг смехом спрашивает, кем женщина приходится для Салима. Та беззаботно отвечает, что она иногда приглядывает за Зейном, а так подруга и соседка по дому. Учительница, конечно, не верит, качает головой, говорит едко, что лезет в чужую семью, хотя сама еще в девках щеголяет. — استمع إلي يا عزيزي. يجب ألا تهتم بحياتي الشخصية ، فأنا أساعد بأي طريقة ممكنة لكليهما. نصيحتي لك هي الخروج من هنا بطريقة جيدة. (от араб. «Слушайте меня, уважаемая. Вас не должно волновать моя личная жизнь, я помогаю всем, чем могу для них обоих. Мой вам совет — уйдите по-хорошему отсюда»), —прочеканила Дильшат, выпрямившись в плечах. Та грозится позвонить, достаёт телефон и та перехватывает ее руку, когда она со злостью начинает нажимать цифры. — ماذا تفعلين يا فتاة؟! اخفض يدي الآن! (от араб. «Что ты делаешь, девчонка?! Опусти мою руку сейчас же!»), —заречетала учительница. — سأقول ذلك مرة أخرى. اذهب إلى إيركالا من هنا ، طالما أنني لطيف. تذكر وجهي لأنني سأجدك. زين هو أفضل فتى يحلم به. أي صبي هو متنمر ويريد أن يكون أكثر برودة بين أقرانه. إنه أمر طبيعي بالنسبة لهم ، إنه ليس غبيا ، وبقدر ما أتذكر ، فهو جيد في دراسته. حتي؟ أي شكاوى؟ (от араб. «Повторю еще раз. Вали в Иркаллу отсюда, пока я черт возьми добрая. Запомни мое лицо, потому что я найду тебя. Зейн — лучший мальчик, о котором мечтал бы стоило. Любой мальчишка хулиганит и хочет быть круче среди сверстников. Это нормально для них, он не глупый и, насколько помню, он успевает по учёбе. Так что? Есть претензии?»)       Та отчего-то вздрогнула, пошатнулась, как будто увидела в ней чудовища некого. Это заставило слегка удивиться переводчицу, но в подробности не стала вдаваться, когда та, сломя голову, рванулась от них подальше, с паническими каким-то словами «Злой дух, в ней злой дух». Саида уместила руки на бедрах и приподняла бровь. О каком духе вообще говорила? Странно, вроде во всех домах есть обереги, чего испугалась. И почему-то вспомнила, что у нее, в квартире, нет ни одного оберега, а при этом чувствовала себя безопасно. Квартира небольшая: крохотная кухня и две комнаты. — سعيد؟ ليس لديك أي فكرة عمن التقيت به الآن! (от араб. «Саида? Ты не представляешь кого я сейчас встретил!»), —у забора появился юноша, с улыбкой яркой приветствуя ее. Рассказал о том, что застал испуганную учительницу, что вечно жалуется на него, а тут так испугалась его и убежала. Саида приподняла уголки губ и сказала, что может у нее просто день не задался. Как только они зашли в дом, зашли в зал, то женщина прислонялась спиной к стене и пыталась выровнять дыхание. Устало прикрывает веки и трет переносицу. Младший Осман спрашивает у нее, все ли с ней в порядке, а та решила рассказать правду. Говорит, что на душе. Говорит, что порой чувствует себя не тем, кем является. Мальчишка печально вытягивает руки к ней и обнимает по-детски. Так непринуждённо говорит о том, что он бесконечно рад, что в их с отцом жизни появилась такая крутая подруга как она. — Наверное, мне не стоило так с ней ругаться, но просто порой она так метко бьет, что не знаешь, как иначе реагировать, —тяжко выдыхает американец, — Значит, она вам многим помогала и для твоего сына, как старшая сестра? — Да, я очень горжусь своим мальчиком, что он принял ее и пытался ей тоже помочь. Иногда понимал даже лучше, чем я. Он едет в Лондон…в университет. Только б не воровал… —горесно высказывает Салим, перебирая методично руки и глядя на весь предстоящий хаос, который впереди их ждет, — Я очень скучаю по нему, по тем моментам, когда мне достаточно было видеть его счастливым.       Осман глядит на человека, который не издал ни единого слова и все переминался с ноги на ногу, ощущая странное давление отчего-то с двух сторон. Тот спрашивает у Колчека, чиста ли его совесть. И тут Джейсона это бьет ниже пояса. Он не знает, что ему такое сказать. Внутри все в фарш перемалывается и чувствует, как все сворачивается в один большой комок. — Зеленая зона. КП. Мы с Ником… —набрал в грудь воздуха, — Там была толпа. Эту точку ранее атаковали смертники. И женщина…она несла сумку. И я…блядь.       Морщится от одного воспоминания. — Говори. — Приказал ей остановиться, —продолжает едва ли громко, — Все как надо, но нет же, она продолжала идти. И тогда мне нужно было решать. Ник…застрелил ее. — Что было в сумке? —запросил Салим. — Продукты, —отвел свой слегка мокроватый взгляд в сторону, поднял Колчек голову наверх, лишь бы не ощущать заново эту грязную вину в груди. Лишь не чувствовать все это дерьмо, которое он покрутывал на репите постоянно. Сейчас он чувствует себя таким мудаком, и все это навалилось вдобавок с рассказала Салима о Саиде. Мужчине стало еще хреновее. — Не понимаю, почему она шла? —Осман не осуждал Джейсона, и не стал бы. Понимает по взгляду, по тону и по всему ему, что не хотел этого делать и так облажался, что осознает это прекрасно сам. Не думал иракец, что такой как Джейсон окажется таким…человечным? Салим удивлён. — Не услышала. У нее были наушники, —поджимает губы в тонкую линию, — Это…херня полная. Дерьмо. И все это навалилось еще с этой мадам…ну, сам понимаешь, я правда не со зла все это говорил. Я просто не хотел доверять ей, она для врага была крайне общительная и это сбивало с толку, так спокойно о себе рассказывала, будто меня и вовсе не боится. Сорян. Просто…накатило. — Понимаю, —кивает, — Перед тем как пойдём дальше я хочу подумать. Можешь оставить одного? — Да, без проблем, —морпех разворачивается, но пока не отшагнул, — И это…я здесь не из-за погибших, просто…моя жизнь шла под откос.       Коротко рассказал и после этого равномерно зашагал назад. Ему немного, совсем малость, стало легче. Может быть стоило действительно на все куда проще реагировать. Задумчиво шагая, он поднимает взгляд и замечает, как женщина к стене холодной прижимается, смотрит опустошенно на кучу бумаг и, словно под гипнозом каким-то, чуть ли не моргая, рвала страницы пополам, не утруждая их на более мелкие кусочки располовинить. Сидела в трансе, между ног у нее пачка мукулатуры. На лице не было ни единой эмоции, с нее будто все смылось прочь. И рвала, рвала, ещё раз рвала. Рано или поздно на нее бы накатила эта волна отчуждённости, обволакивающая его холодными объятьями.       Это ад. Нет. Это не ад обрушился на землю. Это она только-только взглянули правде в глаза. Наш мир с самого начала был адом. Сильные всегда возвышались над слабыми. Они всегда решали, жить нам или умереть. И лишь благодаря ее друзьям, стремившимся быть выше всего этого, стоящих горой за такую слабачку, ей удалось прожить так долго. До них была тем, кто нуждался в защите. Саида мечтала стать такой же. И хоть многие говорили, что ей нужно верить в себя, иногда ей кажется, что все это время она чудом жива только богине в талисмане. — Эй, —аккуратно останавливает Джейсон ее, перехватив руку, — Зачем ты рвешь то, что так долго собирала? — Все равно в этот бред никто не поверит, —истерично усмехнулась она, потянувшись второй рукой за листком, как он и вторую ликвидировал. Соединил их вместе и одной рукой своей могучей держал. — А вдруг пригодится, сама же говорила, —ответил. — А ты прям-таки и веришь моим словам? С каких пор ты стал ко мне прислушиваться? —она опускает голову и мотает ею, настрырно хохочет. Джейсон разворачивает женские руки к себе, тыльной стороной и внимательно заостряет глазами на эти психоделические рисунки на коже. Она чувствует, как становится дискомфортно, как будто узнали ее самый страшный секрет. Мужчина хмурится и кусает изнутри щеку, — Что нового увидел? — Как давно этим занимаешься? —слегка приподнимает руки ее. — Больше не занимаюсь, благодаря Салиму, —сказала холодно, — Достаточно, чтобы начать переходить границы адеквата, потому что семейка дурдомная и люди вокруг поехавшие с этой войной. Но… Но… Вовремя остановили.       Он держит ее за запястья и большим пальцем проводит бережно по шраму, оставленным холодным лезвием и задумчиво усмехается. — Что? Не кажусь больше раздражающей, болтливой переводчицей? —в таком даже состоянии умудряется взбесить и язвить во всей красе. — Может быть и так, —убирает резко руки и начинает за спиной натирает подущечки указательного и большого пальца, — Оставь записи, вдруг все же найдутся такие же ебанутые на голову, как ты, и поверят. Оставишь след в истории, переплюнешь всех и твоя дурдомная семейка ещё позавидует? Да и, твои теории можно предоставлять этим занудам-ученым. — Наверное, ты прав, —она расслабляется и кладёт руки на колени, поднимает голову к нему, — Вы так мило разговаривали, что я не удержалась и решила назвать свою арматуру Джейлим. Ну, типо это ваши оба имена, ваш дуэт, ваша химия между собой. — Прекращай издеваться, ну серьёзно, —смиренно усмехается, хрипит чутка, — Я не из таких. — А что так? По женщинам что-ли? —наклоняет голову, — Может, у тебя ещё и типаж есть? — Этого я не знаю, —пожал плечами, — Да и какая разница уже в этом? Не до этого. И так херово, не хочется накидывать все это ещё на кого-то, кто не виноват в том, что я сам решился пойти на такое. — Мне нравится, когда ты честен, —приподнимает кокетливо бровь и скрещивает руки на груди, — И, чтоб ты знал, ты куда симпатичнее, когда нервничаешь. Становишься более живым, а не этим противным лейтенантом. — О, спасибо, —закатил глаза.       Она была красивой и далекой, но сердце наполняла ее грусть. Она по жизни одинокой, и уходила с мыслями. И скрывала за улыбкой слезы, меняла маски лучше всех актрис. А в сердце от обид опять морозы и прячет боль за густоту ресниц. Всегда, казалось, рядом были люди — и ухажеры были, и друзья. Она была наивной, хоть и гордой. Искала оправдание даже злу. Она не выносила лицемерия, и фальши за спиной и за глаза. Ее менялось часто настроение, но искренней всегда была душа. Так хотелось счастья простого. — Твоя нога…—Джейсон вдруг утерял все планы и так глупо перевел тему, — Болит ещё? А то давно твоим приступов не видел. Ну, типо с тобой всегда какая-то херня случается, но ты просто не закидываешься этими сраными таблетками. — Да нет уже этой боли…—отмахивается, — Ее давно нет. — В смысле? — Ногу давно мне излечили, эти боли фантомные, и все они здесь, —тыкает в висок, — И зависимость к морфину развилась какая-то. Но…сейчас словно оно утихает, замолкает и вовсе исчезает. Может быть, дело в том, что я просто на более важное переключилась. Но…когда денег не было на вино или сигареты, да и тяжко было, приходилось ими закидываться и…резаться. Это ужасно было. Ты не знаешь ту версию меня, которая блять хотела сдохнуть. Да и сейчас это чувство есть в душе, но сейчас вроде бы и лучше. — Ты мою тоже не знаешь, —хмыкает, — И знаешь, во многом, что ты мне говорила была права. А ругался с тобой, потому что не мог признаться себе сам в этом. Но, кажется, благодаря тебе я начал понимать, что нихрена я не «лучший из лучших». Да и, в патриотизме тоже права. Не из-за погибших я оказался, а просто потому что у меня как-то жизнь катилась в пизду. — В такую глубокую, прям на санях стремительно летел? — Лучше и не скажешь, —кивает, — Ну, вот я и записался сюда. — У всех причины были, и любая — важная. — Важная? —вздернул уголком рта и указал пальцем на кепку, — Когда рухнули башни, я был обдолбан в говно. Через неделю узнал, что произошло. Важная, правда?       Саида вообще в шок пала. Он просто льет, что на душе и, черт возьми, они же реально жизнью оба обгашены и так искалечены, что не знают, как дальше жить. И если говорить о любви к родине, может быть она и была, но она истерзана. Дильшат ничего не может с этим сделать. И есть очень много чего, что любит. Есть много людей, которых любит. И есть язык, который любит, на котором говорит. Он нравится. Но любовь к родине она искалечена… там было что-то, есть что-то, чувствует… но нужно уходить отсюда, потому что плохо и больно. — Я даже не знаю, что я здесь делаю, —отвернулся отчаянно Колчек. — Служишь родине, разве нет? Эй, не делай из себя беспомощную, разъебанную деву, это моя роль, —пододвинулась к краю камня и подняла наверх голову, встретилась с его лицом и аккуратно взяла за предплечье. — У той женщины могла быть семья… — Ты о той, которую вы с Ником пристрелили? —спрашивает, — Я слышала, вы в храме о ней с ним же говорили. — Блядь, да, о ней. У нее могли быть друзья, да вся жизнь впереди, понимаешь, Саида? А мы лишили ее всего одним выстрелом, какого хуя?! —в нем проснулась новая ненависть, конкретная и абсолютная. Такого он раньше не знал. Громадный и беспощадный зверь рвался наружу; цепи, сдерживающие его от полного беззакония, ломались одна за другой. Это не прежняя гряда, не земной рельеф, такого адского говна он в жизни не видел и вряд ли хотел видеть снова. — Послушай, —поднимается она и хватает его за воротник, — Ты не вернёшь ее блять, Джейсон. А я не верну ни брата, ни маму с отцом. Я не верну те времена и не верну свою здоровую голову. У моего командира и у Ахмеда мог быть шанс здесь выжить, а я их убила, одного заставила умирать и арматурой вынесла. Мы оба дефектные, и в этом нет смысла отрицать. Жизнь действительно дерьмовая, но давай тогда хоть как-то ее улучшим, сделаем чуть лучше? Поможем друг другу и поддержим заодно Салима. Мы ж очуметь какая команда, один с ломом, второй с винтовкой, а третья с арматурой и стволом. Мы…как эти…ну как их…«Элвин и бурундуки»! — Ты серьёзно? Знаешь их? —это вызвало у него смешок сдавленный, — Ты меня с каждым разом все удивляешь и удивляешь. — Ну, я не видела их, не смотрела, но среди детей давно слушком разносилось. Интересно. — Как-нибудь привезу тебе кассету, —отмахнулся. — Правда? —сияет радостно, — Я была бы очень рада, несмотря на то, что это детский мультфильм, а мне 30. Если что, голубиной почтой не принимаю. — А как принимаешь посылку? — Тобой и желательно с вкусным вином в руках, а дальше неважно, —толкнула локтем ему в грудь и хихикнула. — Видел я один фильм, который так же начинался… —и сделал паузу, чтобы ехидно глянуть. — Шутить ты явно не умеешь, —подыграла ему. Он притягивает к себе ее, держит в объятиях очень долго. — Спасибо тебе, давно я так не выговоривался. — Пустяки, мы же товарищи, —нервно рассмеялась, чувствуя то, что по ее ладоням стекает седьмой пот от волнения и всего тревожного от такой тесноты, — Да и к тому же, я всегда рада поговорить. Наверное, привычка с работы. — Ты вроде военный переводчик, а так много знаешь о мифологии, это же почти не совместимо. — У нас очень переменчивая работа, нам приходится работать с текстами, с людьми, со словами и при этом очень большая ответственность. Иностранный язык нужно знать так же, как и свой родной, ведь вы работаете на войне. Приветствуются знания истории как своей страны, так и всеобщей истории, географии, обществознания. Должно быть обязательное знание военного дела. А мифологию я сама изучала на досуге, нужно было чем-то отвлекать себя и Зейна. — И как оно тебе? Быть переводчиком? — Мне нравится, да и учесть то, по сути, военный переводчик является «кадровым офицером», то за свою службу могу отметить тотальный конфуз, в котором со временем привыкаешь и идёшь уже навстречу всему подвешенному. Поясню, я заметила, что ты не совсем понял, —слегка отстраняется, но руки он почему-то не отпускает. Черт, да что не так с ним, его случаем головой не уронили? Саиде неспокойно, — Нет официального термина «кадровые офицеры» это сленг в работе. Это люди, посвятившие свою жизнь военной службе. Они имеют практику организации военного порядка, военную выправку с самого детства, необходимую практику ведения военной службы. И, раз мы тут откровенничаем, то я имею подготовку и могу стрелять с той же винтовки, как у тебя. — Значит, ты все это время могла?.. Ну ты и сучка. — Мне незачем было демонстрировать свое умение, это не было для меня в приоритете, просто, раз ты с винтовкой, то и веди этот бал сколько душе угодно. В рукопашке мне легче.       Колчек наклоняется, ехидно лыбится, и от слова «совсем» не стесняется и говорит едковато так о том, что ей просто нравится смотреть на то, как другие мучаются и тратят нервы, патроны. Та снисходительно согласилась, выгибаясь в спине.       На самом деле очень бы хотела стать для него тем человеком, которому бы могла рассказать все, что происходит и каждый раз, когда его настроение ухудшается по той или иной причине, или когда оно плохое какое-то продолжительное время. Она бы поддерживала или просто выслушивала, говоря о том, какой хороший или о том, что сильный и все переживёт и со всем справится. Очень бы хотела быть для него, ну, вот таким человеком.       Женщина поднимает на него взгляд и замечает это давление и учащенная мысль о том, что если они так долго будут стоять, Салим начнёт беспокоиться, либо пойдёт вперёд и не станет ждать. Та приполняла уголки губ и неловко похлопала по спине его, отстранилась и как можно скорее улизнула вперёд. Осман молча ждал и, когда заметил выражение лица Саиды, приподнял бровь, так и мысленно спрашивая ее о том, все ли нормально прошло. Та округляет глаза, отводит глаза в сторону и инстинктивно пожимает плечами, так и говоря, мол, да хер знает, что вообще только что было. На самом деле у нее странное послевкусие разговора, как и у иракца, собственно.       Салим не блевал радугой и тем более не прыгал по розовым облакам, представляя, что живет в царствии света. Он явно и четко видел мир, не был злом — время от времени ему приходилось себя в этом убеждать — и поэтому не нравился ни одной твари, а ему насрать. Осман был готов уничтожить каждого из них. И Дильшат знает об этом. Лучше не видеть Сали (так она называет его в мыслях) в гневе, потому что становится идеальной машиной для гребанного убийства. Они оба помнят тот грешный случай, о котором не хотелось говорить:       Однажды так действительно вышло, что они были в горячей точке и командир отправил в одну палатку, где допрашивали иностранца. В палатке было непривычно тихо. Не горел свет. Лишь слабое свечение, исходящее от лампы и освещало кровавую картину. — إنه لا يعرف أي شيء. (от араб. «Он ничего не знает»), —коллега Османа любил наводить панику и давать слабину, разыгрывая карту нормального такого семьянина. Семьянин из него правда вышел хороший, но ведь лез же, зараза, в самое пекло, чтобы потом читать проповеди. — ضع لسانك أسفل حلقك ولا تعترض طريقك ، كن لطيفا. (от араб. «Засунь язык себе в глотку и не мешай, будь добр»), —бросил лейтенант Осман, стряхивая с руки кровь.       Он всегда ответственно ко всему походил и всегда держал свои мысли, эмоции при себе и умел совладать с ними. Но, видимо, сегодняшний день просто исключение от всей жизни. Когда чужое лицо становилось уродливым фаршем, Салим мог успокоиться, ничего не мешало так поступить. Многие тогда его просто не узнавали, но остановить не стали. Что-то инострашка сказанул про детей и того, кажется, тригнеррнуло. Не выдержал. С кем не бывает? И, занося в очередной раз кулак над жертвой, иракец спокойно заявил о том, что если он хочет быть в живых, то должен научиться отдавать. Мол, открой рот и скажи все, что нужно. — إذا كان الأطفال لا يعنون شيئا بالنسبة لك ، فهذا لا يعني أنه كان لديك الحق في القيام بذلك لهم. إنهم أطفال. (от араб. «Если для тебя дети ничего не значат, это не значит, что ты был в праве с ними так поступать. Они-дети»)       Рот открылся, правда, от того, что челюсть ничего не держало в закрытом состоянии. Незнакомец трагично склонил голову, показывая, хотя и неосознанно, что ему кристаллически наплевать. Эта несговорчивость раззадорила Салима сильнее, и он приготовился нанести очередной удар. Но слышит, как трусливо, а оттого неуместно громко, зашептала Саида о том, чтобы остановился. Потому что они не могут без приказа убить. Осман глянул тогда на нее впервые не как на друга, а как на рядового новенького, который не знал жизни на войне. Дильшат глянула на пленного, который улыбался всем рядом окровавленных зубов, подошла к нему и села на корточки, сказав по-английски: — Что ты ощущал, когда убил троих детей? — Справедливость. Они держали оружие и были в эпицентре перестрелки. Вы и их с детства подготавливаете к этому. — Они оказались случайно, —говорит, — Мы такие же люди, как вы. Мы не готовим детей к войне с самого детства. Они не виноваты в этом. Так что…кто тебя отправил на ту точку? — Я не скажу тебе, иди к черту, сучка. — Придумай что-то более разумное, я слышала эту тысячу раз, —отвечает, — Ты лишь выполняешь программу, а я — выполняю задание. Ты специально оказался там, и убил детей, чтобы привлечь внимание. Ты-наживка, пушечное мясо. Напоминаешь мне тех девушек заминированных, которые идут на верную смерть. — Заткнись. Ты ничего не знаешь о том дне. — Знаю, —говорит, — И ты поддерживаешь идею свержения режима Саддама Хусейна. Хочешь найти и уничтожить химическое оружие, как и любой из вас? Это ваш приказ. Найти и уничтожить. Как глупо. Ищете того, чего уже нет. — Лжешь. — Сходи и проверь. Чего тебе? Терять нечего, —ответила, — Как и тем мёртвым детям. Ты лучше скажи, каково это было — видеть башни разрушающие? Много крови, огня и страданий. Наверное, ты тогда был в прострации. Столько людей потеряно и все из-за терракта. Да? Мне почти жаль.       Тишина. — Шучу, мне не жаль.