Разноцветные чётки

Звучно трубит церемониальный рог, и гвалт толпы, приглушенный каменными стенами, стихает. Гулко и мерно вступает большой барабан. У Вик восемь ударов до выхода на арену. У Вик семь успешных вербовок… …в Шестом Округе Карточного Мира… …пятеро бойцов-удальцов, друг за другой горой — так казалось до недавнего времени — вся окружная резидентура, в подчинении… …четыре лавровых венка золоченой латуни, не то что не ношенных, в глаза не виденных — о заочном представлении к наградам извещают сухие строки шифровок… …трезвон храмовых колоколов в черепной коробке — ни слова о нём, иначе комиссуют по состоянию здоровья, и пиши пропало… …два поникших, примятых хрящевых отростка теменной кости — в целях конспирации, чтобы суеверным иностранцам бесовские рожки не мерещились, их приходится держать под специальной прищепкой… …и всего один шанс отстоять свою честь — жизнь, возможно, тоже, в качестве приятного бонуса — но честь важнее. У Вик церемониальный меч, лёгкий прямоугольный щит и ни малейшего желания убивать, даже завалящего позерского «всех порву». А придётся. Сама виновата! Над головой — топот ног по дереву, металлические набойки на сапогах так и прицокивают. Сквозь щели в досках просыпается пыль, неправдоподобно крупная и вещная в тонких лучах света, клинками располосовавших полумрак. Массивная металлическая решётка начинает подниматься с натужным скрипом и лязгом. Вик водружает на голову шлем. Пора. Восемь мгновений до выхода на Арену. Восемь — или уже меньше — мгновений, чтобы осмыслить… Чтобы промелькнуло перед глазами… Чтобы хорошенько почесаться — это акутальнее саморефлексий. Жарко, и тело все иззуделось под полушерстяной фуфайкой. Серо-голубая, что кусок тумана, ткань грела и надёжно укрывала там, в Шестом Округе. Здесь она слишком тёплая, маркая и неуместная — пускай. Не светить же перед публикой голыми коленками из-под церемониальной набедренной повязки, ещё чего! К облачению бойца не придираются, покуда оно ничем не напоминает имперскую военную форму. Вот её позорить на Арене нельзя. Вик с этим согласна. На ней самой еще нет несмываемого клейма. Она коснулась позора, липучего и вязкого, как мазут, лишь кончиками пальцев, хотя облажалась по полной. Не доглядела… Упущенная закладка, проваленная явка, и вот уже по Шестому Округу гуляют пересуды об иноземцах мрачного вида — на свои постные рожи посмотрели бы, трепачи — а молоденький связной стал перебежчиком. Уверовал дуралей. Где был алтарь, на который он молился, у храмовой стены или меж тощих ляжек смазливой монашенки — дело десятое. Душа его не спаслась. Сгорела в жаркой топке доменной печи вместе с телом. Честь сгнила раньше, значит, не о чем жалеть. Предателю пощады нет. Он подставил под удар работу всей резидентуры, потери колоссальны. Вик ответит за них сполна. Сама виновата! Император милостив. Трибунал и казнь Он соизволил заменить судом-поединком. Выходом на Арену. Вик должна быть благодарна. И она благодарна, раз должна. Она просовывает пальцы под металлический ошейник, остервенело скребет шею и вдруг касается угла воротника. Тот совершенно пуст. Этого достаточно, чтобы почувствовать себя хуже, чем голой. Чтобы трезвон в голове забил с тройной силой. Чтобы затосковать о вшитой капсуле с ядом — когда-то веронийским «любовным экстазом», мощным афродизиаком, вызывающим остановку сердца, а после элегантной «слезой Зонтьей», быстродействующим нейротоксином — о последней надежде на достойный выход из игры хоть в огне, хоть под пытками. Теперь выход один — на Арену. Путь свободен, стражник подпихивает в спину, зрители ждут. Вик расправляет широкие плечи и шагает по-мужски размашисто. Никто не увидит её слабость, еще чего! Никто не услышит одуряющего трезвона. Вик и сама его больше не слышит. Звук растворяется в гуле толпы. Когда-то с излюбленного места на стоячих трибунах у колонны — там толкали острыми локтями только в один бок — Арена казалась Вик круглой тарелкой, жёлтой и совершенно плоской. На тарелке подавали отменное блюдо — зрелище полной прожарки, но с кровью. Теперь, снизу, Арена предстаёт колодцем: каменное кольцо, два яруса галерей и схлопывающееся окошко бледно-лилового неба. Не окошко, лоскут застиранной тряпки. Как же жалко он смотрится в сравнении с яркими знаменами и вымпелами — слава Империи! Вик бодро вскакивает на подножку моторизованной колесницы и щурится, силясь рассмотреть фигуру на противоположном краю Арены. Тщетно, свет слишком яркий, глаза ещё не привыкли. Личность противника остаётся в тайне до начала боя, такова традиция. Так проще — нечего раньше времени очеловечивать кусок мяса, из которого должен сделать отбивную. Не очеловечивать невозможно. Это наверняка знакомец, с которым они пересекались на службе — не выставят же против неё гражданского хлюпика. С которым… С ним… Думать о противнике в мужском роде резонно, девять к десяти. Или больше: мужчины чаще идут на риск, потому скорее добиваются недобиваемого и лажают на ровном месте. Совсем как Вик — приятно, зараза! Мотор деловито урчит — в топку нудные трефовые расчёты с сопливым флером трефового сострадания. Погнали! Эффектный выход! Или вывоз тела. Маломощная колесница, изукрашенная вычурной золотой лепниной — та еще пародия на настоящую машину. Но запах горячего металла и выхлопных газов тот самый. Родной. От него сладко и тошно. На заветной детской мечте о службе в мотострелковой центурии поставила крест — или то был символ треф — комиссия по распределению. Вик, тогда кадет старших курсов, извела наставников расспросами — ну почему, на каком основании — но так и не добилась правды. Взбесилась, запульнула гипсовый бюстик Императора в мраморную статую Императора, кого же еще, и полночи ревела — не плакала, натурально ревела, отчаянно и злобно, ранено — в подушку на третьем ярусе казарменной койки. На койку она, естественно, рухнула только после того, как отдраила зубной щеткой все сортиры в кадетском корпусе. Наставники были добры, назначив столь мягкое наказание и замяв вопиющий инцидент — теперь Вик это понимает. Был ли добр Куратор? Кто знает. Это кураторам-вербовщикам положено разбираться в личностных качествах кадетов, а не наоборот. Говорил он вкрадчиво, глядел остро и холодно. Почти искренне смеялся над глупой шуткой об интеграле дерьма по поверхности унитаза и припомнил другую, до ужаса крамольную, про восьмерку, как бесконечность, повернутую на пи-пополам. Он не осудил, но углядел в странном юморке что-то трефовое. Не только в нём. В стремлении не к свободе, но к правде. Всего лишь небольшой социально-психологический эксперимент, будет совсем не больно… Так отчего бы не попробовать? Риторический вопрос не требовал ответа. Кого заботило мнение военнообязанного ребёнка? Занятия разведшколы заполнили лакуны в расписании, как идеальный газ — плюс одна трефовая аналогия в личное дело — плотненько так, не продохнуть. Вик делала, что должно, не отлынивала, чтобы не оказаться хуже других — еще чего! Не спрашивала, не задумывалась… Не осознавала, как ткань пространства-времени вокруг неё пробивают тонкие иглы, вычерчивая контур, по которому вскоре её вырежут из привычной картины мира, чтобы после аккуратно вклеить на отсыревший холст Шестого Округа. Дошло до Вик лишь когда она осталась совершенно одна, снабжённая бесполезными знаниями и навыками на все случаи трефовой жизни, именем Вэмбрэйс и легендой — совсем как на географической карте. На крапленой карте — шестерке пик, нет же, восьмерке треф. Новая жизнь ливнем обрушилась на голову вперемешку с неиллюзорной дождевой водой. Беспрестанный поиск, перебор контактов, тайные знаки и извечные колокола: наяву и в голове. Теперь всё кончено. На этот раз вырезать будут неаккуратно. По живому и с кровью. Вопрос лишь, кто кого. Он снова риторический. Вик сжимает в руке меч и готовится отвечать неправильно. Теперь любой ответ неверный, она не на экзамене. Вик наконец видит противника — это тоже Вик. Самый сложный бой — бой с самим собой. Ха! Угораздило же вспомнить ванильную цитатку для восторженных кадетов-младшекурсников. На деле всё куда проще: она — Виктория, он — Виктор. Победители по жизни! Вопреки другой расхожей цитатке, их ещё как судят. На Арене. Бой с самим собой отменяется. Будет погром в лабиринте кривых зеркал, уродливая балаганная драка, партия в «дурака» краплёными картами. Виктор, он же Фанфан — фальшивая восьмерка червей, резидент в Четвертом Округе, садовник королевской оранжереи. Любимчик Куратора, пожиратель счастливых билетов, балагур и позер. Чучело огородное — замызганный жёлтый комбинезон и вилы в руке. Где только соломенную шляпку посеял! До чего же он бесячий и смешной. Один из немногих мужчин, не вызывавший у Вик острого желания доказать, что она круче. Не союзник, но не и конкурент — теперь это тоже в прошлом. Очеловечила, сама виновата! Вик мешкает, сходя с колесницы, путается в невидимых верёвках, и те тянут колокола за тяжёлые литые языки — отринь зло и покайся, восславь и возрадуйся, ибо спасутся кроткие духом. Противник солнечно лыбится и склоняется в церемонно-шутливом реверансе. Вик не то слышит, не то читает по губам. — Прекрасный цветок для прекрасной дамы! На желтый песок к её ногам падает желтый тюльпан — невыносимо яркий, вычурный и неуместный. Да как он посмел? Кто позволил этому Фанфану-фанфарону паясничать, выставлять равноправного соперника невесть кем? Тем более на Арене! Унижение нестерпимо. Трибуны взрываются гадким хохотом, и колокола вмиг стихают. Туманная паутинка оцепенения сгорает в несвятом огне благородной ярости. Может, где-то в Шестом Округе кроткие духом сейчас спасаются стройными рядами — от Вик не спасётся никто. Лиловые стяги трепещут на ветру. Обострившийся слух выхватывает каждый хлопок — почти мотоциклетный — плотной ткани. Снова звучит церемониальный рог, и толпа притихает. Вик и Виктор почти синхронно, марионеточно прокручиваются на каблуках и хлёстко ими прищелкивают, вытягиваются по струнке и выбрасывают правые руки в салюте: от сердца и резко вверх, до угла в сорок пять градусов к горизонту, ладонь напряжена, но не выгнута, пальцы плотно прижаты другу к другу — всё заучено и отработано так, что голова может забыть, а тело вспомнит. Идущие на смерть приветствуют… Приветствуют кого? Императорская ложа, занимающая оба яруса, выступает массивным монолитом и чуть нависает над ареной. Украшена она невероятно пышно — резной камень и чеканный металл — но внутри непроглядная тьма. Будто там не просто тень от плотного тента, а сгусток истинного мрака, откуда белый свет до донца высосан. Вся жизнь высосана, и нет ни души. Вик замирает под бой барабана. Восемь мгновений молчания, благоговейного трепета — перед кем? — и позора. Восемь ударов, и можно убивать. Осталось рассчитать, как — думай, думай, трефовая извилинка в надтреснутой пиковой черепушке. Вместо всеобъемлющей планомерной оценки сильных и слабых сторон противника извилинка подкидывает назойливую мыслишку: почему Виктор-Фанфан на арене? Чем провинился? Человеком-косяком его величают отнюдь не за ошибки — за то, как падки на него девчата-хипповки, Дети Репы или как их там. В Четвертом Округе у него, разбитного и обаятельного, кадриль нон-стоп. Сено в растрепанных волосах, путающиеся завязки панталон, исцелованные веснушчатые тела. Смешно, противно, но это тоже вербовки. Их больше, чем у Вик. Пора признать очевидное: противник во всём круче неё. Начиная от успехов в работе со своей резидентурой, ватагой по-червовому бесшабашных ребят, живых и необугленных, заканчивая банальной физической формой. Он чуточку выше и заметно крепче — нескончаемые пост и молитва Шестого Округа никак не способствуют набору мышечной массы, сколько Вик ни изощряется. Он более творчески подошёл в выбору оружия. То, что показалось убогими вилами, изгаженными навозом и перегноем, на деле трезубец. Слишком длинный, слишком опасный. В комплекте идёт сеть — удачный захват, и валяйся на песке, что птица в силках, сучи ногами. Одна надежда на то, что противник — позер, какой же позер! — за неделю подготовки не больно-то ловко выучился управляться со всей этой лабудой. Восстановить навыки обращения с мечом — этому учат сызмальства — было не в пример проще. Но по правде, выбор Вик определил не меч, а щит. Выйти на арену без него — беззащитной — оказалось выше её сил. Трусоватая осторожность, проверенные решения — сколько же в ней выученной трефовой дряни. И никакого куража. Сама виновата! Паскудный жёлтый тюльпан станет единственным цветком на её могиле. Вик как никогда к этому готова. Восьмой удар — пора! Трибуны взрываются, рёв лавиной прокатывается по стенам. Вик смотрит противнику прямо в глаза, смешливые, бликующие янтарем нездешнего горячего солнца, совсем не злые — почему, ну почему ты на Арене — и опускает щиток шлема. Вовремя. Острые наконечники трезубца стремительно летят ей прямо в лицо. Вик успевает отпрянуть и, чуть развернувшись, садануть мечом по его рукояти. Звук металла по дереву нелепый, удар смазанный и бестолковый. Вик рычит — соберись же, тряпка трефовая, вызверись, как следует! Следует ли? Придётся. Сама виновата! Вик замахивается, рубит — рубит воздух — и раз за разом не достаёт. Противник элегантно ускользает. В каждом его виляющем шаге что-то игриво-хореографичное. Её щит он поддевает трезубцем так, словно нехотя ковыряет вилкой изысканное, но нелюбимое блюдо. Издевается! Или изматывает. Вик отступает было — сойдет за обманный маневр — и снова бросается вперёд. В бессмысленный бой, которого нет. Напор и натиск бесполезны. Противник увлекает в предсмертный круг прощального вальса на непролитой пока крови. Вик не танцует — еще чего! Толпа на трибунах негодует: швыряется осклизлыми ошметками брани, гневно потрясает кулаками. Стоит лишь поймать краем глаза это движение, как запястье сводит, а предплечье сковывает стылым металлом. Меч слишком тяжел. Руки у Вик жилистые, но недостаточно сильные. Она вся недостаточно сильна, чтобы продержаться долго — сама виновата! Где-то за спиной предупредительно щёлкает — что за пляски, кончайте уже — хлыст стражника. Второй удар, точный и хлесткий, жгучий, приходится по лодыжкам. Вик вздрагивает. Тело противника дёргается почти в такт — такова справедливость Арены — и вдруг подаётся вперёд. Сеть, намотанная на кулак, раскрывается в его ладони хищным цветком. Мгновение, и клетчатые лепестки кусают. Смыкаются чуть ниже её локтя, цепко опутывают меч — ни туда ни сюда. Вик вырывается — тщетно. Она отступает на полшага и откидывается назад, силясь удержаться на ногах — её притягивают к себе. Верёвки противно врезаются в кожу. Мгновенье, и Вик перестает сопротивляться. Позволяет тащить, заманивать, вести в танце. Быть покорной — судьбе ли, мужчине ли — неожиданно приятно. Особенно покорной не до конца. Вик валится на противника всем телом и в самый последний момент всаживает край щита — снизу вверх — ему под подбородок. Аж зубы клацают — знай наш трефовый щит! Хватка ослабевает. Не одна — обе хватки — и меч, спеленатый сетью, летит на песок. Где-то там растоптанный жёлтый тюльпан. Был когда-то. Цветок почему-то жаль. Себя — нет. Сама виновата! Щит вдруг отталкивают так резко, что Вик опрокидывается вместе с ним и падает навзничь. Шлем стукает в затылок, пробуждая колокола. Теперь их не заглушить никакой толпе — та беззвучно и бесцельно беснуется на трибунах. Пускай! И колокола — пускай! Не по Вик они звонят. Она слишком слаба — в том числе духовно — чтобы спасать бессмертную душу, а не шкуру, чтобы предпочесть вечную жизнь бренной органической. Всё куда проще: упала — вставай. Трепыхайся, пока можешь. Трезубец вонзается в песок — Вик успевает перекатиться бревнышком, как когда-то в детстве на полосе препятствий. Удар, и металлические зубья терзают плечо. Вик изворачивается — ткань и плоть легко рвутся. Боли нет, есть полные кулаки песка. Теперь она готова встретить противника лицом к лицу. К незащищенному шлемом лицу, чтобы швырнуть песок прямо ему в глаза. В задорные, солнечные… Пустое всё — в глаза соперника. Пожалеешь врага — сдохнешь. Вик дотягивается сведенными пальцами до меча и хватается за рукоять трезубца, как за посох, чтобы рывком подняться и толкнуть, что есть мочи. Этого достаточно, чтобы ослепленный противник потерял равновесие. Звук металла по дереву всё такой же нелепый. Оглушительный. Удар за ударом. Вик заносит в последний раз меч над поверженным безоружным мужчиной — так ему! — но медлит. Виктор — никакой он не Фанфан и не анонимный враг — глядит, лукаво прищурившись, снизу вверх, кривит окровавленные губы в беззаботной улыбке и хрипло смеётся. Сжатый кулак кажется удивительно смуглым на фоне изгвазданной жёлтой тряпки — дурацкого комбинезона. Вставай же, вставай, дурило! Выплясывай, дерись, делай хоть что-нибудь, только не сдавайся! Иначе зачем ты на Арене — действительно, зачем? Пальцы Виктора — указательный и средний, жест ни с чем не перепутать — вдруг вытягиваются. Неужели он собрался просить пощады у Императора? Плюнуть на собственную честь и растереть, покрыть себя позором на всю оставшуюся никчемную жизнь? Допустить этого никак нельзя. Вик обязана вмешаться. Вик не хочет убивать, но убивает. Потому что должна. Потому что всегда делает то, что должна. Снова рёв трибун, звук церемониального рога и удары барабана. Их снова восемь. У Вик восемь мгновений победы, чтобы… Чтобы что? Всё кончено. На этот раз по-настоящему. На руках кровь и песок. Из глубины мрачной императорской ложи выступает тёмный силуэт. Цепкий взгляд золотых глаз пригвождает к жёлтому сукну арены — нет, почудилось. Кровь и песок на руках теперь тоже всего лишь видение. На банкете в офицерском собрании подают отличный стейк с кровью и изысканный кофе на песке. Зачем им грязная, растрёпанная и неэстетичная Вик? Ей обработали рану и перебинтовали плечо. Ей позволили привести себя в порядок и выдали парадный мундир с полным комплектом наград. Вихрастую голову венчают золоченые лавровые листья, мешковатые форменные брюки кое-как держатся на ремне с массивной пряжкой, но китель сидит сносно, и круглые фалеры на груди назойливо брякают при каждом резком движении. Вик — победитель. Вик снова круче всех и вроде бы кому-то в очередной раз что-то доказала. Вик обнулила счётчик своим ошибкам и прощена — чего еще желать? — Гражданок Седьмого Округа по традиции зовут именами богинь иного мира. Ибо каждая женщина достойна поклонения — что за пошлый червовый идеализм! Так выпьем же нашу Викторию, богиню Победы, которая носит свое гордое имя по праву. Вик молча принимает поздравления и поднимает бокал разбавленного вина. Звук стекла о стекло странный, противоестественный. Колокола в голове молчат — что они были такое, сумасшествие или голос совести, призыв одуматься? Поздно трезвонить и бить набат, до Вик они не достучались. Не срезонировали, в такт не попали. Было им по пути, только шлось всё не в ногу. В ногу шагают солдаты. Шагают спортсмены-олимпийцы. Подтянутые, бравые, невозможно одинаковые. На простенки меж узких высоких окон залы проецируют отрывки пропагандистских фильмов. Режиссер поистине гениальна. Оторвать взгляд от её творения всё сложнее с каждым кадром — слава Империи! Захваченная бесконечным маршем по мёртвой петле восьмерки, Вик не чувствует прикосновения, пока её не тормошат за плечо. — На пару слов. Это Куратор. Он здорово постарел: виски тронуты инеем седины, в уголках глаз лучики морщинок — следы холодно-ласковых улыбок. Вик давно не ребенок, но следует за ним беспрекословно — на балкон и по крутой лесенке в крытую галерею, неосвещённую, тонущую в лиловых сумерках. Воздух так свеж и прохладен, что заново учишься дышать. И говорить — начистоту, без обиняков и светского словоблудия. Куратор покачивает в узкой сухощавой ладони полупустой бокал. — Мои поздравления, мадемуазель Флавия. Как же бесят все эти Флавии, Юлии и Лидии — слащавые бабские имена! Виктория — Вик, на худой конец Вэмбрэйс, пора бы запомнить. Но погодите… Слова Куратора — всегда ребус, шкатулка с двойным дном. Новое имя — это новое назначение. В Четвертый Округ. Невозможно! Вик возмущена. — Я отказываюсь. Я убила Виктора и не хочу его должности. Я не падальщик! — Какое милое благородство, — Куратор надтреснуто посмеивается, — Он тоже поступил благородно. Чудесный мальчик… Очень червовый по своей сути, вдобавок натасканный быть червовым. Счастье для всех даром, и пусть никто не уйдет обиженным — это его и сгубило. Что? Он — жертва неудачного психологического эксперимента? Кто тогда Вик? Пальцы так исколоты черными пиками да трефами атласных карт, что не разберешь. Колокола умолкли… Или затаились? Как бы то ни было, Вик их перекричит: — Но я не червовая! — Это уже неважно, — мягко отмахивается Куратор, — той Фелиции, что ты помнишь по конспектам, которую всей душой любил Виктор, давно нет. Сейчас там всем заправляют серые коммуняки, они трефовей некуда. Поверь, — продолжает он печально, — Виктор сам рекомендовал тебя на должность и искренне радовался тому, как складно всё вышло с вашим поединком. Что? Её втянули в какую-то подковерную, точнее подпесочную, интрижку, а Вик приняла всё за чистую монету? Её унижали, подначивали и раззадоривали — всё понарошку? Ее восемь мгновений отмеряла игровая считалочка? — Бой был подставным? — Скорее спасительным. Виктор нарушил постулат о невмешательстве, действовал в интересах жёлтых аборигенов против их идиота-царька. Против всего плохого и за всё хорошее, разумеется, что не умаляет его непростительного проступка. Арена — лучший исход, которого я смог для него добиться. Зато это позволило сохранить тебя, девочка. Это хуже любого удара — удержаться бы на ногах, безоружной и беззащитной. Вик хотела правды — она её получила, сама виновата! Правда в том, что её просто пожалели. Да еще кто — два мужика! Какой позор. Куратор салютует бокалом. — За тебя, Флавия! Всё, на чём держался мир Вик, рассыпается хрустальными искрами. И сама она рассыпается. Она собирается по песчинкам на занятиях по переподготовке. Не сачкует, скрупулезно ведёт конспекты, грызет по старой привычке кончик карандаша. Она снова во всём первая — или это кажется? Её разбирают по косточкам и суставчикам в медицинском центре. Приобретённая дисплазия хрящевой ткани — не приговор, но требует безотлагательной операции. Волосы на темени больше не топорщатся и легко укладываются в гладкую прическу — Вик все еще пиковая или это кажется? Фантомные боли в ампутированных хрящевых отростках не дают спать. По ночам она, вконец измученная, упражняется с трезубцем и сетью. Умение, вероятно, никогда не пригодится, но Вик находит необходимым выучиться всему, что умел Виктор. И она выучивается — только не танцевать, только не сеновальную кадриль, еще чего! Она готова. Ярко-жёлтый комбинезон с клетчатой рубашкой, капсула «слезы Зонтьей» в воротнике и легкий мандраж — всё на месте. Восемь секунд, чтобы попрощаться — они ни к чему, погнали! Мотор задорно рокочет, впереди белая пустошь — иллюзия бессчетного множества открытых дорог — но Вик малодушно оборачивается. Бледно-лиловое небо прорезано силуэтом темной башни. Пулеметное гнездо и колючая проволока — это твоя родина, Вик, не забывай. Родину не выбирают. Вик не выбрала бы другую. Значит, будут новые вербовки и новая команда, извечный поиск информации и отвинченные серые бошки вездесущих мелких коммуняк. Значит, Вик станет делать, что должно, пока очередная восьмерка не затянется на шее петлёй — слава Империи!