Муж. Жена. Могила.

«Я трачу впустую свою жизнь,

Пока ты меняешь мир,

Я напиваюсь и смотрю, как ты умнеешь.

Мы делим все хорошее и плохое, что ждет нас впереди.»

      Мне жаль, тебя это устроит? Конечно же, нет. Я люблю тебя. Я люблю тебя очень сильно. И если бы можно было забраться в машину времени, я бы вернулась в сентябрь и со всей дури вмазала себе по лицу. Может быть, тогда мы бы встретились при иных обстоятельствах?       В середине того сентября дела обстояли так: мама уже вышла замуж за Уолтера. Это была наша первая в жизни свадьба, где мы с сестрой присутствовали в качестве подружек невесты. Уолтер подарил нам два розовых, пышных платья и небольшие тиары, пластиковые, с крохотным малиновым камнем посередине.       Маму Уолтер буквально завалил подарками. Последние полгода до свадьбы мы ели и пили за его счет, мама стала настоящей транжиркой, тратила деньги на одежду и украшения, хотя я бы на ее месте откладывала на черный день, прятала под матрас. Сюзен считала, что Уолтера есть другая семья, и его тяга и любовь к нашей маме умрет через шесть месяцев. Я ставила не на определенное количество времени, а на событие — на свадьбу. Он бросит ее сразу же после свадьбы. Я обозначила свои предположения: дело не в другой семье, скорее всего, Уолтер — богатый кобель, который сначала добивается женщину, а потом тут же опускает ее в грязь. Я видела такое в фильмах.       Кстати, о нашей маме. Флоис, видимо, возомнила себя Вивьен, героиней Красотки, раз считала, что растолстевший от денег кошелек и гигантский гардероб в большой спальне нового дома сделает ее новой звездой стиля. Шмотки не сделают из Флоис нового человека, они лишь испортят ее.       Надо куда-нибудь вкладывать эти деньги, — твердили мы, дети, родной матери, пока та освобождала очередной глубокий пакет от каких-то уродливых шмоток. У нашей мамы не было вкуса. Она предпочитала влезать в обтягивающие вещи, которые демонстрировали каждую складочку ее мясистой задницы или волнообразных боков не с лучшей стороны. Иногда она ходила без лифчика, демонстрируя посторнним обвисшие сиськи. Нам было противно, а ей казалось, что так больше нравится Уолтеру. В спальне, возможно, но не в обществе. В нас мама вкладывала гораздо меньше. Одежда стала лучше. Домашняя еда — нет. Флоис хоть и ушла с работы, в бытовых условиях оказалась совершенно бесполезной. Раньше она убиралась, приносила остатки еды из ресторана или сама стряпала съестное, как могла. Страшное снаружи, еще хуже внутри, но есть можно.       Под крылом Уолтера мама снова начала пить. Она развязалась и выглядела беззаботной и счастливой. Она сказала нам: «Девочки, позвольте матери наслаждаться жизнью, я Вам не служанка»       Таким образом, она перестала исполнять роль матери, самовольно от нее отказалась. Статус мамы был утерян.       Сюзен сначала обрадовалась. Вечером мы съели так много пиццы, что я до сих пор не могу на нее смотреть. Даже от рекламы отворачиваюсь. Во рту появляется привкус сыра и муки на корочке. Мы объелись, и я сказала Сюзен: — Так не будет вечно. Нам нужно самим готовить.       Она подтвердила. Если будем раздражать кошелек Уолтера, тыкать палками в спящего монстра, когда-нибудь он проснется и прогонит нас. Флоис остнется одна. И никто из нас не выиграет спор.       Мы стали лучше готовить, учились по книгам и видео, помогали друг другу частенько накрывали на стол и получали похвалу отчима. В своей комнате, просторной, с двумя двуспальными кроватями, шкафами, полками под игрушки, отдельными рабочими столами мы шутили — у Уолтера три жены: одна пустозвонка и две хозяюшки. Убиралась прислуга. В последствии мы поняли, что горничные в доме еще и готовят. Кожаные роботы, в самом деле. Они могли все. Мне было неловко, когда они заходили в нашу комнату, а Сюзен нравилось выводить их из себя. Я подбирала ноги и сидела на кровати, уткнувшись в книгу, лишь бы не сталкиваться взглядом со старой горничной. Я однажды предложила ей свою помощь, так она перепугалась, громко отказалась и потащилась с пылесосом в коридор.       Мы свыклись с новой жизнью. На день рождения Уолтер подарил нам наушники и теперь все время обсуждал с нами старые, изжившие себя, рок-группы, которые играли в его молодости. Самый полезный подарок в моей жизни. Знаешь, как отвратительно слышать стоны своей собственной матери за соседней стеной? Они мешают тебе спать, нарушая тишину и покой. Ты невольно сосредотачиваешься на ее вдохах и выдохах, чувствуешь ритм и в голове волей-неволей рисуется страшная картина: будто ты сам занимаешься сексом со своей матерью. Мурашки по коже. Наша жизнь улучшилась, честное слово. Мы больше не засматриваемся с завистью на мусорки, когда видим в них пачки от дорогих пончиков, уверена, большинство наших желаний сбывалось в тот же день. Мы хорошо жили. Однако, наше существование так и осталось петляющей дорожкой страха, ведущей в неизвестность. Казалось, каждый день — последний.       Мама вышла замуж весной. Представь себе католическую церковь, пропитанную солнцем, одаривающим нас теплом и радостью через разноцветные витражи. Мама ступала по красной ковровой дорожке. Мы аккуратно плыли позади, старались следить за каждым шагом, чтобы не наступить на ее пышное платье, облако из шифона, подскакивающее при каждом шаге. Дышали пылью. Сюзен засмотрелась на амвон и шла с прямой спиной и высоко поднятой голове. Во время венчания она не сводила глаз с креста, скрывающегося в тени витражей.       Я не хочу венчаться. Очень темно, но красиво, есть ощущение тайны, даже несмотря на обилие непонятных, пучеглазых людей, которые улыбались и, наверное, пытались вспомнить, как зовут невесту. Нет, серьезно, кто эти люди? Вон та бабка в сером — мать Уолтера. Она меня пугала тем, что единственная не улыбалась при виде невесты. Ее выпуклая родинка над бровью была похожа на третий глаз и наблюдала за каждым нашим шагом. Как бы прицеп Флоис не изгадил священное мероприятие. Справа от нее в платье цвета фуксии сидела какая-то блондинка и едва сдерживала слезы. Плакса.       На самом деле, у меня тоже немного пощипывали глаза, я так или иначе растрогалась. Сюзен хлюпала носом. Мы сделали вид, что нас замучила аллергия, не стали зацикливаться на собственной впечатлительности.       На скамьях восседали деды, старухи, ровесники Уолтера. Празднование их свадьбы походило на похороны в светлых тонах. Все плакали и делились воспоминаниями. Мы с Сюзен поспорили на сотню, откинется ли кто-нибудь на свадьбе. Когда мать Уолтера подавилась оливкой и уже начала задыхаться, я даже подумала, что победила. Но она выжила. Ей помогли. До сих пор торчу Сюзен сотню, если честно. Один — один. Она проиграла спор, где мы решали, когда Уолтер бросит нашу мать.       Еще несколько лет после свадьбы мы жили размеренно и спокойно. Уолтер был рядом с мамой. Они все еще занимались сексом, и он не жалел денег на ее глупые прихоти. Мама покуривала, пока он не видел, а между редкими ссорами развязывалась и выпивала. Мы с Сюзен хорошо учились и закончили среднюю школу с прекрасными оценками. Казалось, должен был начаться новый этап новой жизни с мальчишками (мне нравился Джеб Конкор, мы с ним сидели на французском, Сюзен встречалась с Калленом Кронли почти три недели), подружками (наши компании отличались, мы без ссор, незаметно друг для друга и для всех, разлучились и дружили с разными людьми, Сюзен тусовалась в компании любителей журналистики и вертелась около спортсменов, я как-то между делом затесалась в ряды бунтовщиков, которые любили тяжелый рок, а еще решила посвятить себя изучению подводной фауны, начала читать умные книжки и завела умных друзей) и амбициями. Мы дополняли друг друга. Все, как говорится, устаканилось, наступило равновесие. Наверное, тогда был расцвет наших отношений. Но Уолтер растоптал его. За ужином. В июле. Мразь. Он нагло вторгся в нашу жизнь. Раньше такого не было. Под его напором нас без каких-либо предупреждений зачислили в школу «поприличнее», школу Овервей. Ее директором был какой-то худощавый друг Уолтера. Там нам место. Так считали наши «родители».

Ты думаешь я к ним слишком строга? Думаешь, я сумасшедшая?

Ты не представляешь, как мне стало тошно находится в обществе своей семьи.

Я возненавидела их.

Я возненавидела Сюзен.

Я поняла, насколько мы разные.

      Ладно, это случилось за пару лет до нашей встречи. Я расскажу историю своего длинного пути. Думала, именно с этих слов буду начинать свою автобиографию.             Знаешь, всем лет так до двадцати пяти хочется делиться своей жизнью с другими посредством переплетенных толстых автобиографий. Мое обращение к тебе исполнило мечту шестнадцатилетней девочки внутри меня.       Все началось с того ужина. Сюзен была счастлива, я — кипела от возмущения, но молчала. Нас не предупредили, прежде чем достать из вшивого здания городской школы и переселить в банку частного учебного заведения. А там наверняка как в фильмах… об этом я думала, пока ворочалась в кроватях. И была права, наверное. — Что ты думаешь? — спросила я у Сюзен и пожалела. Она открыла рот и влила мне в голову длиннющий монолог о лучшем качестве образования, красавчиках, вечеринках, Оксфорде и счастливом браке. Надо же! Оборачиваясь назад, хочу сказать: эта сука была права. Но тогда я испугалась. Подумала, как такая глупая, среднестатистическая девочка, могла вписаться в тусовку крутых ребят. Там люди с другим мировоззрением, иной жизнью. Они не выросли в нищете. Я не героиня подростковых фильмов, я из тех девочек, которые на уроках химии размышляют, как отравить свою семью ночью. Не знаю, много ли таких ты знаешь…       Сюзен была нормальной. В одно время она могла придумать сотни способов убить нашу мать, в другое — обсудить нового бойфренда Кэти Перри или туфли своих подружек. Она жаждала перемен. Пубертатная язва вроде меня считала, что общество меня не понимает. Я боялась нового. Я очень плохо переношу изменения. Хватит с меня Уолтера и нового дома, к смене школы я еще не созрела.       Однако, будущее потребовало от меня радикальных действий, чтобы меня оставили в покое.       Один день я пробыла в этом особенном месте. Никогда его не забуду. Давай начнем с плюсов: чистота, новая, удобная мебель, приличные учебники, тетради, вежливые, излишне прагматичные преподаватели, которые работали по последним стандартам психологии общения с детьми. Школа дарила ручки и рабочие тетради (это круто, честно). Сюзен наворовала парочку, чтобы в будущем, когда бескорыстная реформа сойдет на нет, толкать по завышенной цене. Из странного, но приятного — застекленная территория для курильщиков. Как рассказывала Сюзен, там она часто пересекалась с преподавателями на коротких перерывах. Автоматы с едой, вкусное меню в кафетерии, чистые туалеты с приятным благоуханием лимонного освежителя — все замечательно. Что еще надо для счастья?       Легко тому, кто вырос в этой среде. Тебе, например. А я потерялась. Вжала голову в плечи, покрепче прижала сумку к боку и шагала по коридорам с блестящими витринами, хваставшимися кучей наград, дрожащими ногами. У меня замерзали коленки, потому что новая форма, состоящая из юбки, рубашки не была рассчитана на холодную погоду. Только подумай, я как дура приперлась в форме, и на меня все пялились. Всем, у кого возникали вопросы, Сюзен смехом объясняла: мы дурочки и думали, что если у школы существует собственная форма, то ее надо носить.       На перемене я вышла в туалет и поняла, что мой страх быть изгоем усилился, когда я увидела старшеклассниц. Я теперь – одна из них, но здесь они на каблуках, с приличными сумками. Господи, что я о них напридумывала, пока полоскала руки в раковине. Я оклеймила их последними шлюхами, а они начали обсуждать не парней, а баллы за эссе. Я вышла из туалета с зарождающимися мыслями о том, что смогу здесь выжить, а потом какой-то парень шлепнул меня по заднице.       — Милая форма, — бросил он. Прыщи не мешали его харизме. Парень был прилично одет и я сразу поняла, он один из вот этих вот кино-архетипов. Он мудак. За ним столпились еще пару ребят с блестящими любопытными глазками.       — Отвали.       — Уже, — он поднял руки в знак мира и начал ретироваться, — Тилли, верно? Или ты Сюзен?       — Откуда ты…?       — О вас сегодня все болтают, но это однодневная акция, ты знаешь, Сюзен… или Тилли.       — Тилли, — огрызнулась я.       И он снова шлепнул меня, отчего мне почему-то стало очень мерзко. Какие-то девочки пытались ко мне подходить и предлагать вступать в клубы, а я сидела, вся такая унылая и неприступная дура. Мне было страшно. Я хотела назад. Я была одна, Сюзен веселилась с новыми друзьями за отдельным столом. И как нас можно спутать? У Сюзен кончики секутся, у меня — нет, у меня есть шрамики на коленке — старые следы от асфальта. У Сюзен три дырки в левом ухе, у меня — под одной на каждом. Нас можно легко спутать, если плохо знать. Маму мы уже давно запутали, потому что в детстве любили меняться именами и таким способом издеваться над окружающими. А теперь мне казалось, что весь мир издевается надо мной.       Я вернулась домой в ужасном настроении. Легла спать с мыслью, что никогда туда не вернусь. Дура. Я устроила настоящее шоу на следующий день. Я могла жить по-другому, а вместо этого начала кричать на Уолтера и маму. Еда не лезла в горло, оттуда вылезали слова:       — Я не пойду туда больше! Никогда!       Старшие недоумевали, они пытались уговорить меня продолжить ходить, обещали, что мне полегчает, узнавали у Сюзен, может надо мной кто-то издевается.       — Нет, она просто выпендривается. Забейте на нее.       Тогда мама дернула меня за локоть, сжала мою руку сильной хваткой и процедила сквозь зубы:       — Тилли, ты будешь ходить в эту школу.       — Не буду! — кричала я.       — Мам, я же хожу в школу. Все будет нормально. У тебя есть вторая нормальная дочь, забей на Тилли       Клянусь, тон у Сюзен тогда был, как у того хронического обдолбыша, который жил этажом выше, над нашей старой квартирой. А мама, кажется, собиралась меня ударить. Лицо у нее было именно такое. И тогда я свободной рукой схватила нож на столе, вырвалась из маминой хватки, отпрянула в угол и прижала лезвие к своему запястью.       — Я убью себя! Я вскрою себе вены!       Родители навострились, вытянули руки перед собой. Они считали меня террористом. Я засмеялась и заплакала от этой мысли. Назад дороги нет.       — Оставьте ее в покое, — по-взрослому проговорила Сюзен.       Родители тут же начали со мной сюсюкаться, уговаривать, а я плакала, орала и оставляла на себе царапины. Уолтер отхлебнул вина и прогремел на весь дом: — Ладно. Не хочешь – не ходи.       Мама начала нести херню про пользу образования. Моя мама — уборщица, которая едва закончила школу.       — Аллилуйя, — молвила Сюзен, подняв вверх два пальца. Это с недавних пор ее новая фишка, которая ознаменовала прекращение истерик. Я медленно положила нож на стол. На руке кровоточила парочка кривых порезов. Я не дала их обработать. Уолтер уже приготовился везти меня в больницу. Я хотела сказать им, что раны неглубокие, но тогда бы успокоила ажиотаж вокруг себя. Родители должны уяснить: отныне школа должна ассоциацироваться у них с несчастным ребенком и угрозами убить себя.       Пока медсестра обрабатывала мои царапины, мама спросила:       — Что же ты тогда будешь делать, если не собираешься ходить в школу?       — Я хотела вернуться в старую школу.       Представляешь, моя мать решила, что я хочу бросить учебу, а я всего-то хотела снова чувствовать себя в своей тарелке.       — Ладно, — она поджала губы. — Извинись перед Уолтером.       — Не буду.       — Тилли!       — Он идиот, мог бы хотя бы узнать, чего хотим мы.       — Мы? Может быть ты? Сюзен школа понравилась. Она болтает об этом уже второй час и уговаривает Уолтера разрешить ей ходить.       — Извини, что я не копия своей сестры, и наши взгляды отличаются. Может быть, тебе не надо было меня рожать? Знаешь, да, я пойду и извинюсь перед Уолтером, — полная решимости я встала с кушетки.            Медсестра посторонилась и с интересом наблюдала за ходом скандала. Я вышла в коридор и увидела сестру с отчимом. Надо высказаться. Сейчас.       — Извини, Уолтер, что моя мама такая тупая и не выполняет родительские обязанности, потому что считает, что ее счастье гораздо важнее нашего. Прости меня, Уолтер, за доставленные неудобства. Такое бывает, когда берешь в жены тупую шалаву-поломойку, которая ничего не добилась в своей жизни и родила двух таких же идиоток.       Наступило молчание. Вокруг нас царили привычные звуки больницы: писк аппаратов, умные разговоры врачей, детский плач, ропоо других пациентов, звонящий телефон.       — Ну ты и выдала… — вякнула Сюзен и приулыбнулась. Она была рада вырытой мной могилой. Только теперь я понимаю Уолтера. Он знал, что я глупый, крикливый ребенок и не хотел копаться в этом дерьме. Уолтер никогда не ругался и не повышал голос, а уж тем более не распускал руки. Он дарил нам подарки, ни в чем не отказывал, но я все равно не чувствовала его любви. Казалось, ему было все равно, мы походили на питомцев в его доме. Кормить, поить, не ругать, при лучшем раскладе еще и играть.       — Поехали домой, — Уолтер встал с кресла и ушел.       — Шизичка, — бросила мне Сюзен шепотом.       — Подлиза, — показала я ей язык.       Через неделю порезы зажили я вернулась к себе в школу после имповизированных каникул, в свою старую компанию. Мы смеялись над странной школой и ее учениками и обсуждали обычные вопросы, и, клянусь, я была очень счастлива в тот момент, а затем обернулась посмотреть на стол, где обычно сидела Сюзен, но ее уже заменила другая девочка. Мне не хватало сестры. Я все-таки люблю ее. Уверена, она меня тоже.       Все проблемы начались с того, что мама решила не поднимать тему моего возвращения в старую школу. Мы ужинали, Уолтер задавал банальные вопросы и обращался в основном к Сюз. Он хотел оценить плоды своих трудов и наслаждался благодарностью, которой веяло от сестры. Она с удовольствием делилась каждой мелкой деталью, шутками, именами новых друзей. Сюзен совсем позабыла своих подруг и парня, а ведь они были вместе почти три недели. Она полностью переключилась на новый маленький мир, на Бритни, Салли, Мелоди и другие женские и мужские банальные имена.       Кстати, некоторые богатые люди думали, что будут знаменитыми вечно, поэтому хотели дать своим детям особенные имена. Первого ухажера Сюзен звали Цезарь. Ты скажешь, это древнеримский диктатор, я скажу: ха, парня назвали в честь мартышки. Ну, помнишь «планету обезьян» и все прилегающиеся к ней сиквелы/приквелы? Знаю, в первую очередь в голову приходит салат.       О моих делах и оценках никто не спрашивал. Всем было плевать. Когда за столом воцарилось молчание, мама смерила меня презрительным взглядом, а Уолтер продолжил есть. Я не чувствовала раскаяния и не стала извиняться. Однажды мне предложили прогулять урок. Казалось бы, я дружила с ботанами, и тут они плюют на все ценности заучек и предлагают разделить с ними сигареты и несколько баночек сидра. Я такая им говорю: нет, вы что, а как же учеба, а если моя мама узнает, а потом думаю: и что?       Что сделает мне мама? Ну, поругает, может ударить, я снова схвачу нож со стола и пригрожу ей порезать себя, Уолт не будет вмешиваться, Сюзен посмеется. Моя семья отрицает мой выбор, им плевать на меня и мое времяпрепровождение. Неужели я не могу разок прогулять учебу? Тем более, в тот день мы сдавали рефераты по истории, а он у меня получился сумбурным, основная тема была плохо раскрыта. Так что я прогуляла учебу. Всего раз, а потом еще и еще раз, и снова. А почему нет? Маме не звонили. Меня ни о чем не спрашивали. После первого моего прогула мне было стыдно, и я хотела поделиться своей глупостью, но меня никто не спросил. После шестого прогула от меня несло сигаретами так, что Сюзен всю ночь проветривала и замерзала. В десятый раз я вообще не пришла на ужин.       Меня тогда осенило. Я поняла, что не хочу учиться, а хочу начать карьеру… какую-нибудь. Хочу стать взрослой и съехать от Уолтера, сбежать от семьи и самой определять будущее. Мои мечты были гораздо красивее истины. А истина была такова — не забавно ли, что первая моя работа — уборщицей в ресторане — точь в точь повторяла жизненный путь моей матери, что в общем-то не так и плохо. Идентичное начало — идентичное будущее алкоголички с терпеливым, богатым мужем. Правда, я уверяла себя, что никогда не рожу детей. Я буду никудышной мамой, прямо как моя.       Флоис все-таки позвонили из школы. Она ругалась, браниралась как моряк, обещала меня выпороть, потом умоляла взяться за голову, предсказывала отсутствие будущего. Ну и ладно. На тот момент моя башка была занята мечтами о взрослой жизни. Я уже накопила на половину съемной квартиры. Мои друзья не понимали меня, но так или иначе поддерживали, ведь это так круто — устраивать вечеринки на собственной хате без родителей. Это синоним взрослости.       Господи, какой я была дурой. Но я бы тогда не встретила тебя, верно?       А тебя я встретила ночью, около ресторана, в котором работала.       Я уже переехала на съемную квартиру. Уолтер помог мне, и я была ему благодарна. В тот день я хотела поесть дома на халяву и забрать часть вещей. Мне нужно было на работу, но я немного стеснялась говорить, что и вечером работаю, поэтому прикрывалась выдуманным парнем. Мама вопросов не задавала. Уолтеру было плевать. Ужинали мы в тишине. Перепелками. В тот день мы поссорились с Сюзен, а все из-за моих страхов. Пошла бы я с ней — ничего не случилось бы, а ведь она меня звала…       — Ты уверена, что хочешь туда пойти? — в сотый раз спросила я.       — Конечно, это же настоящая вечеринка дома у Салли. Ее родители свалили и вернуться только к следующему утру. Там будет Нил Ферро, говорят, он расстался с девушкой, так что это мой шанс.       — Хочешь встречатся с кобелем из колледжа? Как глупо. Сюзен, просто не пей слишком много, ладно? – я попыталась обнять ее, но она улыбнулась и в шутку увернулась.       — Ты говоришь странные вещи!       — Я беспокоюсь.       Я правда переживала за сестру. Это ее первая вылазка. Понимаешь, я считала, что у меня больше опыта в таких делах. И я читала слишком много статей и слушала слишком много историй официанток о таких мероприятиях и финалах этих вечеринок. Секс и алкоголь. Я все это попробовала, Сюзен только начинала. Она казалась мне маленькой, глупой, требующей защиты принцессой, и мне правда, правда не хотелось, чтобы она шла на тусовку и клеила какого-то взрослого мужика. Я не знаю, сколько лет этому Нилу Ферро. Но я точно знала, я, мать твою, чувствовала – быть беде.       — Если что сразу приходи ко мне. Надеюсь, ты не просрала ключ? — я улыбнулась.       Сюзен берегла ключ и прятала его между тетрадных листов своего дневника. Больше всего она боялась, что мама его найдёт и отнимет.       Я все-таки хорошая сестра, я готова подержать Сюзен волосы, когда она будет блевать в мой унитаз следующим утром. Нет, серьезно. На месте мамы я бы не пустила дочь на вечеринку, зная, что вернется домой только к обеду, но наша мать дала добро на молодость, на самостоятельное знакомство со взрослой жизнью, алкоголем, наркотиками.       — Ну да. Боже, что ты так переживаешь? Мне не пять лет, и ты мне не мама.       — Будь осто… — снова начала я, но Сюзен прикрикнула и помахала рукой:       — Да буду я! Отвали, Тилли, давай, иди драй полы.       — Завали, — ответила я и легонько толкнула ее. Мне не удалось убедить ее остаться дома, и я ушла на работу. Я была в бешенстве от несговорчивости сестры и ее платья, взятого из моего гардероба.       Попрощалась только с Уолтером. Дольше положенного я жала ему руку, смотрела прямо в глаза и мысленно просила запретить Сюзен ходить на вечеринку. Дело в моей чуйке. Если бы я слила сестру, она бы никогда меня не просила. Мне оставалось только молиться, чтобы все было в порядке. Маму я проигнорировала. Она не заслужила моих объятий и даже рукопожатий.       Я шла на работу, оглядывала вывески и думала о прошлом, детстве, взрослении.       Ресторан, в котором я работала, находился очень далеко от дома и очень близко к моей однокомнатной квартирке. Это был приличный ирландский паб с клетчатыми скатертями и массивной, узорчатой деревянной барной стойкой. Кабинет хозяина был возле кухни, однако того часто не было, его замещал Рэндалл, помесь китайца с индейцем, как если бы азиат решил отрастить косички, скрутить их на пальце и заколоть шпилькой. Ему было тридцать. Мне едва исполнилось семнадцать. И он казался мне безумно крутым. Мы курили вместе. Он лишил меня девственности. Это было не так красиво и долго, как в кино, и не настолько эффектно. Мы не встречались, но друг другу нравились. Думаю, мы были друзьями. Рэндалл способствовал гибкости моего графика. Он всегда готов был придти на помощь и много раз восхищался моей смелостью начать самостоятельную жизнь в столь «юном» возрасте. У Рэнделла был акцент, который вместе с симпатичной мордашкой (он умел улыбаться губами и мало говорил, потому что во рту у него почти не было зубов) раздевал немало посетительниц паба. Он был отличным парнем, не знаю, где он сейчас. Прошло слишком много времени.       Я проработала почти пять часов. В перерывах пила пиво, болтала с официантками, смеялась с клиентами, раздавала листовки, расстегивала пуговицы на рубашке и зазывала посетителей.       У меня была подружка Джулия. Мы с ней сошлись на желании научиться вкусно готовить. Иногда собирались ресторанным коллективом и куча парней в фартуках с улыбками помогали нам воспроизводить коддл. Джулия была старше. Я считала ее настоящей красавицей. Темные короткие волосы, большие голубые глаза с длинными, пушистыми ресницами. Она клялась, что не пользовалась косметикой, и я периодически замечала прыщики на ее белоснежной коже. Я спрашивала Джулии, почему она до сих пор не встретила своего человека, а она отвечала, что ей некогда или что красивым девочкам очень трудно найти себе мальчика. После этой фразы я стала думать, что я одна не потому что я трусиха, а потому что красивая и просто жду своего любимого богача, как моя мама.       Если задуматься, то о Джулии я ничего не знала. Мы говорили на посторонние приятные темы: книги, готовка, животные. Все. Мы застряли где-то между статусами коллег и подруг. Я была у нее дома, она покупала вкусняшки и лекарства, когда я болела, я гладила ей одежду, помогала по хозяйству, относила вещи в химчистку. У меня будто бы появились старшая сестренка и старший брат (хотя я не хочу об этом думать, так как с Рэнделлом я все же спала). В ночные смены она приносила мне кофе и энергетики, иногда платила за мои продукты в супермаркете, отчего мне было очень стыдно. Несмотря на почти что равную зарплату, денег у нее было гораздо больше. Она ни в чем себе не отказывала и носила очень дорогие часы. Джулии было двадцать два, она была отзывчивой и смешной. Двадцать два — прекрасный возраст. В нем она и осталась. Не дотянула до двадцати трех.       Она умерла где-то в три часа ночи. Народу в пабе было немного. Почти каждую минуту над дверью звенел колокольчик – люди уходили. Персонал тоже начал прощаться. Мы закрылись в три, и я уже выносила мусор, готовилась мыть полы за всеми и уходить. Я уходила последней. Вышла через черный ход и направилась к мусорному баку у стены соседнего здания, книжного магазина. Я мурлыкала себе под нос новую песню кардиганов и думала о сестре, о настоящей сестре.       Мои переживания о Сюзен утихли во время работы и поднялись новой волной, когдя работа почти закончилась. Погружая тяжелый чёрный пакет в мусорный бак, я услышала голоса, оглянулась и увидела Джулию. Она кричала на какого-то парня, подростка, настоящего урода на ее фоне, жирного с длинными патлами, выглядываящими из-под капюшона толстовки. Он что-то сказал ей, я не услышала содержание, зато хорошо увидела, как он ее зарезал, взмахнул рукой сверху вниз и рассек ей глотку и руку.       Белое личико Джулии запятнала кровь, но она не умерла сразу, а упала, начала истерично орать и биться в конвульсиях. Парень сел на нее и еще пару раз воткнул в нее нож. Кровь брызгала повсюду. Джулия прекратила трепыхаться и увяла, умерла.              Пакет выпал у меня из рук, мусор с шумом рассыпался по асфальту. На дорогу вылетели разбитые тарелки, обертки, продукты. Убийца поднял голову и глянул в мою сторону. Мы смотрели друг на друга.       Я в дерьме.