Муж. Жена. Могила.

"Ведёшь себя, как коматозник,

Говоришь — как невинное дитя или одетый в женское любимчик священника"

      Мама разрешила каждому из нас оставить тебе частичку себя. Возложить дань, уходящую в лучший мир вместе с телом. Твой маленький ящик будет походить на гробницу фараона, обложенную дарами, и в скором времени загорится торжественным рыжим пламенем. Наши воспоминания воссоединятся с твоим бесформенным духом в клубах серого дыма и покинут крематорий, растворяясь в закатном небе. Ты останешься лишь силуэтом в воспоминаниях, призраком, гигантским небесным оком, что наблюдает за своими сыновьями.       Нил собирается положить к тебе в коробку блокнот, где хранятся адреса продавцов и покупателей травки — его друзей из колледжа. Мама в последнее время начала что-то подозревать и заставила горничных убираться в наших комнатах с особым усердием, чтобы уличить своего сына в нарушении закона. И зачем ей знать лишнее? Правда разочарует ее.       Артур накалякал глупый рисунок, где изображен наш кривой особняк и идельная семья, чьи головы пересекают солнечные лучи. Мой младший брат очаровательный. Я бы хотел, чтобы ты увидел, как он повзрослеет, и его взгляды изменятся: семья Ферро — это сборище грязных чудовищ, восседающих на груде скелетов. С таких, как они, начинается апокалипсис, такие, как они, бросают младенцев крокодилам, чтобы те, будучи взрослыми, не восстали против своих правителей. Нет, думаю, такие, как они, едят младенцев на закуску, обгладывают маленькие косточки в перчатках из крокодиловой кожи.       Артур едва стал подростком, а на него уже строят большие планы, которые дрожат на тонких тростинках его детской податливости и страхе. Когда палочки сломаются, треснут, родительские грезы и идеи свалятся ему на голову и раздавят. Я буду наблюдать, как Артур делает выбор: покориться или лишиться наследства.       А что сделал я? Я написал обычное письмо, адресованное именно тебе, Отец. Я сложу его в маленький конверт и попробую спрятать у тебя под пиджаком, обещаю не выказывать брезгливости, дотрагиваясь до мертвого тела.       Это своего рода исповедь. Я писал чернилами и перьевой ручкой. Твоей перьевой ручкой, которая то и дело мелькала между твоими сухими пальцами, манила меня пушистым черным пером и красным позолоченным корпусом.       Мама не знает, что ручка у меня, она иногда заходит в твой зеленый кабинет, пустыми глазами разглядывает стол и чувствует, что кто-то отнял у нее важную частичку мужа, но молчит и моргает, будто, если она на секунду закроет глаза, все вернется на свои места. Ты встанешь с кресла, медленным шарканьем подползешь к ней, мягко коснешься плеча, дотронешься носом до ее лба, а потом со всей дури дашь ей по виску кулаком, обхватишь ее голову двумя руками, приложишь к своему лбу, прикажешь молчать. Я видел, какими грязными вещами вы занимаетесь в середине дня. Мама не издает ни звука. Молчит.       И сейчас молчит, будто не помнит все плохое, что ты ей сделал, и хочет отнять у меня все, что нас связывает, забрать себе. Она боролась за воспоминания о тебе, плохие и хорошие, она готова была убить меня, чтобы сохранить семейные тайны. Хотя самым большим секретом был я.       Знаю, в детстве мама не раз пыталась задушить меня, отравить лекарствами от колик или просто забыть где-нибудь, и только ты защищал своего маленького сынишку, а теперь мне нужно быть начеку. Через три дня у меня день рождения. Семнадцатый день рождение. Отцы редко помнят дни рождения своих детей. Ты, вроде, до сих пор считаешь, что Артуру четыре. А еще ты всегда был уверен, что мама, Матильда Ферро, сможет принять твоего бастарда.       Я люблю тебя, папа. Но я ненавижу тебя за то, что ты позволил моей настоящей матери меня родить, а мне родиться, научиться мямлить, ходить и узнать себя чуть лучше, понять, что я не просто гадящий и орущий кусок мяса в колыбели, а, оказывается, личность со своими интересами: стихами, выпечкой и антиквариатом. Я учился ходить, сжимая между маленькими ладошками теплые пальцы служанки. Почти ничего не помню, кроме зеленых глаз и черных кудрей, но думаю, она была смазливой простушкой, иначе бы ты на нее даже не взглянул. Я только делаю вид, что знал свою настоящую мать. Жаль, я не успел спросить о ней, хотя попыток не предпринимал.       Во мне мечутся два зверя: один желает познать свои корни, коснуться любимого человека, почувствовать близкое тепло и ощутить себя счастливым, в своей тарелке, поговорить с мамой, попить кофе в каком-нибудь милом кафе и пообещать больше никогда друг друга не оставлять.       Другой зверь — пугливая псина — если найдет свою настоящую мать, поймет, что ему не место в богатом особняке, признает бессмысленность и бедность своего рода, добровольно откажется от другой семьи, роскошной, богатой, одним взмахом руки открывающей все двери. Его прогонят. А кто его настоящая мама? Не опали ли ее черные кудри? Может, она их перекрасила? Какая потеря. Если зеленые огоньки глаз, запомнившиеся моему детскому разуму, посерели, лицо осунулось от старости, от героина или алкоголя или пожизненной инвалидрости? Кто она? Любая прохожая. Я останусь с ней в грязи и печали, принесу благую весть — тот, от кого ты родила, умер, а если и твоя смерть не благо для нее? Что я скажу, когда она упадет на колени и начнет рыдать? А если не будет реветь, а наоборот, придет в шок, думая, что ты уже давно мертв? Гнев не заставит себя ждать. Что я получу, когда найду свою мать? Неизвестно. Что я потеряю? Все.       Эти мысли не дают мне покоя с одиннадцати лет. Однажды в Рождество Матильда Ферро, матушка, рассказала мне, что я чужой и не имею права читать книги Нила или играть в игрушки Артура. Я плакал всю ночь, зато наконец-то осознал, почему она меня не любит. Пока все открывали подарки, я потихоньку осознавал, какой подарок мне преподнесла судьба, когда я завернутый в кулек оказался в особняке Ферро. Ты обрек меня на муки.       Мне было жаль Матильду, я — прямое доказательство конца вашей любви, я — нестираемая печать предательства, маячущая у нее под носом и просящая робота на Рождество. Я не виноват. Виноват ты, отец. Виноват в том, что показал мне прелести жизни богачей.       Другая моя мать, оставшаяся далеко за воротами особняка, скорее всего тоже не примет меня и не сможет полюбить.       С этими мыслями я обычно засыпал. Начинал утро со стакана прохладной воды на тумбочке и головной боли, вставал с огромной кровати в дальнем конце коридора, одевался, умывался в миниатюрной ванной, тихо шел на завтрак, видел там тебя и ненавидел.       За завтраком, кстати, ты и умер. Спешу напомнить. Ты испоганил мне жизнь и сдох сразу же после того, как отправил меня в гимназию для мальчиков, будто бы это было решением всей твоей жизни.       Мы мало разговаривали. С детства я понял, что все в этом доме стремились отгородиться от меня, даже длинный дубовый стол. Ты сидел в начале, закрытый газетой или крепостью тарелок и бокалов, а я — на другом конце, иногда ты задавал нам вопросы, иногда обращался к Матильде. От громкого голоса она содрогалась, выпрямляла спину, отвечала и вновь опускала глаза в тарелку. Ее плоское лицо с вытянутым носом бледнело, а она лишь стискивала зубы и молчала. Уверен, в молодости она была очень красивой. До встречи с тобой на нее заглядывались многие мужчины, а потом она замуровала себя в доме, осталась одна, сократив свой круг общения до собственных детей и прислуги.       Артуру с едой помогала няня, милая женщина около тридцати. Она была единственной, кого ты не поколачивал. Везучая.       Нил спускался позже всех, иногда в компании горничной, которую он обхватывал за бедра. Он всегда был таким, пап? Развратным, наглым, самоуверенным? Даже когда сосал мамину грудь или мочился в памперс, даже когда делал первые шаги и падал? Неужели, рыдая на полу и издавая невнятные звуки, понятные только годовалому собрату, он все равно стремился заглянуть женщине под юбку? Нил настоящий... Я хотел бы добавить слово "тупица", но нет. Это не про него. Он очень умен. Я боюсь его.       Старший сын вольяжно рассаживался на стулья рядом с тобой, на один умещал зад, на другие клал ноги, и ему было наплевать на мамины замечания. Он портил антикварную мебель с широкой улыбкой. Ты ему позволял, ты его выделял, обсуждал с ним экономику, дела в колледже. Нил твой любимый сын, да? Первенец, рожденный в любви. Уверен, ты его ни разу не ударил, а если даже и выпорол однажды за бычки, спрятанные по дому, то потом подарил пачку дорогущих сигар и поцеловал в лоб. Ты дарил ему самые дорогие подарки. В шестнадцать — автомобиль, в восемнадцать — квартира. Что дальше, гребанная яхта?        Артур замыкал череду страхов Матильды. Он был гарантом долгого брака с тобой, и все-таки мама его любила, как первый цветочек, вырвавшийся из-под земли в конце зимы. Не хотелось признавать, но его смех сближал семью. Все умилялись. Артур купался в волнах маминой любви, которую та не смогла вовремя выплеснуть в тебя, потому что ты был на работе или с любовницей.       Они — Божественные кареглазые дары, и я — сама посредственность с голубыми радужками, наблюдали, как ты запихал в рот бутерброд с черной икрой и начал давиться крошками. Нил испугался и отодвинулся, он уронил ногу на пол и не в силах был пошевелиться. Ты задыхался, кашлял, кряхтел, раскачивался на кресле, ронял голову на стол, пытался дотянуться до стакана с водой, потом трогал шею, сжимал ее, стараясь выдавить крошку из глотки. Слюнями ты забрызгал стол. Маленькие капли пенились и отражали блеск люстры. Лицо все краснело и краснело. Голова, плавно переходящая в шею, теперь держалась на многочисленных лесенках вен. Ручейки синих полос набухли и устремились к нижней челюсти. Глаза вылезали из орбит. Казалось, в глазницах их удерживала только сеть ярко-красных сосудов. Они начали лопаться. Глаза покраснели еще сильнее. Ты хрюкал диким кабаном. Животные инстинкты вернулись к Мистеру Ферро и стремились забрать его в Небытие, в самое начало.       Никто не двинулся с места. Матильда плотнее сжала губы. Артур визжал от страха. Нил побелел от ужаса и не дышал. Никто не пришел к тебе на помощь. Через три минуты ты с грохотом упал с кресла на мраморный пол и затих. Кресло рухнуло вместе с тобой, прощально подняв вверх ножки. Ты растекался по полу как кусочек тающего жирного масла, а потом я увидел, как взрослый мужчина обмочился, и смрад распространился по всей столовой. Я не сужу тебя. Твой мочевой пузырь вместе с остальными частями принадлежит только Богу. Ты умер. Никто тебя не спас. Мы очень хотели, чтобы ты умер.       Злись или не злись, отцом ты был дерьмовым.       В последние дни мы обсуждаем только похороны, а не мою мечту поступить в колледж. Ты опять всех отвлекаешь от меня. Моя семья достаточно богата, чтобы позволить мне плыть по течению и не определяться со своей судьбой самостоятельно. Однажды ты просто поставил меня перед фактом:       — Патрик, ты поступишь в этот колледж.       И я ответил:       — Да, отец.       Ты не умел получать отказы и не давал выбора. Моя вторая мать, Матильда, иногда все же проявляла ко мне сострадание. После нашей с тобой очередной перепалки, она, несмотря на мои отказы и заверения, что все в порядке, лично вызвала домой хирурга зашить мне раны на плече. Ты порезал меня, помнишь? Очень больно, кстати. Это был мой день рождения, я начал капризничать, тебе это надоело, и ты располосовал меня ножом для торта. Ну, не суть... я это к чему...       Я не хочу поступить в один колледж с Нилом. Я уже заканчиваю частную школу Овервей, так что следовало бы задуматься о будущем. Это мнение семьи. Мне, если честно, все равно, куда двигаться дальше, предпочитаю плыть по течению под видео с платформ.       Сегодня в видео я расскажу об известном маньяке-поджигателе! — с этого начинался мой обычный день в ванной. Я чистил зубы под рассказы блогеров про диких отморозков. Когда вслушиваешься, сразу просыпаешься, глаза раскрываются сами собой от удивления и страха. Эффект от роликов гораздо сильнее, чем от будильника.       Все мальчишки любили космос, драконов, археологию, а я нечаянно нашел в магазине энциклопедию серийных убийц, купил ее и прочитал за сутки несколько раз.       Дело было в марте. Деньги мне дали на обед, а я их потратил. Не ел. На уроке тоже читал. А уж лучше бы вообще не пошел на учёбу в тот день! Учительница начальной школы говорила что-то про профессии, про мечты, про сложение и вычитание, а я с приоткрытой слюнявой пастью вновь и вновь пробегал глазами по строчкам отрывка биографии Альберта Фиша. Он убивал мальчишек, маленьких, моего возраста, расчленял их и ел, части выбрасывал, части запихивал в глотку, части прятал в саквояж. Дрожь пробегала по телу. Я точно помню, что испытывал ужас, страх, восхищение и любопытство. А что же дальше? Что он сделает дальше? Жив ли он? Придёт ли он за мной? Глаза спускались ниже, к одному из примеров писем Фиша. Внутри все трепетало. Он действовал опрометчиво, настоящий безумец.       Книга увлекала меня. Я готов был прочитать ее и в четвертый раз, если бы ко мне не подошел один из одноклассников и не отобрал мое толстое, бумажное сокровище в мягком переплете. Хулигана звали Уиллисом. Не понимаю, почему мы не могли дружить. У нас было много общего: маленькие зубы, торчащие в разные стороны, прыщи, искривленный позвоночник. Ростом он меня опережал, зато родителей мы ненавидели одинаково. У него была старшая сестра, милая блондинка, которая все время носила укороченные вещи, обнажающие плоский белый живот, она приходила к нам в класс с подругами и задирала его после уроков. У меня дела обстояли не лучше: пока я шел к автобусной остановке, Нил обязательно останавливался на новеньком, блестящем кабриолете и бросался в меня жвачками, иногда пустыми, плоскими банками из-под газировки, а в дождь любил окатить меня из лужи.       У нас с Уиллисом было много общего, а потом он увидел, как со мной обращается Нил и решил, что всем так можно, отобрал книгу, показал ее всему классу. В тот день моя размеренная жизнь тихони оборвалась. Дети редко покидали школу Овервей. Все чистые парты были заняты. Один ребенок — один шкафчик со сменкой и учебниками. Учителя закрывали глаза на оценки, когда родители открывали кошелек, а потому класс покидали лишь за тем, чтобы отправиться в колледж или на домашнее обучение. Никого не исключали. Из маленьких уродцев вырастают большие твари, которые плохо знают математику и хорошо помнят все твои ошибки.       Мне нравилась одна девочка, Лилиан, белокурая милашка, наверное, моя первая любовь, но она отвернулась от меня. Первая, кто бросилась разглядывать книгу, вырывать страницы, мять их и бросаться. Эту "смешную" шутку предложил Уиллис, и все ее поддержали. Они испортили мою книгу. Лилиан смотрела на меня как на чудище. А ведь в детстве я был симпатичным мальчиком, серьёзно, не то что сейчас. Не понимаю, что конкретно ей не понравилось? Может, она подумала, что раз я читаю про каннибала, убивающего детей, то я сам такой? Или ее разочаровал тот факт, что Альберт Фиш был гомиком, и раз я зациклился на главе с его биографией, то сам такой? В любом случае, она со мной не разговаривала, а если кто-то пытался узнать причину бойкота, то она смело все рассказывала, нагоняя жути и преувеличивая подробности. Моя первая любовь оказалась страшной болтушкой, я хотел ее придушить. Но я не убил ее. Я же нормальный. Боже, как я ее ненавидел. Вся школа считала, что я – убийца. Когда через год я лично подошел к Лилиан, чтобы объясниться, схватил ее за локоть и отвел в угол, она начала верещать. Я перепугался и готов был расплакаться от страха и бессилия на месте. Подоспели ее "прекрасные принцы", в том числе и возмужавший Уиллис. В нас уже было больше отличий. Он стал выше, сильнее, я – гораздо толще. Он отогнал меня от Лилиан, повалил на пол, его друзья схватили меня за руки и ноги. Один из подручных так волновался, что забрызгал мне слюнями лицо, пока шипел сквозь брекеты: "Бей его".       Собственно, большинство велело со мной разобраться. Уиллис не без удовольствия поддался и избил меня.       Домой я вернулся только в семь вечера. Никто не заметил моего отсутствия. За ужином ты уронил мне руку на плечо и весело спросил: подрался? Нет, я не дрался, я лежал и глотал рвоту, пока нога Уиллиса сминала мой желудок десять раз подряд. — Да, бывает.       Ты взъерошил мне волосы и улыбнулся. Мальчишки должны драться, на то они и мальчишки, верно? Ты так считал. Мне было слишком стыдно признать свою абсолютную бесполезность. В тот день я переродился в грушу для биться.       Больше к девочкам я не подходил. Вообще никогда. Я очень боюсь девочек. Насколько унизительно это звучит? Я нормальный, правда. Конечно, я смотрю на Нила с его повышенным либидо и ежедневно меняющимися подружками, смотрю на Уиллиса, который неумело целует Лилиан в мужском туалете, и тоже мечтаю о подружке. Дни шли один за другим. Моя жизнь была адом, но я старался искать плюсы — когда-нибудь я все равно покину это серое кирпичное здание с высоким забором, уеду далеко-далеко, где не будет моих одноклассников и презрительно смотрящих преподавателей. Я перестал стараться. Если молча сидеть за партой и смотреть фильмы, читать книги и не снимать наушники, рано или поздно от тебя все отстанут, дети потеряют интерес, учителя — надежду. Психолог устанет задавать глупые вопросы и пытаться исправить ситуацию. Семья прекратит спрашивать, как прошел день в школе и как там Уиллис, мой друг. Я врал тебе в лицо, ну как ты не понимал? Ты идиот, папаша. Понятно, в кого я. Впрочем, я вошел в статическое положение и кое-как адаптировался. Мне уже семнадцать. Я освоил ютуб. Меня не отмечают на уроках, новые преподаватели не знают меня и не трогают. Я пустое место, но это и неплохо, на теле ни одного синяка за последние два месяца. Рекорд. На уроках истории вместо таблиц, данных учителем, я читаю. Уже заканчиваю цикл книг о всемирной истории. Читаю онлайн, стараюсь наклонять телефон ближе к парте или прикрываю руками. Там ничего постыдного, кроме войн и революций, но мне страшно. Вдруг даже мою любовь к истории люди превратят в нездоровый интерес. И снова придется топтаться перед полупрозрачной дверью психолога. На математике я смотрю ужастики. На биологии читаю про всяких жутких тварей, населяющих морские воды. Ты знал, что Мировой Океан изучен всего на пять процентов? Это же так интересно!       С появлением в моей жизни интернета, электронных книг и фильмов, я позабыл о себе, стал очень плохо выглядеть. Волосы закрывают глаза, приходится убирать их за уши. Я не хочу ходить к парикмахеру. Она женщина. А я не люблю женщин. Я нормальный. Зрение упало. Нужны очки. Все щеки красные не от стыда, а от пятен акне. Болит и чешется. Заплыл жиром. Едва влезаю в джинсы. Надо бы заняться спортом, но лень — самая наканченная часть моего тела.       Женщины в моей жизни только на экранах, и мама в столовой. Иногда Нил приводит к себе очередную шлюшку, хотя в последнее время он переключился на горничных — они ближе и податливее. Он сам волен выбирать себе куклу. Ты принимал любой его выбор с мудрым спокойствием.       Артур пошел в школу и с радостью делился с тобой подробностями первых школьных лет. Иногда ты поднимал глаза от тарелки и смотрел на меня. Есть что сказать? Я, конечно, молчал, но мысли вызывали глупую, пугающую улыбку. Недавно я открыл для себя новый жанр в порно, а еще узнал много нового о сражении под Йорктауном, о незавимости Америки, о том, что бессмертие в нашем мире существует в лице, если можно так сказать, Карибской медузы с гигантским, алым, словно сердце, пылающим ядром. Тебе это интересно? Конечно, нет. Ты принимаешь только ту информацию, которая напрямую касается нас, твоих отпрысков. Вот если бы я сказал, что хочу быть космонавтом, хирургом или придумать лекарство от рака... Впрочем, думаю, ты уже перераспределил свои надежды и убедился, что надо было оставить меня у биологической матери. Я как родился бесполезным куском мяса, так им и остался.       На самом деле я знаю, какие сплетни тебя бы задели за живое. Жаль, что ты умер раньше, чем узнал.       У меня есть сестра, представляешь? Ее зовут Джулия. Она сама нашла меня. У нее голубые глаза и темные волосы чуть короче, чем у меня. Мы похожи. У обоих одинаковый рост, грустный голубой взгляд, высокие лбы и тонкие губы. Однако, Джулия все равно лучше меня. Она больше знает. Она знает мою мать. Она знает, что моя семья очень и очень богата. Она знает, что пытается усидеть на двух стульях и не скрывает этого. Я тоже кое-что знаю.       Я знаю, что Джулия с таким характером долго не проживет. Я знаю, как именно она закончит.