Муж. Жена. Могила.

«Я с другим лживая — Ты с другой жестокий, Кто жадней, кто пьяней, кто сильней, кто больней? Кто грязней, кто ночней, кто подлей, кто прочней?»

Пишу тебе, сестра, находясь в самом наиотвратительнейшем расположении духа.       Во-первых мне надоели твои просьбы. Я не желаю их слушать. Свыкнись уже с новой реальностью. Достала. И пойми наконец: я люблю себя больше, чем тебя.       Во-вторых, не смей называть Патрика ублюдком. Я уважаю твое мнение. Майкл действительно хорош собой, он сильнее, и да… в некотором роде я согласна, мой муж заслужил все горести, которые с ним происходят. Но я-то нет!       Я была в ужасе от происходящего. Нас выгнали из ломбарда. Силы покинули меня. Я прислонилась к багровой железной двери, скатилась по ней, задевая спиной бумажные объявления о ценах, и развалилась на земле. Все зря. Возможно, в ближайшие пару лет я буду просыпаться от кошмаров, дрожать, плакать, обнимать себя, поглаживать теплыми ладонями по холодным плечам и аккуратно опускать голову обратно на подушку. Но мои подушки не будут мягкими. Пуховое одеяло не укроет все тело. Мы будем спать на улице без подушек и одеяла, только с чертовыми клопами в картонной коробке. Будем высасывать суп из пластикового тазика в ночлежке. Мы сгубили время и деньги на стекляшку. Моя страсть, моя любовь, мои бриллианты, которыми я собиралась украсить шею, оказались липой. Тоска по драгоценностями постепенно сменилась обесцением всего своего существования.       Сердце билось медленно, громко. В горле пересохло. Заболела голова. Мой организм раскис и хотел дать слабину, а я продолжала витать в облаках, представляя, как открываю рот и стреляю себе в затылок. Проблема лишь в отсутствии пистолета. Ноги и руки мерзли. Я думала о прошлом, о своих решениях, о тебе. Правильно ли я с тобой поступила?       В основном раздумывала только о прошлом. В будущее заглядывать не хотелось. Хотя, если честно, сейчас бы мне не помешал личный таролог и чашечка эспрессо на блюдечке с квадратным кусочком шоколадки. Опять же есть трудность: у меня нет денег на личного таролога, скоро не будет и на кофе. Что дальше?       — Пора идти! — отвлек меня Майкл, стоящий над душой и нежно улыбаясь. Я понимаю, он хотел меня поддержать, хотел сказать эту гадкую мерзкую фразу: «да ладно вам, никто же не умер». Но лучше б умер. Я бы получила нстоящее ожерелье. Опустите мне его в руки. Я подставлю ладошки.       — Иди, Майкл, у тебя вся жизнь впереди. Беги отсюда… — сказала я на выдохе и покачала головой. Я вдруг почувствовала, что стала слишком старой для своего любовника. Силы покинули дряхлое тело с больной спиной, морщинистой шеей и складками на животе, и я сидела и разглядывала машины, другие здания, высокие фонари, редких прохожих.       — Это к лучшему, Сюзен, — Майкл присел на корточки, провел ладонью по моей щеке и получил уже вторую пощечину за сутки. Я окончательно в нем разочаровалась.       — Что к лучшему, тупой ты ублюдок?! Что?! А жить на что? Может быть ты меня будешь содержать? Нет? Любовничек нашелся! Проваливай отсюда, Майкл! — кричала я, поднимаясь с земли и собираясь атаковать его, он пытался вставить словечко, но мой гнев оказался сильнее.       — Что встал? Езжай! — я оттолкнула его и закрыла глаза. Не хочу видеть его глупого детского лица. Он еще ребенок, глупый, глупый ребенок. Однажды я уже купилась на его очарование, но после его ободряющего лепета во мне осталась лишь безумная злость и зависть. Я ужасно завидую его счастью, его стабильности, его хорошему будущему. Я в бешенстве.       Прямо как в тот вечер, когда ты плакала, с трудом переступая порог и едва удерживая на своем худеньком теле мое платье, которое я запретила тебе брать. Ты испортила самую ценную вещь в моем гардеробе.       Вот и Майкл в моем личном «гардеробе» мнений испортил все хорошее, что я о нем себе напридумывала и осталась одна.       Где был Патрик? Он вроде бы сидел в машине и злился, но Майкл выгнал его на улицу. Муж лениво сбросил ноги на асфальт и выполз на воздух, щуря маленькие глазки. Я поджала губы. Этот урод что спал? Волосы на затылке поднятые, на щеке остались следы от швов сидений и ткани на рукаве. Он потянулся, направился ко мне, а потом услышал шум колес, рев двигателя и стал крутить головой то в мою сторону, то в сторону удаляющегося Майкла. Поднял брови, хмыкнул, так и хотел бросить как бы с особой неловкостью и надменной любезностью: «Это все? Принц ускакал?».       Он подтянул штаны и присел рядом, облизывал губы и торжествовал. Я не смотрела на него, но знала, что муж ждет моих гениальных идей и дальнейших указаний. Он уже ждет не дождется, чтобы отметить мое поражение и свою победу над моим любовникои.       — Какой у нас план?       Я повернулась к нему так резко, что волосы ударились о мою щеку. Ты глянь, каков наглец без чувства такта. Где эмпатия? Почему он не понимает моих чувств? Не понимает, что сейчас не нужно выпытывать из меня расклад на будущее. Как минимум ближайший час я проведу в тоске, обиде на весь мир и холоде, а Патрик с довольной, победной ухмылкой подталкивает меня к действиям. Я ответила ему, и мое возмущение сменилось истерикой. Подняла задницу с холодного асфальта, уперлась руками в бока и зашагала в разные стороны, ругая мужа:       — У нас? О! У нас никакого! У нас никогда нет планов. Планы есть только у меня! А ты всегда только ноешь, — ткнула я в него пальцем, на что он решил показать себя, поднялся и выпрямил спину. Грудь колесом. Сиськи в бой! — сказала бы Мириам Мейзел. Правда, Патрик не подходил по параметрам. Я его не испугалась, хотя у него и не было цели меня напугать. Он старался быть сильнее меня, старался быть тем, на кого я могу опереться, когда мое самообладание почти потерпело крах. Он нежно берет мои ледяные ладони в свои сухие и теплые руки и смотрит мне в глаза:       — Ладно, какой у тебя план?       Я пожала плечами, убрала руки, спрятала их в карманы спортивного костюма, отошла от него, опустила глаза и фыркнула:       — Набрать кредитов, инвестировать наши последние деньги в оружие, чтобы отсреливаться от коллекторов.       Мир вокруг нас вдруг стал серым и тесным. Патрик ведь понял, что я не шучу? У меня действительно нет идей, я хочу поехать домой, набрать полную ванную воды, хлебнуть снотворного и проспать до завтрашнего дня без кошмаров про восставших свекровей. Патрик двинулся за мной, и мы постепенно стали отдаляться от ломбарда. Взглядом я выискивала кафе, но натыкалась лишь на темные витрины магазинов с платьями. Платья были дешевые, от них не веяло шиком и блеском, только унылой повседневностью. Патрик рассматривал гаснувшие по утру неоновые вывески, окошки домов и порожки у дверей в магазины с маленькими ковриками или музыкой ветра, встречающей гостей.       — Забавно, — Патрик цокнул языком, — Тогда позволишь озвучить мой план?       — Валяй, — я махнула рукой В кармане лежало ожерелье, оно звенело при каждом шаге, напоминало о нашем проигрыше, о моем позоре. Во рту горчило. Патрик прокашлялся в кулак, похрустел костями и приобнял меня:       — Итак, моя милая жена, тире шлюха, тире воровка, думаю, что ожерелье у кого-то из членов моей семьи. Или! У тех, кто очень приближен к Ферро.       Патрик так радовался своей скромной версии, что голос его в процессе рассказа становился все тоньше и тише.       — Патрик, забудь об этом. Мы провалились. Снова. Я сейчас успокоюсь, и мы поедем домой. Можешь заказать такси.       — Да послушай, я знаю, оно точно не у Артура, иначе зачем привлекать всеобщее внимание к подделке? В курсе ли сам Артур, что надел на мать стекло вместо бриллиантов? Не уверен. — Патрик обогнал меня и в его взгляде я уловила детское любопытство. Глаза горели. Руки подрагивали. Он выдавал кривое подобие улыбки. Патрик жаждал приключений, детской вылазки с целью обокрасть сад соседей, где буквально из-под земли вырастали деревья бриллиантов и золота. У моего мужа кризис среднего возраста, не считаешь? И все-таки я задумалась над его версией. Нужно было успокоить Патрика.       — Может, Артур хотел показать себя в лучшем свете, а сам забрал ожерелье, — предложила я.       — Ему оно ни к чему. У Артура самая большая доля наследства.       — Ну и что? Че деньги лишние что ли?       Я услышала свой голос в утренней тишине и сама себе удивилась. Во мне злилась маленькая девочка, которая вместо школы и колледжа драила полы ресторанов и выносила мусор. Я с головой окунулась в то время, как в глубокое озеро дегтя, темное и бездонное. Патрик вытащил меня из глубины несмелым шепотом, раскрывая мне, казалось бы, секретную информацию:       — Дорогая, деньги, которые Артур получил после смерти мамы, смогут обеспечить его самого и последующие семь поколений.       — Ладно, может и ты прав. А если ожерелье украл сотрудник ритуальных услуг?       — Исключено. Мы были первыми, кто вскрыл гроб. К тому же, гроб закрывали при свидетелях.       Я содрогнулась, вспоминая под собой хрустящий труп старушки. Меня снова затошнило. Я увидела ее лицо, глаза широко открыты, но вместо привычного осуждающего серого взгляда, блестящий белок, и откуда-то изнутри, будто бы из-под скорплупы, брызжет черная жидкость, она покрывает меня с головы до ног, всасывается в кожу и наполняет все внутренние органы. Меня бы наверняка стошнило, если бы я не отвлеклась на важную мысль и тут же ее озвучила:       — У нас остается еще сотня слуг и самых разных родственников, я уже не говорю про перекупщиков.       — Еще слишком рано для продажи, как раз-таки поэтому я и предлагаю тебе попытать удачу и погостить у моих братьев.       — Патрик, обворовать могилу мертвой клячи гораздо легче, чем обворовать богатые дома твоих родственников с их слугами, охраной и зоркими детьми! Тебя посадят в тюрьму, на этот раз наверняка.       Он раздраженно закатил глаза и цокнул языком, не мог определиться, на что обижаться. Напомню, варианта два: а) я назвала его мать клячей (переубеди меня) б) я снова напомнила ему о содеянном       — О, милая, поверь, никто из Ферро не обратится в полицию.       — Ну хорошо, Нил не обратится, но Артур… — моя тревожность раздражала нас обоих, но когда я уже собиралась описать Патрику все подробности связи с полицией, я посмотрела на него, и он широко улыбался, — почему ты так улыбаешься?       Думаю, я столько нервничаю, потому что устала, и, если честно, хочу чтобы Патрик взял меня на руки и отнес домой, но он не замечает моих намеков: трясущихся ног, замерзшего тела, которое так и хочет прижаться к разгоряченному мужу. Он поглощен своими идеями.       — Никто из Ферро не обратится в полицию. Никогда.       — Ла-адно, хорошо, давай представим, как это будет выглядеть? Мы такие заваливаемся к Артуру и Виктории в дом и говорим… что мы говорим?       — Не знаю, спросим, как у них дела.       — Ты идиот? Мы никогда к ним не приезжали, не поздравляли их с праздником. Ты даже не помнишь, как зовут их детей. Есть еще варианты глупых реплик?       — После смерти матери мне не хватает семейного тепла. Я понял, что время скоротечно, и страшно тоскую по временам, когда мы были одной семьёй.       Я вскинула брови:       — И Артур купится?       Патрик отбросил свою театральную речь и снова стал прохвостом, в которого я когда-то влюбилась, точнее, которого я когда-то создала.       — Артур — да, Нил — точно нет. Но Нил нас пока не интересует.       — Мы будем искать ожерелье?       Я остановилась. Он шел чуть быстрее и остановился не сразу. Мы стояли посреди улицы. Я пыталась понять серьёзность его планов. Мой муж выглядел так, будто планировал захватить мир и разобраться с каждым, кто будет стоять на его пути. Мне лучше остаться за его спиной и наблюдать. Проще и удобнее быть покорной женой.       Если честно, я им гордилась. Смотри, это мой мальчик, я сделала из унылого неудачника хитрого неудачника с большими мечтами. Патрик не понял моего вопроса и улыбнулся:       — Если ты найдешь что-то дороже десятка здоровенных бриллиантов, я буду рад забыть про ожерелье.       — Облава на дом Артура и Нила – звучит по-дурацки.       — Нам все равно нечего терять. Не хотел тебя расстраивать, но в конце месяца нас отключат от электричества.       Это не сюрприз. Можешь злорадствовать, сестра, но бедность уже на пороге и мои рассуждения, в какой ночлежке жить — тоже. Я видела счета. Мы ими стол вытираем, и я еще месяц назад определилась, какими жертвами буду отдавать налоги:       — Ничего, я продам часть гардероба и оплачу счета.       — Сюзен, ты не должна идти на такие жертвы.       Он хочет, чтобы я это делала. Он не понимает, зачем мне нужен большой гардероб, если мы никуда не ходим. Урод.       — А что мне делать? Ты же не хочешь выставить на аукцион свое вшивое барахло семнадцатого века.       — Я пока не готов. Если выбирать между светом в туалете и моим антикваритом, моими красивейшими шкафами с позолотой и резными ручками из слоновой кости. Да, выберу второе, мое барахло.       — А если выбирать между женой и антиквариатом?       — Не вижу отличий. — Патрик рассмеялся. Я останусь голой, зато с заряженным смартфоном, а он все веселится. Я нахмурилась и выругалась. Мой муж — урод. Как был уродом, так и остался.       Я ускорила шаг. Патрик засунул руки в карманы и следовал за мной. Я вслушивалась в его шаги, наверное, боялась потеряться в незнакомом районе. Патрик обычно ждал около пятнадцати минут, пока мой гнев немного отступит, а затем начинал мириться. Если бы он потревожил меня в эти пятнадцати минут, то нарвался бы на скандал. Раньше мы громко ссорились и еще громче мирились, теперь же предпочитали закрывать глаза на конфликты и жить дальше.       Итак, пятнадцать минут истекли, Патрик ускорил шаг, поровнялся со мной и взял меня за руку. Я заглянула в знакомые глаза и нахмурилась.       — Эй... поехали домой, надо привести себя в порядок.       Мы остановились. Он обнял меня. Я отстранилась, обхватила его щеки двумя руками и пальцами нащупала маленькие шрамики на щеках. По ним я всегда узнаю мужа даже в самой кромешной тьме, пусть даже среди тысячи его братьев. Большая часть этих шрамов от бритвы, однако, поднимаясь выше, можно найти мелкие, округлые пятна возле уха, оставшиеся после сигарет подростков, которые над ним издевались. Клеймо ненормального, знак изгоя. На носу запеклась кровь.       — Дело не в шкафах, Сюзен, ты же понимаешь...       Конечно. Однажды утром к дому подъедет старый грузовик, из него вылезут двое рабочих. От них будет пахнуть сендвичами с ветчиной и потом. Они позвонят в дверь. Я или Патрик откроем, поздороваемся, проводим их на второй этаж, будем оглядываться, проверяя снял ли кто-нибудь из них обувь, поймем, что никто и не планировал разуваться и беречь ковры. Они без колебаний зайдут в комнату, оценят пространство. Патрик ткнет пальцем в шкафы, даст им задание. Они поправят кепки, назовут сумму, блестящими круглыми пальцами подтянут лямки комбинезона, потрут щетину и будут гадать, как им вывезти антиквариат, не угробив наш ламинат. Ладно. Им будет плевать на наш дом, главное — доставить товар в целостности. Возможно, они просидят с этой задачкой полдня, будут ломать голову, шастать по дому, ходить в наш туалет, пить из кружек за нашим столом. Потом разберутся, попыхтят, побраняться, покурят и уйдут. И в кабинете Патрика останется пустой проем. Стена на месте шкафов будет чуть светлее. В воздухе будут блестеть частички пыли. На полу будут валяться бумажки, ручки, которые когда-то давно Патрик не достал из-под шкафа. В комнате станет пусто и очень-очень бедно. В воздухе повиснет вонь чужих людей. Анктикварный стол, захламленный вещами, еще недавно хранившимися на полочках шкафа, останется единственной дорогой вещью в кабинете. За ним кресло. Патрик решит, что его-то он никогда не продаст.       Самое страшное для моего мужа — это бедность. Патрику проще умереть, чем покинуть дом. Он повесится на люстре в гостинной и станет местной легендой для детишек и взрослых, желающих пощекотать нервы. Может быть, про нас даже снимут фильм. Может быть, я даже его увижу, если не повешусь рядом с мужем.       Я вздохнула и открыла ему один из своих многочисленных секретов:       — Я понимаю, но и ты пойми. Наше положение с каждым днем все хуже. Если ты заглянешь в мою гардеробную, ты не увидишь там туфель от Чу, которые подарил мне на годовщину, не найдешь золотых браслетов и серег. Их нет. Я продала их семье Джимменов четыре месяца назад, сняла с себя на вечеринке и отдала Эмбер Джиммен за тысячу долларов.       Патрик обомлел. У него упали руки. Он сглотнул, глаза забегали, колени подкосились, и он присел на асфальт. Он был в ужасе. Будто бы для него сюрприз, что мы бедные... Вот болван.       — Но... я не знал. Они стоили гораздо дороже. Зачем?       Я распродавала наше яркое, счастливое прошлое, сияющее любовью и золотом, чтобы обеспечить минимально серое будущее. Заметь, я не говорю светлое. Я даже боюсь заикаться о чем-то белом и прекрасном, кроме смирительной рубашки в психушке, куда меня посадят, если узнают, что от отчаяния я эксгумировала собственную свекровь. Моя душа требовала стабильности, спокойствия.       — Нам была нужна новая микроволновка, и я ее купила, — призналась я, вспоминая, с какой радостью заказывала на сайте электроники новую гарнитуру. Где был Патрик? Скорее всего с любовницей. Может быть ездил к матери, помогал Артуру за гроши, за никому не нужные объедки. Нет. Точно с любовницей. Не спрашивай. Я верю в силу женской интуиции. Я даже... черт, я ведь могу заниматься гаданием и предсказаниями? Например, по кофейной гуще, плевкам и другим жидкостям с причудливыми причудливыми формами. Буду ходить по соседям и раздавать визитки из туалетной бумаги.       — Патрик, давай подъем, че расселся? Дома будешь страдать.       — Просто я...       — Кончай играть на публику.       Я скрестила руки на груди. Боже, я чувствовала себя мамочкой, которая следит за стрелками часов, пока ее ребенок валяется на полу и бьется в истерике, потому что ему не купили машинку в детском мире.       Патрик подскакивает. Это уже второй всплеск любви, радости и надежды за час. Утомляет. Ему бы подлечится. Обычно я занимаюсь здоровьем своего мужа, но тут нужен специалист. Вот же ирония! И на него у нас тоже нет денег!       Он целует меня в щеки и в лоб, промахивается, попадает в глаз, я делаю пару шагов назад и прикрываюсь руками, а потом он кричит на всю улицу:       — Я обещаю! Я достану тебе ожерелье! Настощее. Дорогое, которое мы продадим и будем счастливы.       Я совершенно не меняюсь в лице. Меня не вдохновляет его истеричность. И он явно удивлен отсутствию тепла и радости с моей стороны. Ждет похвалы, ободрений? Обойдется.       Я задумчиво переспрашиваю:       — Мы будем счастливы?       — Именно.       Нет. Ответ меня не устраивает. Я мысленно отмахиваюсь от него. Официант ошибся с блюдом. На моей тарелке сладкая ложь. Я требую правды:       — Не ты и Молли?       — Это...       Ох, Боже, если он сейчас продолжит свой сопливый монолог, я прыгну под машину. Есть шанс, что водила окажется богаче Патрика и будет содержать меня из чувства вины. Мечты, мечты... Я прижимаю палец к его губам со словами:       — Подумай об этом.       С такси затруднений не возникло. Восход солнца разбудил всех трудяг, в том числе и таксистов. Начало очередного рабочего дня. Люди в пиджаках, платьях, бежевых, черных, коричневых пальто, тренчах, пиджаках высыпали на улицу и семинили на работу. Со скрипом тормозило такси. Диски терлись о паребрик. Машины торопливо сигналили друг другу. Мы стояли среди течения среднего класса и оглядывали друг друга. Долгая ночь. На нас сплошная грязь, кровь и земля. Внутри нас ее еще больше. И я имею в виду даже не то, что, возможно, наелась земли, пока карабкалась из могилы, и не смеюсь над тем, как Патрику наваляли, я скорее про внутренние тайны. Грязные. Мрачные. Очень кровавые. Ну ты знаешь, сестра. Ничего нового.       В такси ехали молча. Патрик не начинал разговор первым. Я молчала и периодически поглядывала на экран телефона, нет ли уведомлений от Майкла. Может написать ему? Нет. Не хочу. Он же ответит. Патрик чертил пальцем невидимый круг по креслу автомобиля.       Мы приехали домой. Патрик достал ключи, отпер дверь и остался стоять на пороге. Я собиралась сразу пойти в ванную, но решила обернутся. И пожалела об этом. Боже, как я пожалела. Мой муж впал в прострацию и оглядывал высокий потолок, пол и стены, где висели его старые карты, купленные на очередном аукционе. Его взгляд сосредоточился на мне, и он сказал:       — Я продам весь свой антиквариат.       — Что?       — Продам кресло, картины, стол. Спрошу у Артура, знает ли он людей, готовых осмотреть и купить мебель.       Патрик ждал от меня чего-то, наверное, особых благодарностей, детского восторга, но я уже слишком взрослая. На сердце у меня тяжелеет, я благодарю его кивком и улыбаюсь:       — Ладно.       Он замолчал, опустил голову. Мне очень хочется в душ, хочется расслабиться, забыться. Я подхожу к своему мужу, обхватываю его лицо руками, затем целую без детской неловкости и стеснения, я же взрослая. Этого ты ждал, дорогой? Не могу избавиться от гордости, что даже имея молодую любовницу, он все еще хочет заниматься сексом со своей старой женой. Я чувствую желание. Он обхватывает меня руками. Я останавливаю его, говорю, что нужно в ванную. Он соглашается.       Мы продолжаем целоваться среди бежевого кафеля и акрила.       Раздеваюсь. Он тоже снимает одежду. От нас несет смертью и похотью. Очередной поцелуй, очередные ловкие движения, так отличающиеся от фильмов и книжек. Я знаю, что первым делом он снимет вверх, только затем низ. Патрик очень не любил свое тело. Если бы не душ, он бы вообще не стал раздеваться, хотя в ключицах, застенчиво высовывающихся из-под школьной формы, было свое очарование. Я влюбилась в них и уделяла гораздо больше внимания, чем губам.       — Носки, Патрик.       Мы оба улыбаемся, и наш следующий поцелуй полон смеха. Он был полностью голым с головы до щиколоток, после них — серые носки. Вокруг них — комки земли. Все в стирку. Немедленно. Горничная все постирает на следующей неделе.       Он снял с меня бюстгальтер с пятнами пота после долгой ночи. Нижнее белье, в том числе и трусы, мягко приземлилось на пол.       Я толкнула его под струю воды, он прижал меня чуть ближе, провел рукой по спине, уткнулся в шею, поднялся поцелуями к уху.       Красиво звучит, да? На самом деле, все происходило гораздо медленнее, чем обычно, хотя Патрик действовал по стандартному сценарию, который мы определили еще десять лет назад и не особо меняли. Мне было приятно осозновать, что он еще помнит все мои чувствительные места, наклоняется ниже, обхватывает губами сосок, лижет, сосет. Одной рукой и притягивает меня еще ближе, не дает сбежать, но я не рвусь. Под горячим душем мысли тускнеют, голова остывает. Другая рука мужа крадется по бедрам, поднимается снизу, проходит по складкам ягодиц, переходит на переднюю поверхность бедра и наконец достигает низа живота. Капельки воды тонкими блестящими полосами скатываются по телу, Патрик опускается вниз. Все внутри меня дрожит и жаждет мужа. Я ударяю рукой по стене, опираюсь на нее ладонью, хочу вцепиться, но ногти скрипят об гладкую, блестящую стену.             Шершавый, горячий язык проходит между складками. Я постанываю. Не хочу закрывать глаза, чтобы не видеть мертвую свекровь, смотрю только на мужа. Почему он медлит? Я давно готова. Я хочу. Я очень хочу. Я хочу, чтобы именно он вошел меня. Я так скучала по нему, по нам, по его теплу. Я скулю, словно голодная сука. Мне хочется снова заполучить себе место единственной женщины в его жизни, самой желанной. Он поднимается с колен, снова прижимает меня к себе. Шея получает еще несколько поцелуев. Я кусаю губы, почти что втягиваю их в себя, сгораю от желания, а затем ощущаю холод. Он отпускает меня, делает шаг назад. Горячая вода не дает мне увидеть его лицо, я выхожу из-под струй душа и вижу перед собой напуганный, виноватый взгляд.       — Прости, я... — он прячется, закрывает лицо ладонью, отступает назад. Отшельник прячется в ракушку. У него не получилось. Без душа холодно. Тело покрывается мурашками. Я возмущена.       — Почему? — выдаю я, словно идиотка, хотя знаю причину. Я стараюсь не потерять его, я тяну к нему руки, но он сопротивляется. Все.       — Просто я... я подумал о Венди, и... не могу. Прости. Я старался, честно. Прости, — снова повторяет он, переходя на шепот. Его кадык дрогнул. Уж лучше бы он назвал имя Молли, тогда бы я крикнула ему: "Кобель!" и добавила: "Иди и дальше трахайся со своей малолеткой!". Моя самооценка бы опустилась, я бы с удовольствием обвиняла все молодое поколение в своих проблемах и попивала кофеек в спальне, обиженная на весь мир.       Но он думал о Венди. И я тоже. Всегда.       Я хотела сказать ему, что не он один страдает от утраты. Я каждый день таскаю с собой тяжеленный чемоданчик горя, периодически захожу в социальный центр, долго сижу там на неудобныж пластиковых стульях, а затем плачу. Сначала мокнут глаза, и мне кажется, что в этот раз я смогу удержать себя в руках, затем сбивается дыхание, я зажмуриваюсь и бегу куда глаза глядят. Я рыдаю в кабинке серого туалета, вытирая сопли и слезы туалетной бумагой с цветочками. Мне страшно, стыдно, больно. Я хочу умереть.       Патрику тоже стыдно. Он уходит, оставляя мокрые следы ног на кафеле и закрывая за собой дверь в ванную, чтобы я не простудилась от холодного воздуха.       Помнишь я говорила, что наш поцелуй не приведет ни к чему хорошему? И я права. Мне больно. На секунду показалось, что мы смогли пробить стену, разлучавшую нас, но нет. Момент упущен. Мы все еще лишь соседи в одном доме.       Ты считаешь меня монстром сестра? Конечно. Я разделила свою жизнь на десятки сценариев, один страшнее другого.       Я защищаю его. Я защищаю своего мужа. Защищаю наш брак. Он ведь ничего не знает обо мне, о нас, о нашем с ним ребенке. Я ничего ему не скажу.       Сразу после душа я завернулась в одно полотенце, вытерла волосы другим. Сердце болело. В моих спортивных штанах остался телефон. Я нагнулась и подняла его. В порыве страсти мы с Патриком не задернули шторку, а потому экран весь покрылся овальными капельками. Внутри одной из них, самой большой и неровной, в углу телефона, мигал символ сообщения. Я пропустила звонок от Нила. Это плохо. Я не боюсь Нила, не подумай, я боюсь новостей от него. Они всегда плохие. Я перезваниваю, подхожу к зеркалу, всматриваюсь в отражение. Яркая лампа освещает все мои недостатки, в том числе и морщины на лице. Я слышу знакомый хриплый голос.       — Что случилось, Нил?       — Она сбежала.       Застываю, чувствую себя ледяной скульптурой. Полотенце падает на пол. Я стою перед зеркалом, голая и совершенно беззащитная. Волоски на теле встают дыбом. Меня бросает в жар, затем в холод. Пытаюсь сосредоточиться на словах Нила, чувствую, что вот-вот потеряю сознание, но держусь.       — Ты слышишь меня, Сюзен?       Я отвечаю, что слышу, хотя мой голос дрожит. Нужно взять себя в руки. Случилось то, чего я боялась больше всего на свете.