Блуждающие мертвецы

Утешиться мы, бедные, готовы: Тот, кто поймал доверчивых дотоле, Влачит наитягчайшие оковы. Франческо Петрарка. Сонет VIII

Говорили, что болезнь пошла от багряноземельских шадов, людей с тёмной кипучей кровью, и поражала она только знать, чьи происхождение и образ жизни делали её уязвимой перед не знающей преград скверной. Будто бы среди правителей народа, признающих ровней только тех, кто купается в вине и крови, зародилась эта зараза, вызывающая у больного дикий голод. Его нельзя было утолить ни хлебом, ни молоком, ни даже мясом — разве что сырым, разрывая его зубами на части. И багряные их одежды, надеваемые на войну, и жажда крови, проливать которую они были так охочи, — всё это говорило о том, что они поддались своей болезни и упивались ей. Впрочем, ходила по Талигу и другая сказка: что те, в кого проникла скверна, падали замертво, а к ночи вставали как ни в чём не бывало и ожившими мертвецами бродили по улицам, зубами вгрызаясь в шеи припозднившихся горожан. Иногда в поле находили растерзанных неизвестной тварью овец и собак, но случалось это не так часто, чтобы забить тревогу. Ночные создания умели прятаться, и хорошо, если прятались они среди лесов и гор. Старая Нэн говорила, что самые коварные скрывались среди людей. Старая Нэн пугала их этими сказками тёмными вечерами, но тепло, шедшее от очага и от её рук, с любовью гладивших по голове маленьких Ричарда и Айрис, с лёгкостью прогоняло страх. Как и все дети, Ричард верил ей, пока хотел верить, но время шло и вой, доносившийся из дальнего леска, всё ещё принадлежал волку, а не мифическому чудищу. Они жили чересчур обособленно, чтобы страшиться ночного стука в ворота или бояться дольше положенного задержаться на вечерней прогулке. В окрестностях Надорского замка, в лесах и скалах не водилось никаких кровопийц. К своим семнадцати Ричард об этих сказках позабыл совсем. Вдовствующей герцогине Мирабелле, казалось, они и вовсе приходились не по вкусу, и любая попытка заговорить о ночных созданиях в её присутствии строго пресекалась. Айрис, конечно, продолжала обо всём помнить, но ей мысль о восставших трупах казалась отвратительной. — Если бы я встретила такого, — говорила она, — я бы схватила шпагу капитана Рута и разрезала его на кусочки, вот так, раз, раз! Но Айрис тоже взрослела, и теперь они уже не играли в рыцарей вдвоём, размахивая деревянными мечами. Ей пора было начинать подыскивать жениха, в то время как Ричарду предстояло кое-что намного менее увлекательное. Приглашение в школу оруженосцев, быть может, и не застало мать и опекуна врасплох, но Ричарда оно поначалу повергло в смятение и страх. Новая знать, верно служащая узурпаторам Олларам, наверняка вцепилась бы ему в горло и разорвала на кусочки, если бы ей что-нибудь не понравилось. А значит, потомку когда-то всеми уважаемых герцогов Окделл необходимо было следующие полгода сидеть тише мыши, не имея права в полной мере постоять за себя. Такая перспектива вызвала в замке жаркие споры, но мать считала, что этот опыт многому научит его и наглядно покажет ему место нынешних Окделлов в олларианском Талиге, а значит, поездка в Лаик была неизбежна. Накануне дня, когда ему полагалось покинуть Надорский замок, Мирабелла позвала его к себе и усадила в кресло, будто ноги от услышанного должны были его подвести. Ричарду впервые приходилось надолго оставить её и сестёр, и поначалу он гадал, станет ли часто вспоминать о них и удивляться, отчего их нет рядом. Мать, прямая и строгая, была сегодня задумчива, и её пальцы сжимали край серой шали — прямо как пальцы Айрис, когда та нервничала. — Здесь ты окружён друзьями, Ричард, — с этого она начала. — И ненависть к тем, благодаря кому мы вынуждены повиноваться Олларам, пусть и похвальная, подкреплена пока только историями. Словами. Но истинное положение дел ты поймёшь только тогда, когда сам увидишь, что в столице у Окделлов друзей нет. — Да, матушка. — Ты не слушаешь, — Мирабелла отпустила шаль, строго взглянув на него. — В тебе нет ни терпения, которому тщетно пытался научить отец Маттео, ни осторожности. Если ты не послушаешь меня сейчас, никто более тебе не поможет. Мать как всегда сгущала краски, но Ричард заставил себя сосредоточиться на её словах. По ним вечно выходило, что присущие ему черты характера никуда не годятся, но кто-то другой безоговорочно счёл бы горячую кровь, порывистость и уж тем более храбрость признаками благородства. Таковы, говорят, всегда были Окделлы. — Тебе известно не всё, — продолжила мать усталым, но решительным тоном. — До семнадцати с лишним лет я всеми силами старалась оградить тебя от правды, чтобы ты вырос… человеком. Увы, наследникам Людей Чести этого больше не дано. — «Человеком»? Что это значит? — Кровопийцы, — сказала Мирабелла Окделл. В стенах Надорского замка это слово прозвучало далеко не впервые, но впервые — вот так. Мать никогда не шутила и не произносила зря того, во что не верила, а потому по спине Ричарда пробежал отчётливый холодок, хоть это и было всего лишь слово. — Сказки нянюшки? Но при чём здесь… — В каждой сказке, Ричард, — перебила мать, возвысив голос, — есть доля горькой, голой, подчас омерзительной, но всё-таки истины. И скверна, проникшая в кровь нынешних придворных, реальна не менее, чем реальны я и ты. В ночи их зубы становятся клыками, а кожа всегда холодна, но ты не поверишь мне, пока не увидишь это собственными глазами. Поэтому — езжай в Олларию и посмотри. — Но как от них защититься? — спросил Ричард, поднявшись в смятении куда большем, чем садился. — Эспера, солнце, текущая вода? Няня говорила… — Чтобы защититься, требуется сила куда большая. Сила духа. Более тебе ничто не поможет, ибо чего боится один, того не боится второй, и это же делает сильнее третьего. Скверна, что убивает их изнутри, вместе с тем даёт им великие и удивительные силы, которые они могли бы применить во благо — если б ещё умели. Эти времена были, но прошли. Теперь тебе остаётся только молиться, чтобы ни один из них не обратил на тебя взгляд в Фабианову ночь. От услышанного у Ричарда кружилась голова. Граф Ларак, сопровождая его, смотрел сочувственно, но молчал, и было ясно, что ему известно обо всём, что бы ни рассказывала Мирабелла. Ричард не решился ни о чём его спросить — и, как оказалось, правильно сделал. Недостающие кусочки мозаики выложил Август Штанцлер. Глаза у него были… Проницательные, глубокие, будто выискивающие в чужой душе что-то сокрытое, тайное. Под этим взглядом поначалу удавалось только замереть, будучи не в силах помешать ему проникать в самые потаённые мысли. Впрочем, никакой угрозы Ричард не ощущал и вскоре почувствовал себя спокойно: кансилльер должен был стать ему в Олларии единственным другом, ведь больше ни на кого положиться было нельзя. — Ты, верно, уже знаешь, с кем тебе предстоит обучаться в Лаик, — сказал он благодушно, когда они с Ричардом и его опекуном вместе ужинали в придорожной таверне. — И какая судьба ждёт каждого из них по прошествии полугода. — Они должны будут присягнуть избравшим их Лучшим Людям и служить тем в качестве оруженосцев, — привычно повторил Ричард. — Вернее, кровопийцам… если я понял… — Вампирам, — поправил его кансилльер. — Так возвышенно они себя называют. Что ж, по крайней мере, это не станет для тебя шокирующей новостью. Но, боюсь, я должен открыть тебе ещё один секрет. Завтра тебе придётся познакомиться с такими же человеческими юношами, как и ты, — но через полгода ни одного из них уже не будет в живых. Их тела станут сосудами для их изменившихся душ — мёртвыми, хоть и движущимися, к сожалению. Они всё так же будут разговаривать, фехтовать, пить из бокалов и играть в карты, но единственным, что будет удивительным образом удерживать их в мире смертных, станет свежая человеческая кровь. Ричард сидел белый как мел, и Штанцлер немного помолчал, прежде чем закончить мысль. Эйвон, опустив глаза, продолжал тихо, но раздражающе скрести ножом и вилкой по тарелке. — А Лучшие Люди, которым они присягнут… Что ж, на их плечи ляжет очередной грех — лишить жизни ещё пока невинное человеческое дитя, обратив его в себе подобного. Впрочем, Фабианова ночь — это только традиция. Сир может повременить, оставив тебя гулем на время, или же по договорённости обращением займётся кто-то из родственников. Ричард взглянул на него пытливо. Своих родственников, кроме Лараков, он не знал, но те определённо были людьми. — А вы… — Не вампир ли я? — Штанцлер рассмеялся и покачал головой. В его бокале и правда было вино, такое же как в бокалах Эйвона и Ричарда. — О нет, мой мальчик… только не я. Осмысливать узнанное, взвешивать сведения и принимать какие-либо решения не было времени. Лаик было не избежать, и оставалось только надеяться, что никого из высокопоставленных вампиров не заинтересует потомок разорившегося смертного рода. — Вы, люди, так хрупки, — сказал кансилльер рассеянно, — а я уже стар, но я хочу защитить тебя, насколько смогу. Я поговорю с графом Ариго и с Килеаном-ур-Ломбахом, комендантом Олларии, и, быть может, кто-то из них назовёт твоё имя, дабы уберечь от необходимости превратиться в чудовище. В голосе Ричарда была слышна надежда: — А они… — Увы, — печально улыбнулся Штанцлер. — При дворе сложно остаться человеком, и нынешним Людям Чести приходится выживать иначе. Но они, по крайней мере, не худшие из чудовищ. Как и все, кто был на одной стороне с твоим отцом. Ричард знал, о чём он говорит. Рокэ Алва — вот кто был худшим. В том, что этот человек — настоящий кровопийца, сомнений у Ричарда не возникало ещё с детства, и теперь, припомнив свои детские мысли, он понял, что всё это время был прав. Эгмонт Окделл попытался противостоять чудовищу и погиб. Никогда Ричарду ещё так нестерпимо не хотелось быть человеком.