Блуждающие мертвецы

И всё-таки они были людьми и обращались с ним совершенно как люди. За несколько месяцев Ричард привык к всегда готовым встать на его защиту близнецам Катершванц, совершенно бесстрашному Арно, немногословному и скрытному Валентину, к Альберто, Франсуа, Эдварду, к приятелям Эстебана… И пусть унаров, которым он имел возможность довериться в случае необходимости, можно было счесть по пальцам одной руки, никому из них Ричард не желал ужасной участи. Никого из них он не мог и не хотел представить мёртвым, холодным, неподвижно глядящим на спящую жертву, намеренно оттягивая момент удовольствия, когда можно будет наконец впиться острыми клыками в беззащитную плоть… Ричард проснулся со вскриком и больше в ту ночь уснуть не мог. Приближались финальные испытания, и нужно было обязательно показать себя как можно лучше. Ричард понимал, что это несколько неразумно: местом в десятке, а то и в первой пятёрке, он привлекал к себе лишнее внимание Лучших Людей. Но теперь, наслушавшись за прошедшие месяцы восторженных разговоров жеребят о том, какие развлечения их ждут в статусе оруженосцев, Ричард поймал себя на мысли, что отчаянно хотел бы стать таким же. Беззаботно мечтать о жарких карточных партиях, о встречах с незнакомками, готовыми на всё, скрывающими лицо под маской на костюмированном балу. О дорогих украшениях, лошадях, петушиных боях. О сражениях и победах. Обо всём, что будет ему недоступно, как только его отправят с Фабиановой площади обратно в Надор. — Суан за ваши мысли, унар Ричард, — весело окликнул Арно, некоторое время назад вознамерившийся победить его на тренировочной дуэли. Пока все его попытки терпели крах, разбиваясь о глухую защиту Ричарда, в которую тот уходил бездумно, поскольку думы его были очень далеко. — Всего-то суан? — он рассмеялся, заставляя себя вернуться к бою, но Арно уже отсалютовал ему шпагой, объявляя перерыв. — Что ж, я думаю… Арно, слушай, тебе разве не страшно? — Отчего мне должно быть? Ричард пожал плечом, опуская клинок. Свободное время до ужина, отведённое им на самостоятельные занятия, ещё не кончилось, но фехтовать больше не хотелось. — Ведь эта жизнь скоро закончится. Ну, в своём… обычном смысле. И мы все, вернее, вы… Арно смотрел на него этими своими тёмными, блестящими предвкушением глазами, и Ричард понимал, что ничем не сможет его напугать. — Ну что? — сказал он нетерпеливо. — Изменимся? Никогда больше не попробуем холодной липкой овсянки, если только случайно не обнаружим в себе талант вкушать человеческую пищу, не приведи Леворукий? Да ведь это же дар, и он достаётся нам почти бесплатно, и нам даже не нужно за него сражаться — его хватит на всех. Выше нос, Ричард! Право же, будто не всю жизнь этого ждал! Ричард не стал ему говорить — знал, что не поймёт. Между собой унары, конечно, шептались и о другой стороне своей будущей жизни, но до него обрывки фраз о сладости человеческой крови, непонятной смертному, долетали редко. Катершванцев к подобным беседам тоже обыкновенно не приглашали, но не похоже, чтобы для них это было важно. — Мы не принадлежать к одному из кланов столицы, — сказал Норберт, когда Ричард попытался спросить близнецов о том, что они думают о всей этой ситуации с вампиризмом. — Мы, бергеры, есть свой собственный клан. Более ничего от них добиться было нельзя, и потому пришлось оставить эту затею. Каким взглядом посмотрели бы на него Валентин или Эстебан, вздумай Ричард к ним обратиться, и представлять не хотелось. Наконец остались в прошлом и финальные испытания. Крыса, вцепившаяся в руку в последний день пребывания в ненавистной унарской келье, несколько подпортила Ричарду радость: несмотря на мучительное ожидание неизвестного, он чувствовал облегчение оттого, что покидает Лаик. Ему только хотелось, чтобы церемония в Фабианову ночь поскорее закончилась и чувство страха перед ждущей его судьбой наконец ушло. Окружённая факелами площадь казалась местом древнегальтарского пиршества — или местом казни. Чёрно-белые плиты, роскошные наряды Лучших Людей, церемониймейстера и капитана Арамоны — всё это никак не располагало к тому первобытному страху, который бывшие унары, казалось, должны были испытать, выстроившись у Фабиановой колонны. Для этого хватало одних факелов, ярко пылающих в быстро сгустившейся темноте вокруг площади. Весеннее небо почернело, затянутое ночными тучами, и ни одной звезды на нём было не разглядеть. Жеребятам хотелось поёжиться, но им не полагалось даже переступать с ноги на ногу, пытаясь слегка согреться. — Счастливчик всё же Паоло, — стоявший рядом Альберто завистливо кивнул в сторону, где среди дворян, не получивших место на королевском помосте, стоял их бывший однокорытник, пробывший в Лаик вместе со всеми только половину срока. Какой-то таинственный кэналлийский обычай или, быть может, простой приказ кардинала, пусть и не менее секретный, позволил ему досрочно быть вызванным на родину для несения новой службы. Теперь рэй Кальявэра выглядел старше их всех, гордый и светящийся изнутри, как-то неуловимо изменившийся, будто другим стало не тело, а то, что его наполняло. Стоило ли называть это душой, Ричард не знал. Высокопарный текст, открывающий церемонию, был таким, как и ожидалось — но в то же время незнакомым. Там говорилось о доблестных юношах и людях, на плечах которых держится королевство, но также и о готовности первых служить вторым «как ночью, так и днём». — В голоде и в сытости, — шепнул Альберто едва слышно, но Ричарду было не до смеха. Фанфары начали звучать, и были они неумолимы, как звон тревожного колокола. Один за другим вчерашние унары выходили вперёд и присоединялись на галерее к тем, кому приносили присягу. Кому доверяли свою кровь и на краткие мгновения — жизнь. Пробило полночь — ещё немного, и можно было бы отправиться домой, позабыв и Лаик, и свои волнения, и Августа Штанцлера с его напутствиями о вампирах и людях. Но судьба, как всегда, распорядилась совсем иначе. — …Отныне кровь герцога Алва — моя кровь, его сила — моя сила, его смерть — моя смерть, — произнёс Ричард и не поверил ни единому своему слову, но выбор был сделан. Происходящее могло сколько угодно казаться ему сном, но время в этом сне продолжало стремительно идти вперёд. Никто толком не заметил, что именно стало первопричиной куда более драматического завершения церемонии, чем, очевидно, полагал церемониймейстер Манрик с вытянутым лицом. Не то этому было виной неожиданное и стремительное появление на Фабиановой площади Первого маршала, и кто-то из мелких дворян вздумал протиснуться вперёд, расталкивая соседей локтями, не то факел на длинном шесте был плохо закреплён с самого начала и принялся крениться самостоятельно, заставив ближайший ряд отшатнуться и потесниться. Так или иначе, один из факелов вдруг рухнул, как подрубленный, к ногам Паоло, и по ровным прежде рядам зрителей по правую руку от королевского помоста прокатилась волна. Чей-то рукав поймал пламя, но никто не смотрел, как быстро оно было потушено с помощью похлопывания и сброшенного плаща. Будто выхватив его огненным столбом из толпы, пламя с ног до головы охватило только одного человека. Всё отшатнулось, всё попятилось, освобождая место для нового источника света. Единственным, кто бросился на помощь к бывшему воспитаннику, был Супре, Лаикский клирик, но Ричард так и не понял, что именно тот намеревался сделать. У Супре не было ни воды, ни чего-либо, что помогло бы сбить пламя, но огонь вдруг потянулся к нему и лизнул протянутые руки, опалив рукава, и клирик отшатнулся. Капитан Арамона тотчас же набросил на него собственный плащ, потушив язычки пламени. Огонь не желал Германа Супре — Леворукий знает почему. Человеку потребовалось бы время, чтобы кричать от боли и метаться по площади — человеку, да, но не вампиру. Быстрым властным жестом герцог Алва задвинул Ричарда к себе за спину, хотя они отошли достаточно далеко, чтобы у пламени не было шанса перекинуться на кого-то ещё. Когда юноша выглянул из-за чужого плеча, всё было уже кончено. Вампир горел как сухая бумага — быстро и легко. И тихо, очень тихо. — Но мертвецы восстают… — пробормотал Ричард, хоть и ясно видел перед своими глазами прах и пепел. Так значит, вампиры всё же смертны? — Нет, — сказал Алва, ещё раз скользнув взглядом по праху, и уверенно взял его за плечо. — Этот — не восстанет. Идёмте, юноша, здесь более делать нечего. Как они добрались до дома, Ричард запомнить не смог. Ночные улицы Олларии все были для него сейчас одинаковы, и всякий фонарь горел как живой факел. Видно, обращение в вампира принесло Паоло мало счастья, по крайней мере, куда меньше, чем предполагал Альберто. Его теперь стало даже жаль — сказать такое и накликать беду! Уж лучше бы молчал! — Ваша первая Окончательная смерть, — хмыкнул Алва, бросая перчатки на столик в прихожей, пока Ричард впервые рассматривал убранство его столичного дома. — Вас есть с чем поздравить. Хуан, мне «Чёрной крови», юноше тоже… Ах, да. Алва обернулся к нему с таким видом, будто совершенно случайно вспомнил об одном незаконченном деле. Признаться, после увиденного на площади, после гнетущего ощущения надвигающейся трагедии и тревожно покачивавшегося в безветренную ночь пламени факелов Ричард и сам на время позабыл, что его ждало. Шляпа выпала из снявшей её руки; Ричард схватился было за эфес шпаги, но тут же со вскриком отдёрнул ладонь. Крысиный укус, боль от которого была приглушена чудодейственной мазью братьев Катершванц, резко напомнил о себе, будто пожирающий руку огонь. Не найдя лучшего выхода и не успев дать себе времени подумать и собрать остатки храбрости, Ричард развернулся и опрометью бросился из дома. Последний взгляд Алвы, брошенный на него, человеческим не был — это был голодный взгляд чудовища из сказок старой Нэн. На полпути к воротам он споткнулся и едва не полетел с размаху наземь, удержавшись одной рукой. Вторая от боли подогнулась, и Ричард, охнув, перекатился набок и оттуда на спину, здоровой рукой помогая себе отползти к воротам. Алва медленно шёл следом, вернее, казалось, что медленно — похоже, двор он пересёк за считанные мгновения. Ричард сжался на плитах, а Рокэ, казалось бы, невысокий, возвышался сейчас над ним как Фабианова колонна. — Куда же вы так торопитесь, юноша? — усмехнулся он, и его глаза, кажется, блеснули красным. — Неужели вас так страшит Поцелуй?