Разноцветные чётки

На каминной полке — статуэтка. Неудивительно. Здесь повсюду статуэтки и статуи, картины и панно. Стены и потолки вспениваются вычурной лепниной: гипсовые лозы гибко змеятся, обвивают круглые розетки, чтобы наконец бездарно затеряться среди перламутровых ракушек и золочёных завитушек. Здесь за красивостями не видно красоты. Статуэтку видно. Она буквально притягивает взгляд. Мсье Фауст морщится брезгливо и придирчиво — тугой зажим пенсне противно впивается в переносицу — и взмахивает метелочкой. Пёрышки на той ядовито-розовые, рукоять из чёрного дерева увенчана уродливым набалдашником, головой кудлатого монстра. Пасть его раззявлена, язык вывален, клыки остры, круглые выпуклые глаза маслянисто блестят — ну и морда! Ну и пылища! А говорили «непыльная работенка» — присматривать за новым путевым дворцом непутёвого Императора Феликса нумерованного, Самодержца — и самодура — Всечервового, отважного завоевателя непокорной Вероны. Осиротевшей и обезлюдевшей Вероны. Здесь нет ни души, и переполненная ненужным барахлом пустота кажется гулкой, несмотря на плотные портьеры и пухлые подушки, а тишина — мёртвой. Мсье Фауст сдавливает пальцами подрагивающие крылья острого носа. Пыль — отличный предлог хотя бы пару дюжин секунд не вдыхать местный воздух, пропитанный тончайшим, но навязчивым сладковато-гнилостным ароматом. Это всего лишь сладости гниют, ничего необычного. Это не запах мертвечины — всякий раз уговаривает он себя, открывая двери в необследованные пока покои, коридоры и стенные шкафы. За ними всегда пусто, и малодушное облегчение тут же сменяется разочарованием: он снова ни на шаг не приблизился к разгадке главной тайны — куда все подевались? Не может же население целой страны бесследно исчезнуть, растаять в розовых сумерках вместе с клубами кальянного дыма! Или может? Мсье Фауст любопытен, дотошен и, как истинный сын солнечной Фелиции, всегда верит в лучшее. Знать бы только, какое оно — лучшее. Мсье Фауст щурит усталые глаза — с какой стороны на тебя смотреть, с авангардным искусством всегда так — и решительно переворачивает статуэтку. Вот оно что! Никакая она не пирамидка. Она — воронка. Вихрь, уносящий гибкие девичьи тела в схлопывающееся ничто. Потому и притягивает взгляд. Всего мсье Фауста притягивает. Затягивает. Голова идёт кругом, мраморный пол делается вдруг зыбче мелкого песка. Мсье Фауст успевает отступить на полшага назад — откуда в нём эта изящная осторожность, танцы или фехтование — и повалиться на кровать. Матрас мягко пружинит, шёлк покрывала холодит кожу, морок отступает. Переутомление, расшатанные нервишки, только и всего. Если бы не внезапная слабость, мсье Фауст не решился бы так неучтиво растянуться на королевской постели. Из придворной своей вышколенности. Из чувства гадливости. Будуар немало повидал на своем веку: здесь возлежали валетиком — с валетиком, собирали простенькие марьяжи и укладывались фантасмагорическими флеш-роялями. Рисовать беглым штрихом подобные картинки в своем воображении одновременно мерзко и волнительно. Мсье Фауст смежает веки и отмахивается от пошловатых мыслишек метёлочкой. Смазанный вялый пасс и… — Доброй ночи, синьор. Томный голосок звучит так внезапно, что шелковый холод проникает под кожу. Глубже. Куда глубже. Матрас проседает под чьей-то тяжестью. Девушек трое. Их пышные персиковые кудри, перехваченные блескучими лентами, ниспадают на круглые покатые плечи. Линии обнаженных — так естественно и бесстыдно — тел расслабленно-плавные. — Значит… — растерянно мямлит мсье Фауст, — вы не исчезли? Девушки мягко посмеиваются. В унисон. Подведённые алой помадой губы шевелятся синхронно, на нежных щеках выступают одинаковые ямочки. — Что вы, дурашка. Мы слишком привязаны к этому месту. Вы теперь тоже… Привязаны. Мсье Фауст рефлекторно вздрагивает — не тут-то было! Его запястья и лодыжки опутали атласные ленты, затянутые хитроумными узлами. Лишь шевельнешься, и прохладная ткань — невероятно прочная, можно не проверять — натягивается и не пускает. Яркие губы складываются умильными бантиками. Тела будто бы перетекают, накрывают волной. Тонкие руки струятся, ластятся, оглаживают сквозь одежду… Только не шейный платок! Умаешься же этот лавальер с двойной петлёй по новой перевязывать! Поздно. Руки нежны, но настойчивы. Кожи касается шелковая кожа, гладкая и холодная. Нечеловеческая, неживая — теперь мсье Фауст это отчетливо понимает. Что они — эта троица? Всё слишком нелепо, неловко и постыдно сладостно, чтобы рассуждать здраво. Шёлковая лента лёгкого ветерка охлаждает вспыхнувшие щеки. Откуда здесь взяться сквозняку? Мсье Фауст лично проверял и запирал все окна. Не сквозняку, полноценному шквалу. Вихрю. Девушки таращат золотые глаза, приоткрывают рты беспомощно и беззвучно, жмутся к мсье Фаусту. Хватаются, цепляются, пребольно впиваются острыми ногтями. Мгновенье — разметавшиеся волосы и ленты — и все конечно. Мсье Фауст моргает старательно долго, прежде чем взглянуть туда, откуда послышался отчаянный вопль и хруст костей. Туда, где должно обнаружиться отброшенное ураганом, впечатанное в стену переломанное прекрасное тело. Где нет ничего, кроме лепнины по розовой краске. Помстилось. Сдаётся, задремал мсье Фауст, разнежившись на королевских шелках. Увидел эротический кошмар, быстрорастворимый сон два в одном для тех, кто совсем заработался. Ох, не на это он рассчитывал, когда выбивал себе тёплое местечко при веронийском дворце, подальше от начальства, поближе к кухне… Кстати о кухне! Не мешало бы проверить, не напортачили ли там чего. Нет, всё по плану — бестолковая веселая суетня. Хрустальные перезвоны, шарканье метлы и торопливый перестук каблуков. Просыпанный из дырявого мешка сахар и белое облачко над пузатым бронзовым котлом, в котором парится репа. Поцелуйчики — давно не виделись! — в обе, по фелицийской традиции, щеки. Девчатам, заправляющим на кухне, без мсье Фауста не обойтись. В кладовой шуршит что-то, скребётся так, что страх берёт и ужасы всякие мерещатся. Мсье Фаусту уже примерещилось, довольно с него, но выказать боязнь или неуверенность при подчиненных невозможно. Снисходительно улыбнуться, украдкой глянув на своё бледное запястье — на нем ни следа от впивавшихся лент — оправить аккуратный узел шейного платка и вперёд! Изысканные ароматы специй и кофе мешаются с простецким усредненно-бакалейным запахом. Со сладковато-гнилым душком — опять он! Всё слаще и слаще, удушливее. Мсье Фауст перехватывает рукоять метелочки покрепче, словно защищаться ею собрался. Нервный взмах, колыхание розовых пёрышек, и кухонные звуки вдруг исчезают — уши, что ватой залепило. Сахарной ватой. Руку перехватывает липкая, как тесто, ладошка. Голос струится сиропом. — Где же вас носит, сладенький. Время десерта! Полшага, и стены кладовой истаивают, как джелато. Десерт грандиозен, размером с целый мир и всё отпущенное этому миру время. Блёклая земля вся в розовых потёках — земля ли? — упругая и тряская. Меж витыми холмами, напоминающими безе, петляет ленивый красноватый ручеёк. Из пухлого облачка на лиловом небе сыплется что-то белое. Неужели сахарная пудра? Мсье Фауст не решается поймать ее языком, опасливо прикрывает голову метелочкой, но не может сдержать нелепой детской улыбки. — Как в сказке… Молочные реки, кисельные берега. Девушка — на ней высокий поварской колпак и передник с дурацкими рюшами — морщит крошечный носик. — Обижаете, синьор. Высшего качества «секс на пляже» и свежайшая панна-котта. Вполне вероятно: к берегу круглым глянцевитым буйком прибилась коктейльная вишенка. Мсье Фауст ковыряет землю носком ботинка и наконец узнаёт — это же обычное бланманже, только названное с претензией. Удержаться от колкости он не в силах. Девушка недовольно кривит рот, скалится острозубо. Сводит пальцы в замок — хрясь! — и отламывает свой холеный мизинчик. — Ах так! Тогда вот это попробуйте! Вкус истинной «дольче вита». Скол пальца поблескивает кристаллами. На нем ни капельки крови, но смотреть всё равно тошно. Мсье Фауст мотает головой, отнекивается, вкладывая в сбивчивые слова всю свою великосветскую вежливость, и отшатывается, когда сахарный ноготок касается его губ. Пухлое зефирное тело девушки вдруг коченеет, будто морозом схваченное. По миловидному личику расходятся трещинки. Голова — сахарная голова — раскалывается, рассыпается. Поварской колпак слетает и, едва коснувшись бланманже, исчезает в нём с противным хлюпаньем. Мсье Фауст тоже исчезает. Проваливается, будто под ногами разверзлась гигантская пасть. Оконце лилового неба смыкается над головой. Рот залепляет что-то клёклое и приторное — до чего мерзко! При дворе в Фелиции учили не есть с пола. И, само собой разумеется, не есть пол. Но в этом десертном кошмаре не до этикета — мир пожирает сам себя. Мсье Фауст приходит в чувства на полу кладовой. Пустой желудок выворачивает едкой желчью и кислым страхом. От кухонных запахов муторно и тошно. Мсье Фауст судорожно сглатывает, выдавливает из себя ласковую улыбку и спешит ретироваться, бросив на прощанье пару ободряющих слов своим чудесным девчатам-златовласкам — нечего их беспокоить по пустякам. Мсье Фауст сам со всем разберётся. Разгадает тайну мёртвого города. Не карьеры же единой ради он отправился в Верону. В гардеробной пахнет лавандой. Аляповатые одёжки кажутся пустыми коконами и сброшенными шкурками, из которых вылиняли прекрасные чудовища. Туфли на высоких каблуках, выстроившиеся аккуратными рядками — копытцами. На их лаковых поверхностях тонкий слой пыли. Привычный взмах метелочки и… Мсье Фауст не удивляется, когда проваливается в очередной кошмар. Притихает, таится, чтобы остаться незамеченным, и пытается оглядеться. Больше он не испугается, не сделается покорной игрушкой, испуганным стыдливым развратником или привередливым гурманом на пиру. Он теперь внимательный наблюдатель, приключенец и исследователь новых миров. На этом уровне потустороннего мира до незваного гостя никому дела нет. Здесь идёт показ мод. По подиуму грациозно и ритмично вышагивают изящные тела. В каждом их жесте сквозит что-то неживое, механическое, и подиум кажется конвейерной лентой. Вокруг бурное мельтешение: девушки выискивают что-то на бессчетных вешалках с нарядами, путаясь в ярких бирках, толкают по рельсам тяжёлые вагонетки, с верхом груженные блестящими побрякушками. Весь мир вокруг в движении: мерном ли, хаотичном ли. Не охвачен им только хрупкий манекен на высокой подставке. Он весь серебряный, и потому абсолютно неуместен среди бесконечного розового и золотого. На плечи манекена накинут несуразно огромный — оверсайз, мсье Фауст вспоминает модное слово — пиджак, расшитый серебром и стразами. Из-под короткой юбчонки торчат тощенькие ноги, затянутые в драные чулки. Колени по-детски острые, а тонкое глазастое личико неожиданно живое. И неправильное — у верониек не бывает таких длинных прямых носов. Мсье Фауст ступает осторожно, с носка на пятку. Замирает, пропуская катящиеся вешала, быстро перебирается через рельсы, ловко лавирует сквозь толпу — на него не обращают внимания. Он всего в паре метров от манекена, когда под каблуком что-то хрустит. Это зеркальце. Дурная примета. И точно — всё вокруг вмиг останавливается, головы девушек на шеях-стержнях, как по команде поворачиваются к источнику тихого, но слишком резкого звука. — Принц! — радостно возвещает чей-то визгливый голос, и мсье Фауст понимает, что пропал. К нему тянутся сотни рук. Изящные пальцы унизаны драгоценными камнями, длинные ногти опасно остры. В золотых глазах алчный блеск, рты хищно раскрываются, белые зубы посверкивают хрустальными скайсами. — Дай! Дай! — Ещё! — Больше! Мсье Фауст безотчётно бросает взгляд туда, где стоял серебряный манекен — эх, самую малость не дошел… Но подставка пуста. Что за фокусы? Раздумывать некогда. Кто-то выкручивает мсье Фаусту запястье, пытаясь отобрать метелочку. Ну уж нет! На ней инвентарный номер, им самолично проставленный. И пусть не зарится всякая потусторонняя дрянь на имущество путевого дворца! Мсье Фауст вцепляется в рукоять и оборачивается. Перед ним лицо манекена. Серые глазищи в пол-лица и размазанная тушь. Маленькое тельце и мёртвая хватка маленькой живой ручонки. Прежде чем розовая толпа раздерёт мсье Фауста в клочья, серебряная девчонка успевает повиснуть на нём и заставить взмахнуть метелочкой. Мир модного показа схлопывается, словно страницу глянцевого журнала перевернули, и тихая гардеробная вновь застывает в пыльном оцепенении. Мсье Фауст крутит головой, тщетно выискивая глазами неудавшуюся серебряную грабительницу. Её следовало бы поблагодарить — искренне, без дежурных придворных любезностей. Но всё бесполезно. От этого тревожно: что же с тобой сталось, отважная малышка со строгим взглядом, нездешним, нечервовым? Поздно, слишком поздно. Не отыскать её теперь, не расспросить, не растрепать прилизанные волосы ласково, не пожурить за дерзкую выходку. Потому что мсье Фауст мёртв. Умирает он до смешного нелепо. Бездумно прокручивает в руке метелочку и тонет в пустом джакузи. Ныряет с головой под бурливую воду — откуда она взялась — и медленно идёт ко дну бездонной пропасти. Вода обволакивает приятным теплом, расслабляет сведённые от извечной нервотрёпки мышцы, вымывает из головы беспокойные мысли — какое блаженство! Изо рта вырываются и уносятся вверх пузырьки. Мсье Фауст когда-то читал, сколько воздуха могут вместить человеческие лёгкие, но теперь не хочет ни вспоминать, ни задумываться. Просто глядит, бесцельно и безучастно. Он проплывает мимо плавно покачивающихся в воде обнаженных женских тел, разнеженных и вялых, но не чувствует ни стыда, ни томления. Чувствовать хоть что-то лень. Мыслить лень. Спасаться лень и подавно, ведь всё так чудесно. Чудесно… Только бы этот высокий звенящий голосок в голове умолк, не долбил бы по мозгам в ритме печатной машинки. — Эй, товарищ! Знаете что… Тунеядцы и лодыри, не работая сами, мешают работе других! Перед ним серебряная девчонка. Вымокшая белая блузка облепила острые грудки, движения худеньких конечностей резки и ломки. На неулыбчивом личике выражение отчаянной решительности. Нигде от этой неугомонной покоя нет! — Социализм требует не лодырничанья, — не унимается докучливая малявка, — а того, чтобы все люди… — Подите вы со своими лозунгами, — мсье Фауст выплёвывает слова с раздражённой ленцой и целым клубом пузырьков. В горле вдруг перехватывает, лёгкие обжигает огнем. Дышать больше нечем. — Ну и оставайтесь, Шут бы с вами! Только отдайте артефакт… Тот, с головой пуделя. Вы всё равно им пользоваться не умеете. Не на того напала! Мсье Фауст прекрасно умеет пользоваться своей метёлочкой. Лёгкий взмах и… Он, распластанный на мраморных плитах бассейна, жадно хватает ртом воздух. Он всё ещё жив. Мсье Фауст слишком слаб, чтобы хорошенько хлопнуть себя ладонью по бестолковому лбу — а следовало бы! Как он мог раньше не признать в серебряной — нет уж, серой — пигалице вредину-инспекторку, что чеканила каблуками кондовых туфлей по жёлтым кирпичам и в самом буквальном смысле докапывалась до каждого столба в его родной Фелиции. Как не вспомнил слушок об Оловянной Принцессе — это как стойкий оловянный солдатик, только красивая девочка — и не увязал два образа воедино. Всё, вероятно, оттого, что инспекторку он видел лишь мельком и сплетням слепо не верил. А оно вот как обернулось… Червовый Король слыл тонким ценителем женской красоты и ради пополнения своей обширной коллекции её образчиков не гнушался почти ничем. Мелочи вроде границ на географической карте или свободной воли гражданок суверенных государств он едва ли принимал во внимание. Преуспел в своём поиске, загорелся, затрепетало сердечно, значит, подай ему на блюдечке с розовой каёмочкой, и никак иначе. Так было с двумя фелицианками: премиленькую фрейлину он выклянчил у своего валета, очаровательная пейзанка сбежала к нему сама. Так было с невзрачной коммунаркой, которая возглавляла делегацию Курограда в Вероне. Чем приглянулась Королю эта блёклая, замученная ударным трудом крохотка — загадка. Но в пылком своем порыве он был столь настойчив, что вскоре дрожащей от волнения рукой выводил витиеватую подпись на официальном акте приема-передачи напротив именной печати в форме пятиконечной звезды. Чистой воды работорговля — мсье Фауст гадливо кривится. Что-то всё равно не сходится. Стал бы Трефовый Король входить в положение восторженного дурня и отдавать ценную трудовую единицу за так? Девчонка наверняка была откомандирована в Верону с ответственным секретным заданием. У серых всё всегда неспроста, но с высшей целью. Они крутятся волчками, строчат очередями канцелярских штампов, лезут бесцеремонно куда ни попадя, вечно что-то вынюхивая и выслушивая. Тянут загребущие ручонки к сластям и монаршим регалиям, к самому Сердцу Фелиции, питающему милое солнышко. И к метёлочке-артефакту! Значит, мсье Фауст поступил правильно, не отдав свой инвентарь Оловянной Принцессе. Но всё же она дважды спасла ему жизнь и наверняка знает куда больше о тайне краха Вероны. Не знает, так строит на этот счет толковые теории. Серые, следует признать, поразительно умны. Как бы так выведать у неё всё, но остаться при своём. Мсье Фауст проигрывает в голове сценарии, расписывает реплики, одна другой льстивей и приманчивей, раздумывает до позднего вечера. До той поры, пока не укладывает отяжелевшую голову на подушку-думочку — и продолжает думать. Уснуть не даёт ноющая сосущая боль, угнездившаяся под ложечкой. За несколько дней, минувших после кошмара о коктейльных реках и десертных берегах, мсье Фауст сумел проглотить лишь пару ложек жидкого овощного пюре. Пища вызывает отвращение — всё приторно, липко, тошнотворно. Теперь еще и сон не идёт. Отчаявшись, он кутается в пушистый халат и, неслышно ступая по толстым коврам, плетётся в библиотеку. Бедностью местного собраний сочинений и однообразием их тем он поразился ещё в свой первый визит. С тех пор ничего не изменилось — не могло измениться. Ни тебе этнографических очерков или политико-социальных обозрений, ни философских трактатов или сколь-нибудь серьёзных научных трудов. Сплошные романчики самого пошлого толка. «Тибальт и Меркуцио» — ну что за пакость! Однако с ней следует ознакомиться, прочитать хотя бы по диагонали. Не случайно же горничные и кухарки, стайкой слетевшись на книжонку, то стыдливо хихикали, то утирали слезки-сопельки крахмальными платочками — и бессовестно отлынивали от работы. Мсье Фауст проваливается в чересчур низкое и мягкое кресло у камина, со знанием дела слюнит палец и открывает увесистый томик. На удивление, текст написан недурно, пусть и слащаво. Страницы шелестят, и мсье Фауст напрочь забывает о своих недавних злоключениях. Знойное солнце, яркие гирлянды бугенвиллия и нежный пушок на кожице персика — книжный мир слишком живой и настоящий, чтобы отвлекаться на померкшую реальность. Мсье Фауст страдальчески щурится — забыл пенсне, вот незадача — рассматривая иллюстрацию и раздраженно, тьфу, пропасть, взмахивает рукой. На его несчастье, на запястье наброшена петелька метёлочки. Окружение вдруг делается плоским, сквозистым, что карандашный набросок, а картинка на странице — объемной и яркой. Судя по всему, мсье Фауст снова попадет в какой-то переплёт. На этот раз в переплёт глупой книжонки. Перед ним расстилается пустыня. Обугленная растрескавшаяся корка земли, и ничего кроме. Кажется, юный автор промахнул удручающие «клейкие листочки», «лазурь небес» и «первые крупные капли дождя» чтобы поскорее перейти к заветному описанию внешности главного героя. К штампованному «из зеркала на меня смотрит»… Смотрит густо подведенными тушью глазами небрежно и свысока. Так томно, что взглядом, как кисточкой щекочет. Покачивает узкими бедрами, шуршит органзой шаровар, поигрывает цветочным ожерельем, свисающим с тщедушной шеи на безволосую грудь — определенно юношескую. Мсье Фауст при виде такой ошибки веронийской природы чуть дар речи не теряет. Лучше бы потерял! Не ляпнул бы тогда в высшей мере неучтивое: — Так вы — мужчина? — У всех свои недостатки, — бросает юноша по-мальчишески ершисто и по-дамски жеманно, — я топовая авторка. Не судите мою книгу по обложке, а меня… Меня не судите вообще. Вот оно — ключевое слово! Судить и правда без толку. Юноша уже осуждён, обречён и проклят. Кажется, мсье Фауст понял, по какому принципу устроены уровни потусторонней Вероны. От этой догадки жутко. Юноша не отстраняется, — свои люди, червовые — когда мсье Фауст берет его за руку. Передёргивает острыми плечами, выгибает выщипанные брови дугами и вдруг лезет обниматься. Льнет, прижимается, подставляет макушку — ну погладь же, погладь и не бросай — и лепечет испуганно: — Сейчас начнётся! Начнётся… Начнётся… И оно начинается. Первые крупные капли дождя — огненного дождя — падают с маслянистым шипением и выжигают чёрные кругляши на иссушенной земле. Следующие — на тонкой коже. Капли опаляют короткие кудряшки. Юноша корчится в объятиях невредимого мсье Фауста и не издаёт ни единого звука, беспомощный, но слишком высокомерный, чтобы реагировать на раскаленную смолу или критику. Пахнет горелой бумагой. Мсье Фауст приникает к юноше всем телом и застывает. Эту историю он прочтёт — проживёт — до конца. До самого пепла. В пепел обращаются книжные листы. В камине сгорает брошенный на середине роман. Наивная и банальная история первой любви. Неоконченная, на полуслове-полувзгляде-полувздохе оборванная. Искренняя и чистая. Каждому понятная и близкая, даже мсье Фаусту. Если, конечно, абстрагироваться от животрепещущей темы о том, как юноши иногда любят не только (только не) девушек. Мсье Фауст опускается на колени перед камином и вспоминает. А с каким упоением забывал! Стук деревянных башмаков, круглая корзинка на сгибе локтя, куцые букетики жёлтой примулы. Солнечный зайчик, юркнувший на испещренную пометками страницу его справочника — ой, откуда ж ты взялся? Зеркальце и сердце юного Фауста — «мсье» пока только в шутку — в её руках. И на мостовой, осколками стекла и ненужного нежного чувства. Помилуйте, к чему эти шашни с простушкой-цветочницей, когда тебя, сообразительного и расторопного, ждёт блестящее будущее при королевском дворе. Когда тебе, стройному и элегантному, следует спать со всем, что движется по карьерной лестнице и с легкостью утянет за собой — только заинтересуй. Подольстись, поулыбайся. Посули взаимную выгоду, если постель претит. Действуй — дворцовые интриги сами себя не сплетут! Мсье Фауст выучился плести их, как искусная кружевница. Продавал, предавал — других и себя. Женился на своей работе, водил дружбу с нужными людьми, привирал самому королю — грех не облапошить такого остолопа. Грех! Еще одно ключевое слово. Жительницы и житель мёртвой Вероны расплачиваются за грехи. В их погибшем, наизнанку вывернувшемся мире все удовольствия и соблазны обратились канителью вечных мучений. И мсье Фауст расплатится — дай только срок. Не случайно он здесь очутился, выторговав козырное местечко при путевом дворце у закадычного своего приятеля, первого советника Франца. Мсье Фауст загадывает: всего один лучик света, прыткий солнечный зайчик, и он прощён. Но нет. В библиотеке дремотная полутьма, и сотканные из липкого мрака сети свисают с потолка. Шевельнись — рухнут, опутают. Отсюда не вырваться, воронка затягивает. Значит, мсье Фауст пойдёт до конца, до самого её глаза, где кроется самая страшная тайна — не этого ли он желал? Солнечный зайчик примостился на металлическом поручне вагонетки. Мсье Фауст перебирается через её борт, устраивается на продавленном сиденье и смотрит на круглый блик неотрывно — зачем, ну зачем? Знает же, что аттракцион, ржавая рухлядь, ни разу не проходившая техобслуживания, небезопасен, потому по его собственному распоряжению обнесён загородкой и увешан предупреждающими табличками. Разобрать бы, распилить от греха подальше… Куда там. Тяжелую технику, инструменты и специалистов для демонтажа металлоконструкций пришлось бы выписывать из самого Курограда. Множить неоплатные долги и пускать серую погань шастать по червовым землям. Лучше не связываться, рукой махнуть. Метёлочкой. Поручень с лязгом падает. Вагонетка вздрагивает, чуть откатывается назад и вдруг срывается с места вперед — к греху поближе! — и с оглушительным грохотом проносится по рельсам. Разгон по прямой, резко вверх и вокруг своей оси там, где рельсы скручиваются штопором. Мсье Фауста мотает и болтает. С носа слетает пенсне — сплошные убытки! Метёлочка падает куда-то под ноги. Он умудряется не закричать, положение обязывает сохранять лицо, даже когда вагонетка входит в мёртвую петлю. Стискивает зубы — всё будет хорошо, очень хорошо — и проклинает серых коммунаров с их подъёмными кранами и автогенами — где ж вы раньше были? — Вызывали? Звонкий голос звучит невозможно спокойно и холодно. На соседнем сиденье — Оловянная Принцесса. Держится она удивительно прямо, будто неподвластна перекорёженной гравитации. Позвоночник — штырь арматуры, неширокие плечи — металлическая распорка. Она не обвиняет, просто констатирует факты: — Шестой уровень. Здесь вам самое место. Дача взятки должностному лицу. Превышение служебных полномочий. Сокрытие информации. Клевета. Запястья опаляет холодом, и на руках мсье Фауста защелкиваются наручники. Цепочка, перекинутая через поручень, позвякивает металлом о металл. Вот она — его расплата. Мсье Фауст, пожалуй, признался бы чистосердечно и покорно принял приглашение на казнь, огласи приговор кто-то иной. Только не серая пигалица! Он щерится недобро. — А судьи кто, милочка? На себя посмотрите. Расхищение государственного имущества. Вандализм. Шпионаж. Слышится щелчок. Девчонка вздрагивает. Браслеты наручников на её костлявых ручонках кажутся несуразным, чересчур массивным украшением. Так ей и надо! Вагонетка катится вверх, не замедляя хода. Что-то внутри неё дребезжит, колесные па́ры плаксиво повизгивают. Поддерживающие опоры аттракциона подрагивают и пошатываются — того и гляди обрушатся. Они выдерживают. Не выдерживает крепление вагонетки. Та достигает верхней точки и вместо того, чтобы соскользнуть вниз по рельсам, срывается в пустоту. Девчонка соображает быстрее: подныривает под поручень, насколько позволяет цепочка наручников, и острым носком туфельки пытается нашарить метёлочку. Мсье Фауст выше и гибче. Он смог бы дотянуться. А значит, отставить панику и с улыбкой вперёд к счастливому финалу, милостивые господа присяжные заседатели! Мсье Фауст ухватывает рукоять метёлочки в тот самый момент, когда нос вагонетки врезается в землю. Он больше не уверен, что всё закончится хорошо. Всё просто заканчивается. Перед глазами ведёрко. На боку его намалёвано сердечко, облезлое, словно разбитое — краска поистёрлась. Над ведёрком — обтрёпанная афиша, золотые буквы по розовому, расцвеченному фейерверками небу. Мсье Фауст находит себя на земле у билетной кассы. Он цел и невредим, как будто не пережил только что падение с высоты… Лучше не пытаться оценить её в метрах, слишком страшно. Слишком невероятно. Девчонка лежит на земле ничком. Голова повёрнута на бок, под щекой кулак, выражение землисто-бледного личика такое безмятежное, будто она досматривает последний предутренний сон, самый сладкий. Мсье Фауст тормошит её за плечо совсем невесомо, памятуя о том, как серые пугаются даже малейших, ни на что не намекающих, прикосновений. — Поднимайтесь, Оловянная Принцесса. Побудка у нас без горна. Уж чем богаты, не взыщите. Внутри хрупкого тельца словно пружинка, как в заводной игрушке, разворачивается. Девчонка усаживается и подтягивает колени к груди. — Я вам не принцесса и не буржуйка какая-нибудь! Я товарищ Курокайхо! Только так меня и называйте. Вот же несносная зануда! Неосмотрительная нежность к ней вмиг истаивает. — Строите из себя идейную коммунистку? Воспылали ко мне классовой ненавистью? — мсье Фауст гаденько кривится. — Зря. Мы с вами одно и то же — придворные. Жили в чужой роскоши, руки господские целовали, ждали подачек послаще, а что получили? — Последствия наших поступков. В ответе ни тени обиды. Лишь прямота и бесполезная чёткость. Похоже, эта Куро-как-её-там, говорит на доступном ей языке о том же, до чего дошёл в своих раздумьях мсье Фауст. О воздаянии по делам, о грехе и возмездии. Интересно, что она сама, такая прямая и правильная, успела натворить, раз не избежала кошмаров потустороннего мира. Мсье Фауст хитренько щурится. — Как долго вы были фавориткой? — Двадцать семь часов. Убийственная точность. Девчонка находит нужным объясниться. Или выговориться — хоть кому-то живому, пусть даже язвительному мсье Фаусту. Ах, нехорошо вышло! Червовый Король в своей новой игрушке души не чаял. Восхищался её изяществом и чистым серебром длинных волос. Наряжал в одежки, одна другой неэргономичней. Любовно возился со шнуровкой корсетов и мелкими пуговичками. Небрежным взмахом руки рассыпал для неё звезды по небу… Девчонка быстро разгадала этот фокус с генератором, безыскусно спрятанным под полу плаща, отчитала Короля за неэффективный расход энергии и огласила краткие тезисы программы ресурсосбережения, которую она предлагала для Вероны. Звезды вмиг поотклеивались. По капроновому чулку поползла затяжка. В саду внезапно поспели редкого сорта апельсины для оранчелло — их надлежало срочно собрать на точке росы. Только Короля и видели. Пенная вечеринка, званый ужин с дегустацией граппы, бал-маскарад — мало ли найдется поводов не слушать монотонную трескотню и не вникать в заумные расчёты. Живой серебряный манекен отправился вслед за коллекцией прошлого сезона — фи, какой немодной — в гардеробную. Под злорадные смешки верониек, которые с самого начала невзлюбили серую самозванку. Мсье Фауст аж языком с досады прицокивает. — Разве можно так с монархами, деточка? Мыслишки в их коронованные головёнки следует вкладывать исподволь. Так, чтобы они им творением собственного гения казались. — Это не наш метод. — Чего же вы, позвольте полюбопытствовать, добились своим? Как оказалось, немало. Оловянная Принцесса все-таки получила аудиенцию и была услышана. Энергия генератора иссякла, Король малодушно прятался от смятенной и разгневанной толпы в винном погребке. Крохотная храбрая Курокайхо сумела пробраться туда по вентиляционной шахте и изложить свой новый план под пьяненькие всхлипы и причитания. О возможностях работы генератора при отрицательном заряде она знала в теории — такие научные изыскания велись в Курограде. Король с радостью согласился проверить теорию практикой. Терять ему было нечего. Как и Курокайхо. — Позвольте, — перебивает её мсье Фауст, — почему же вы не вернулись домой? Девчонкин взгляд стекленеет, меж бровей-ниточек обозначается морщинка, речь делается ещё более отрывистой, что удары молоточка. — Это конфиденциальная информация. Как же! Ей заказана дорога назад после проваленного партийного задания — ясно, как белый день. Девчонка тем временем подбирает с земли веточку и принимается чертить. — Согласно расчётам, наиболее стабильной формой существования отрицательного измерения является коническая многоуровневая структура… Мсье Фауст приглядывается — это же воронка! Совсем как та, на каминной полке. Жуткий вихрь, всё по кругу и по кругу. — Сколько в ней кругов? — В изначальном проекте — девять. По факту меньше. Семь, полагаю. Когда у вас, червовых, хоть что-то получалось в соответствии со спецификацией? В звонком голосе — неожиданная надменность. Ох уж эта парадигма серых о своём интеллектуальном превосходстве над другими нациями! — Конечно-конечно, — сладчайше поддакивает мсье Фауст, — зато у вас получился ад. Вечные мучения вместо наслаждений. Аккурат по спецификации. На деле, Курокайхо крайне смутно представляла, каким будет мир отрицательных уровней. Воронка не поддавалась контролю. Вышло то, что вышло. Возможно, потому, что во время акта творения отчаявшийся Король проклинал себя за сладострастие, чревоугодие, расточительство, лень — об этом можно пофилософствовать как-нибудь после за бокалом хорошего сидра, а сейчас… — Мы прошли шесть уровней. Что там, в круге седьмом? Они собираются, словно на бал. На мрачное торжество не пристало являться замарашками. Мсье Фауст закалывает шейный платок золотистой булавкой и подхватывает Курокайхо под острый локоток. О, как нежна кожа на внутренней стороне руки, там, где кончается длинная перчатка. Как элегантен высокий пучок, в который собраны её волосы. Как соблазнительна точеная ножка, виднеющаяся из разреза на платье. Как волнительно прикосновение бледных губ к тончайшему мундштуку. Теперь мсье Фауст слишком хорошо понимает Червового Короля, очарованного лаконичной монохромной красотой. Курокайхо этого не понять. Она коротко командует: — Выдвигаемся. Взмах метелочки — последний — и шеренги винных бочонков исчезают. Холодно, до чего же холодно! Взгляду открывается гладкая поверхность бескрайнего озера, подёрнутого ледяной коркой. В лед вмёрзло тело. Руки раскинуты, атласная рубашка разодрана на груди, красивое лицо застыло в гримасе ужаса — это Червовый Король. За спиной мсье Фауста чиркает спичка. — Значит, мои предположения верны, — сухо констатирует Курокайхо, — в седьмом круге — предатели. А именно, предатель своего народа. Еще бы не верны! Она права, чудовищно права. Разве кто-то из его розовых человечков виноват в том, что в их глупые розовые мозги не вложили ни капельки путного? В том, что им не дали ничего, кроме наслаждений, простых и утонченных? В том, что их прекрасный мир так скоро пришёл к упадку? Тайна разгадана. Мсье Фауст чувствует себя опустошённым. С губ Оловянной Принцессы слетает серое колечко табачного дыма. Это ноль. Ничто. Это глаз воронки.

КОНЕЦ