The River of Time

Каникулы пролетают быстро, как снежная вьюга. Гермиона не успевает заметить, как учебные будни напоминают о себе в ежедневнике кричащей с утра пораньше пометкой о том, сколько дополнительных материалов по рунам и нумерологии нужно успеть прочитать, начиная готовиться к экзаменам, не откладывая дела на завтра. Джинни лишь вымученно стонет и прячет голову под подушкой, не разделяя энтузиазма вставать в шесть утра во имя магии, науки и С.О.В. В последние дни в доме Сириуса поселяются хорошие новости: мистера Уизли выписывают из больницы святого Мунго. Но, к сожалению, на этом они и заканчиваются. Гарри сообщает с абсолютной кислой, убитой миной, что ему назначили уроки окклюменции, которые будет вести Снейп, и если бы не лицо обучающее, Гермиона позавидовала бы таким дополнительным занятиям. Она, по-дружески, замечает, что эти уроки необходимы, чтобы Гарри перестал видеть кошмары с Волан-де-Мортом, оградившись от их эмоциональной связи. И даже шутит, что, если Гарри освоит эту тонкую науку так же легко, как и заклятие Патронуса, то сможет обучить их отряд. Хотя, вовремя прикусив язык, про себя отмечает, что, возможно, никому не пришлось бы доводить до такой крайности, если бы кое-кто послушался её сразу и рассказал Дамблдору об интенсивно болевшем шраме. Когда Гермиона спускается по темной лестнице, минуя ужасающую вереницу отрубленных голов домовых эльфов, не обращая внимание на вопли портрета миссис Блэк ей в спину о том, что ей «поганой грязнокровке вместе с остальными нечестивыми полукровками пора убираться прочь из её дома», она замечает, как Сириус тайком передает некий сверток Гарри. Конец их разговора хоть и доносится смутно, но в нем легко определить, что в свертке некий предмет, который поможет выйти на связь в случае форс-мажорных обстоятельств. Только этого еще не хватало: достаточно того, что «Ежедневный пророк» и так голосил о том, что разыскиваемый серийный убийца Сириус Блэк находится в Лондоне, не говоря уже о том, что осенью Амбридж едва не сцапала его в каминной сети. Но после всех брошенных Сириусу в лицо обвинений в трусости, сделанных невзначай или специально, не только Гермиона, но даже и Гарри с Роном боялись, как бы крестный не выкинул какой-нибудь рискованный фортель, чтобы доказать обратное. Однако уж кому, а не ей судачить о рискованных фортелях после того, что она учудила накануне Рождества, так и не признавшись никому, кроме Сириуса, о походе на балет с Малфоями под оборотным зельем. Дом на площади Гриммо 12 сужается и исчезает между соседними домами, и Гермиону, натягивающую теплые перчатки из драконьей кожи, навещает предчувствие, что ей еще предстоит вернуться в мрачное, негостеприимное к таким, как она, поместье. Но сейчас они возвращаются на автобусе «Ночной рыцарь» в Хогвартс, где большую часть поездки Гермиона проводит с закрытыми глазами, не в силах вынести неумолимую скорость магического транспорта, и взывает к Мерлину, чтобы, когда она переступит порог школы, ей на встречу не вышли мракоборцы, готовые заключить её, правонарушительницу, в цепи. Что если заклятие Империус сработало слабо и Дафна вспомнила, что не посещала королевский театр, а провела весь вечер в туалете Плаксы Миртл? Что если сами Малфои, пускай и запоздало, заподозрили неладное? Но все это было ни чем по сравнению с мыслью, что Ланселот согласился за день до возвращения в Хогвартс посетить магловский Лондон — прошлым вечером от него не поступило весточки, и Гермиона с горьким комком в горле боялась задаться вопросом, был ли это хороший или плохой знак, означающий что переписывается она не с кем иным, как с будущим пожирателем. Но именно от этого возможного пожирателя, как от цели доказать самой себе, что она права, что этот мир возможно изменить, даже если придется вступить в схватку со временем, она не могла отказаться так просто. Всю поездку до Хогвартса, пока мимо окон мелькали размытым акварельным пятном городские и сельские пейзажи, Гермиона воображала: как Ланселот, несколько десятков лет назад, прогуливается по Лондону, как видит красоту её мира, находит для себя нечто прекрасное, поучительное, забавное и постепенно оттаивает, понимая, что чужое и новое не значит опасное и враждебное. Первый учебный день тянется как слизняк по стеклу. Лекции проходят мимо, слова преподавателей теряются в шуме мыслей. Гермиона теребит край рукава мантии, вчитывается в строки учебников, но ни одно слово не остаётся в голове. Всё, чего она хочет — чтобы наступил вечер. Ведь все её мысли заняты только одним вопросом: как прошла магловская прогулка Ланселота? Взгляд украдкой на часы — осталось восемь часов до условленных десяти вечера. Впервые голос профессора Бинса, их учителя призрака, оказывает на неё, как и на других учеников, если не эффект усыпляющего зелья, то монотонный фоновый шум, сквозь который не ухватить смысл слов. Она бросает взгляд налево — Гарри рисует на пергаменте незамысловатые рожицы, подперев щеку рукой так, что очки почти съезжают на лоб, направо — Рон, даже не пытаясь вслушиваться, уже давно клюет носом, пуская пузыри. Она должна узнать — как он воспринял её мир? Ради неё. Смог ли увидеть что-то хорошее? Полезное? Увлекательное? Разглядеть красоту в простоте и изобретательности тех, кого считает недостойными. Если да… тогда, возможно, она осмелится открыть ему правду о себе. Сумерки наконец опускаются на замок. Ни авроры, ни Амбридж, ни деканы факультетов не пришли по её душу. А значит выходка с оборотным зельем осталась под покровом тайны. Остается только надеется на слово Добби и желание Миртл послушать любовные романы, для которых Гермионе придется выделить хотя бы полчаса в своем плотном расписании. Когда гостиная Гриффиндора пустеет, Гермиона садится за стол, будто собирается делать домашнее задание, и открывает тетрадь — болезненно-алую, сшитую из кожи своего создателя. Не дождавшись ровно десяти часов, она проводит кончиком пера по пожухлой, как осенняя листва, странице. Гвиневра: «Как прошла прогулка по магловским улицам?» Ответ появляется почти сразу, как будто он ждал условленного времени, но не решался написать первым. Ей хочется верить, что это хороший знак. Ланселот: «Довольно странно. У маглов совершенно нет чувства вкуса: ужасная, грубая, абсолютно неудобная одежда. Швы врезаются в тело, тесно, как будто тебя сжимают в дьявольских силках. А еще эти безумные причёски!» Гермиона задумывается, что именно Ланселот подразумевает под безумными прическами, но прикусывает губу, словно одергивая себя, чтобы не озвучить вопрос вслух. Пытается представить: как он трансфигурируют свою роскошную мантию в обычное магловское пальто, показавшееся ужасно тесным, и фыркает. Гвиневра: «Но в целом тебе ведь понравилось? Маглы не такие плохие, как ты о них думал?» Ланселот: «Пожалуй они довольно милые. Как павлины в саду моего поместья». Ланселот: «А ещё у маглов довольно неплохая выпечка. Булочки с корицей, вынужден признать, заслуживают зваться изысками гастрономического оргазма». Гермиона хихикает, но тут же хмурится. Гвиневра: «Постой». Гвиневра: «Но на что ты их купил?» Ланселот: «На сикли». Гвиневра: «Но…» Ланселот: «Империо и нет слова нет». Гвиневра: «Ланселот…» Гермиона закрывает глаза. Отсчитывает до десяти, чтобы сдержать порыв накричать на тетрадь так, как она кричала на Гарри с Роном, когда они отлынивали от выполнения домашних заданий. Стоит открыть глаза — на страницах уже новые строчки. Ланселот: «Хочу заметить, что я заплатил, хотя мог этого не делать». Ланселот: «В отличие от картины». Гермиона резко вскакивает. Хватается за голову. КАКАЯ ЕЩЕ КАРТИНА? Несколько мгновений она фланирует мимо стола, сжимает и разжимает пальцы, пока наконец не успокаивается и спокойно уточняет ровным почерком, будто рука вовсе не трясется. Гвиневра: «Какой ещё картины?!» Гермиона замирает. Перо дрожит в пальцах. Ланселот: «Я посчитал довольно любопытным местом Лондонский музей и провел в нем немало времени. Смешно наблюдать за застывшими картинами — на них будто набросили остолбенеющие чары». Гвиневра: «Не уходи от ответа!» Ланселот: «Я не ухожу — я подвожу к тому, что твоя просьба увенчалась некоторым успехом. Иногда маглы могут делать нечто стоящее. В музее я трансфигурировал копию из какого-то крохотного магловского фолианта и забрал оригинал. Они всё равно не заметят!» Гвиневра: «Это же шутка?» Ланселот: «Нет». Гермиона рычит сквозь зубы. Запрокидывает голову и сучит ногами — от досады, от злости, от гнева. Не этого она ожидала! Гвиневра: «Это же преступление!» Ланселот: «Поверь, моя копия ничем не отличается от оригинала. Какая разница, на что им смотреть?» Гвиневра: «Если нет никакой разницы, что же не забрал трансфигурированную копию?!» Ланселот: «Потому что я захотел оригинал. А я получаю всегда всё, что хочу. И кого хочу». Последнее он пишет особенно жирными размашистыми буквами. Гермиона откидывается на спинку стула и едва сдерживает крик. Всё пошло не так! Она хотела, чтобы он понял, почувствовал, открылся — а он… Она пишет сдержанным, почти холодным почерком, но в это время появляются новые строчки собеседника. Ланселот: «Не велика беда. Однажды придут времена, когда маглам будет не до искусства. И такие картины будут разбираться нами, как камни с улицы». Ей больно от этих слов. Она встаёт и начинает шагать по комнате, как запущенный маятник — туда-сюда, туда-сюда. Мысль пробегает мимолётно: написать в магловское министерство культуры. Предупредить. Спасти то, что ещё можно… Но это безумие. Поднимется скандал. Как она объяснит откуда знает о подмене? Не привлекут ли её саму? Министерство магии и так настроено против Хогвартса, объявив им настоящую холодную войну. Только скандалов с магловским искусством сейчас не хватало. Она бросает взгляд на тетрадь, берет в руки, но не спешит вернуться на тепленький стул. Ланселот: «Уверен, множество маглов делали то же, что и я: заменяли оригинал на копию, ещё и деньги на этом выручали. Видишь, я просто проникся магловской культурой». Гермиона в ярости бросает тетрадь на стол. Потом снова хватает перо — ей нужно знать, что ещё он сделал. И Ланселот рассказывает с воодушевлением, как ребёнок, впервые попавший на ярмарку. Оживлённо пишет о Лондоне — шумном, странном, пёстром. О магле, которого случайно трансфигурировал «чуть-чуть», чтобы тот не мешал, когда тот сделал ему замечание за его волосы. «Всё можно подправить», — уверяет Ланселот. — «Уверен, ваши колдомедики уже обнаружили кричащую телефонную будку». Гермиона бы смеялась его рассказам. Но с каждым словом улыбка тускнеет, и внутри её потряхивает от ужаса. Где-то между булочками и зачарованным маглом Ланселот превращается из увлечённого путешественника в опасного волшебника, который не видит разницы между вещами, людьми и игрушками. Она сидит, не шевелясь, глядя на тетрадь, будто в неё только что вылили целый пузырек чернил, перечеркнув все её пустые надежды — объяснить, исправить, помочь понять. От Ланселота всё ещё идут сообщения — сплошной поток слов, восторгов, дерзостей. Он описывает, как «пошутил» с магловским автобусом, очаровав его ездить по кругу вечно. Гермиона трясёт головой, будто может вытрясти из себя тревогу. Всё, что она хотела — просто показать, что маглы не глупы. Что в их мире тоже есть ценность, красота, человечность. Но Ланселот… Ланселот не понял. Или не захотел понять. Она снова берёт перо, и пишет медленно, аккуратно, каждый штрих — как удар. Гвиневра: «Это не шутки. Это жизни. Это чужая реальность, которую ты считаешь сценой для своих развлечений.» Он отвечает почти сразу. Ланселот: «Mа cherе, ты так серьёзна. Я ведь никого не убил. Всё можно исправить одним взмахом палочки» Гвиневра: «Но у них нет волшебных палочек!» Ланселот: «И в этом, как видишь, их главный недостаток». Гвиневра: «Но ты не должен был делать этого изначально! Ты должен был наблюдать, учиться, понимать, а не вмешиваться!» Пауза. Долгая. Впервые. Гермиона смотрит на белую страницу, как на глубокую пропасть. Она ждёт. А вдруг… вдруг сейчас он поймёт? Ланселот: «Я не привык, чтобы меня отчитывали. Особенно те, кого я считаю союзниками». Гермиона стискивает зубы. Глупо такое заявлять: но в этих словах она видит изменивший тон. Резкий. Отсекающий. Такое происходит впервые. Гвиневра: «Я не союзник, если ты творишь зло». Ланселот: «Зло — это слишком сильное слово. Что плохого я сделал? Съел булочку? Взял картину, которая всё равно висела без дела? Превратил скучного магла в кусок стекла на пару часов?» Гвиневра: «Зло — это то, что делается без уважения к другим. Маглам. Волшебникам. К искусству. К свободе. То, насколько наши решения забирают у людей возможность выбирать самим. Ты видишь только свою волю, и не замечаешь границ. Или тебе нравится их переступать?» Ланселот: «Я думаю, тебе просто не хватает смелости делать то, чего ты действительно хочешь». Гвиневра: «И что же, по-твоему, я хочу?» Пауза. Она ждёт. Ланселот: «Говорить правду». У Гермионы перехватывает дыхание. Её руки замирают над страницей. Он знает? Пауза. Долгая. Слишком долгая. Время идёт. Чернила на странице подсыхают. Тишина становится почти физической. Черные чернильные капли вместо слов падают на страницу. Но вместо того, чтобы написать правду — ему, самой себе — Гермиона с силой захлопывает тетрадь.

***

Коридоры Хогвартса дышат тишиной и холодом. Сквозняки проносятся по каменному полу, заставляя своды тихо поскрипывать, словно замок сам втягивает плечи от зимы. Снег ложится на подоконники, а факелы на стенах трещат, отбрасывая колышущиеся тени. Шаги Гермионы эхом разносятся по пустому коридору четвёртого этажа — еще несколько этажей и она окончит обязанность вечернего обхода школы. Против воли она останавливается рядом с рыцарем, в тени которого однажды в интимных грезах её укрыл Ланселот. Факелы мерцают, отбрасывая на потрескавшиеся старинные доспехи тени, похожие на древние письмена. Перед Рождеством она не успела забрать свой подарок, и если верить словам заносчивого слизеринца, которому на самом деле не стоило доверять: здесь, под тонкой иллюзией, скрыта очередная весточка из прошлого. Гермиона озирается вокруг — никого, — достаёт палочку и шепчет: — Реколус. Но рыцарь молчит. Зато стена рядом дрожит, как поверхность воды, и на ней проявляются едва заметные руны, староанглийские и витиеватые. Гермиона щурится, уже поднося руку к крошечному знаку в углу — как вдруг раздается голос, насмешливый, обрамлённый издевкой: — А что это ты тут делаешь, Грейнджер? Гермиона резко оборачивается. Драко Малфой, в окружении Крэбба и Гойла, идёт к ней по коридору, с надменным выражением на лице и значком старосты, блестящим на груди. Он поднимает бровь и встаёт перед ней, будто считает себя каменной дверью, которую нельзя обойти. — Разглядываешь стену? Или думаешь, там спрятана тайная библиотека грязнокровных секретов? — Разумеется, Малфой, — спокойно отвечает Гермиона, — и я только что нашла твой уровень интеллекта, вмурованный между кирпичей. Гойл хрюкает от смеха. Малфой краснеет и сжимает палочку. — Очень остроумно. Но к сожалению для тебя я тут по делу. Патрулирую. И, о чудо, застал одну из самых подозрительных учениц Хогвартса, колдующую над школьной собственностью. Давай угадаю. Сначала любовная переписка с тетрадью, а теперь ходишь на свидания со стенами? Гермиона стискивает зубы, сердце уходит в пятки. Судя по всему, она не смогла совладать со своими эмоциями: её вспыхнувшее краской лицо, говорящее о том, что он попал в точку, позволяет Малфою прищелкнуть языком со смесью злорадства и фальшивой вежливостью. — Только ты, Грейнджер, могла бы так отчаянно скучать по вниманию, что стала бы флиртовать с кирпичами. Но Гермиона быстро берет себя в руки и отвечает уверенной, веселой ухмылкой. — Ну знаешь, Драко, — она тянет его имя нарочито медленно, наслаждаясь мимолетной реакцией: пальцы на палочки сжались крепче, правое плечо дернулось назад, будто она толкнула его, — тебе стоит быть осторожнее с тем, что ты говоришь при стенах. У них, говорят, не только уши, но и руки есть. А то вдруг схватят — и утащат туда, где умы и правда тухнут навсегда. Прямо к тебе в спальню. Крэбб нервно хмыкает, Гойл снова хрюкает от смеха, но быстро возвращает беспристрастное отупелое выражение лица, как только Малфой оборачивается к нему. — А ты, смотрю, осмелела за каникулы, во Франции последние отголоски здравого смысла потеряла? — кривится Драко, окидывая взглядом полным презрения. Гермиона напрягается: откуда он мог узнать? — Но, если ты забыла, я — староста, а ты — подозрительная грязнокровка, шепчущаяся со стенами Хогвартса. Знаешь, как это выглядит? — Как очередной приступ твоей ревности, что кто-то в этой школе делает что-то более интересное, чем ты? — невозмутимо отвечает Гермиона. Малфой резко направляет палочку на стену и выкрикивает: — Апарекиум! Но вместо ожидаемого эффекта раздаётся резкий всплеск магии — стена пульсирует светом, древние чары срабатывают мгновенно. Взрывная волна отшвыривает Драко на несколько метров назад, он глухо ударяется о каменный пол и вскрикивает: — Какого дракла? Что это было? Она напала на меня! Напала! — орёт Малфой, хватаясь за голову. — Это покушение! Поплатишься, Грейнджер! — Он оборачивается назад и кричит во всю силу своих легких куда-то в тени коридора: — Я её засужу! — Кого — стену? — вспыхивает Гермиона, ошарашенно глядя то на Малфоя, стонущего от боли на полу, то на стену, где золотым светом горят руны. Крэб и Гойл, сбросив ступор от шока, уже бегут к своему вожаку — лежащему в шести метрах от эпицентра взрыва. Гермиона направляет палочку на стену, шепнув люмос, но письмена к тому времени растворяются, как туман над рекой. С дальнего конца коридора раздаётся топот. Появляется Амбридж как всегда в розовом, с приклеенной сахарной улыбочкой, которая исчезает, когда она видит Драко на полу. — Что здесь происходит?! — её голос высок и визглив. Впервые Гермиона видит, как министерская жаба теряет свое раздражающее спокойствие, поддаваясь панике и суетясь вокруг золотого мальчика, чей папочка явно спонсирует кое-чей розовый карман. А затем Гермиона осознает, какую именно сцену застала ненавистная профессорша: Малфой корчится на полу, а она, Гермиона, с палочкой в руке, нарушившая правило не колдовать в коридорах Хогвартса. — Она напала на меня! — захлёбывается Малфой. — Я застал её за странными чарами на стене! Я хотел проверить — и тут ба-бах! Она пыталась скрыть что-то на стене! — Я ничего не делала! — восклицает Гермиона и отчаянно лепечет полуправду, полуложь: — Я сама патрулировала коридор и заметила странные надписи на стене, подошла, чтобы их прочитать. Я даже не трогала его! Он сам полез к стене! Крэбб и Гойл переглядываются, потом энергично кивают. — Она врет, она что-то колдовала. Мы всё видели. — Очень подозрительно, — добавляет Гойл, кивая с умным видом. Следом за Амбридж с другого конца этажа прибегает Пэнси, вероятно, патрулировавшая другой этаж, но услышавшая шум: как только она видит Малфоя стонущим на полу, поднимает не меньший крик. Подлетает, падая рядом на колени, и начинает причитать, как озабоченная мамаша, что случилось. Малфой тут же жалуется, что кажется получил сотрясение мозга, и Гермиона не выдерживает, шипя, почти по-змеиному, что там и сотрясать-то нечего. Пэнси исподлобья зло смотрит на неё, гладит Драко по затылку, где судя по очередному страдальческому стону, нащупывает шишку, и помогает Драко подняться. Тот опять охает и не знает за какое место схватиться, чтобы выглядеть правдоподобно пострадавшим. Наверняка две эти крысы — Малфой и Паркинсон — первыми побежали к Амбридж в сентябре, записываться в официальные доносчики. Любимчики, за которых министерская жаба встанет горой. — Кажется, это было проклятие, что-то мне совсем нехорошо, профессор Амбридж… — Ох, не драматизируй, Малфой, — фыркает Гермиона, прерывая его тираду. — Если бы я действительно хотела тебя проклясть, ты бы сейчас говорил через портрет. Амбридж поворачивается к Гермионе, глаза — две щёлки. Она сжимает губы в тонкую линию, её голос — как кусок сладкого яда. — Ну-ну, мисс Грейнджер… Стены — это не учебные пособия, чтобы их читать. А нападение на старосту — крайне серьёзное обвинение. — Но это не… — Молчать, — визгливо отрезает Амбридж и чуть притопывает ногой. Позади неё Малфой расплывается в улыбке — то ли от крика этой злой колдуньи, то ли от того, как заботливо Пэнси продолжает наглаживать его затылок. — Завтра в пять вечера сразу после занятий вы отправитесь в трофейную комнату. Швабра, ведро и благодарность школе за возможность исправиться! — А затем качает пальцем перед лицом Гермионы. — И никакой магии. Дисциплина идёт рука об руку с честностью. Может, там вы научитесь различать правильное и запрещённое. — Но… — Никаких «но», — отрезает Амбридж, доставая перо и делает пометку в блокноте. — Мы благодарны мистеру Малфою за его бдительность. И вдруг — громкий протяжный визг. Из ближайшего портрета выскакивает Пивз, он стремительно парит над их головами, громко хохоча: — Грейнджер — умница, Малфой — слизняк! Лежит на полу, как трусливый маньяк! — поёт он, кружась. — Криклив, как жаба в куще! Грейнджер — ум, а вы — ужас! — Силенцио! — кричит Амбридж, посылая в Пивза ослепляющее заклинание. Тот, совершив последний пируэт, уносится с воплем, оставляя за собой след из синих конфетти. Гермиона, с пылающими щеками и сжатыми кулаками, смотрит на профессора. К лицу липнет осевшее конфетти. — Я найду способ доказать, что это не моя вина, — произносит она холодно. — У нас действует презумпция невиновности! Я не колдовала! Вы можете проверить по моей палочке последнее использованное заклинание! И это был люмос! Амбридж разворачивается с ядовитой улыбкой. — Лучше займитесь шваброй, мисс Грейнджер, — язвительно улыбается она, расценив каждое её слово как пустой звук. — Вы с ней будете проводить много вечеров. И захватите тряпку, будьте так любезны. В таких местах, как и во всем Хогварте, скаплилось приличное количество грязи. Но в трофейном зале, знаете ли, ценится безукоризненная чистота. Этот едкий намек заставляет глаза Гермионы наполниться слезами. Но она не позволяет себе заплакать при Амбридж, Малфое и его прихвостнях, упивающихся её минутой позора. И крепко сжав пальцы в кулаки цедит «Да, профессор Амбридж». И уходит.

***

Трофейная комната Хогвартса встречает Гермиону ледяной тишиной и запахом многолетней полировки. Холодный свет факелов на стенах трофейной дрожит, отбрасывая пляшущие тени на пыльные стеклянные витрины, где тускло мерцают кубки, плакетки, бронзовые щиты — каждый со своей историей. Запах воска, старого металла и сухой пыли въелся в камень — всё пропитано временем, словно сама история Хогвартса наблюдает за каждым, кто входит сюда. На полу ведро с тёплой водой мутнеет от грязи. В руке — старая тряпка, как и наказала Амбридж — никакой магии. Гермиона стоит на коленях у дальней полки, вытирает потускневшую табличку: «Кубок межфакультетского турнира. 1792 год.» Руки ноют от усталости. За спиной ворчит Филч, сверля её затылок взглядом, словно паук в углу, готовый укусить за малейшую ошибку. — Быстрее, девчонка, быстрее! Не размазывай, а полируй! Не ленись, как ваши гриффиндорские друзьяшки! Гермиона молчит. Зубы сжаты. Теперь она трет кубок с 1892 года, а в голове проносится только одно: «Я не виновата». Миссис Норрис, серая тощая кошка с лунными глазами, вечная спутница Филча ходит вокруг да около, будто следит за процессом уборки не меньше своего хозяина. Она то и дело спрыгивает с полок, оставляя на чистом полу следы своих лапок, отчего Гермионе по новой приходится вытирать грязные разводы и держать язык за зубами, чтобы не ляпнуть лишние вдогонку любимице Филча. — Тереть, не разглядывать! Эта табличка чище тебя выглядела, пока ты к ней не притронулась! — огрызается Филч, подгоняя. — И без волшебства, я слежу! Гермиона сдерживается. Она опускает тряпку обратно в ведро, выжимает её и вновь берётся за работу, словно от этого зависит её честь. И в каком-то смысле — так оно и есть. Самое унизительное в этой ситуации то, что она, староста, волшебница, в право которой входит назначать хулиганам наказания, сама оказалась наказанной. Причем за то, чего не делала. Прав был Рон, когда однажды, рассекал воздух кулаками, предвкушая, когда наконец сможет поймать Малфоя с поличным на каком-нибудь грешке и оставить после уроков на дополнительные скучные лекции профессора Бинса. А она тогда взбеленилась, что они не имеют право опускаться до уровня Малфоя и назначать наказания только из-за неприязни. И вот она теперь здесь. Нужно чаще слушаться Рона. Даже если в шутке он предлагает отравить Амбридж, потому что уповать на то, что рано или поздно проклятие должности ЗОТИ сведет министерскую жабу со свету, у неё уже просто нет никаких сил. С другой стороны — все могло закончиться намного хуже. Достаточно вспомнить через что министерская жаба заставила пройти Гарри, буквально высекая на его коже фразы «Я не должен лгать», после которых ей пришлось готовить ему специальную заживляющую настойку из маринованных щупальцев расторыпника. До сих пор на тыльной стороне ладони друга проступали бледные шрамы букв. Да и масштаб уборки был не сравним с тем, что и сколько ей приходилось летом убирать в доме Сириуса, где половина мебели пыталась либо наложить на неё проклятие, либо вовсе лишить жизни. Скрип двери пронзает тишину. Кто-то входит. Тяжёлые шаги, уверенные, даже демонстративные. Гермиона узнаёт эту походку, не поворачивая головы. Через зеркальную поверхность отполированного серебряного губка видит, как входят Драко Малфой и Теодор Нотт. Первый ухмыляется, разглядывая её сверху вниз. — Что за идиллия, — раздаётся его самодовольный голос. — Тёплая вода, грязная тряпка, ты — и больше никого. Он медленно подходит, за ним — Нотт, долговязый и зевающий, будто весь Хогвартс — это одна большая скука. — Ты серьёзно притащил меня сюда смотреть, как Грейнджер натирает кубки? — бурчит Тео. — У нас тренировка по квиддичу через полчаса. Драко, не отрывая взгляда от Гермионы, небрежно отвечает: — Хочу убедиться, что наказание исполняется как положено. Как староста, я обязан контролировать дисциплину. Особенно, если наказана та, кто ведёт себя так, будто ей всё дозволено. — Ты хочешь сказать — особенно если это она, — уточняет Тео, закатывая глаза. — Ещё даже не вечер, не рано ли для драмы? Гермиона медленно выпрямляется, вытирая руки о тряпку. Продолжает игнорировать. Она выше этого. — Как символично. Половая тряпка убирает за своими же преступлениями. Привыкай, Грейнджер. Очень скоро это может стать твоей основной обязанностью. Гермиона поворачивается, вытирая лоб рукавом. Голос её — как сталь. — Не думала, что ты нанялся на полставки к Филчу. Что, так плохи дела? Драко улыбается, холодно, сквозь зубы. — Поверь, Грейнджер, мои карманные расходы за неделю ты за год не увидишь. Даже если перестанешь покупать книги. — Конечно, — ядовито шипит она, подходя ближе. — Ведь кроме денег у тебя ничего нет. — Она делает шаг вперёд и, как будто случайно, взмахивает тряпкой. Грязная капля попадает прямо на лацкан его мантии. Малфой резко опускает глаза, затем поднимает их с ледяным блеском. — Никого и ничего ты никогда не получал просто за то, что ты Драко. Купил место ловца, старосты, друзей. А дальше что, Малфой? Купишь себе жену? Думаешь, что из-за денег и связей ты лучше других? Он отступает на шаг, вытирая грязь с мантии, но лицо его темнеет. Гермиона не ждёт ответа и возвращается к полировке. — Что ты ко мне прицепился? — бросает она тише через плечо. — У тебя самооценка настолько низкая, что тебе нужно унизить кого-нибудь хотя бы раз в день, чтобы почувствовать, что ты жив? Тео откашливается, скучающе оглядывая полки с пыльными медалями. — Драко, может, пойдём? Тренировка начнётся через двадцать минут, а ты тут устраиваешь конкурс остроумия с пустым местом. — Молчи, Тео, — огрызается Малфой. — Если хочешь вступаться за грязнокровку — подавай ей тряпку, будете прекрасной парочкой. Тео фыркает и уходит к двери, но остаётся в проёме, прислонившись к косяку. Гермиона продолжает тереть медную табличку, когда слышит сзади дыхание — слишком близко. Она замирает. Драко стоит за её спиной, его рука внезапно обхватывает её запястье и прижимает к кубку, заставляя тереть быстрее. — Ты права, — шепчет он ей на ухо. — Я могу купить всё. И когда Тёмный Лорд вернётся к власти, таких как ты будут продавать. В рабство. К таким, как я. Она резко пытается вырывать руку, но он держит крепко. — Ты не представляешь, что тебя ждет. Кто знает, не будешь ли ты сидеть в клетке в качестве декоративной зверюшки у одного их моих одноклассников? У Нотта, например, который разыгрывает из себя саму невинность, вступаясь за себя. — Драко сжимает запястье сильнее, до боли, шипя эти слова прямо на ухо. Гермиона впадает в транс. Рука Малфая по-прежнему держит её и двигает вверх-вниз.— А хочешь… Я куплю тебя? Только представь: моё имя на твоём ошейнике. Отец любит делать символические подарки. Если ты хорошенько попросишь меня, вовремя заручишься моей поддержкой. Обещаю, буду хорошо обращаться с тобой. Как с сокурсницей. — Он нервно смеется. Гермиона стоит, не дышит, только наблюдает, как её рука, управляемая чужой властью, движется вверх-вниз. Вниз-вверх. Интенсивно. Быстро. — Разрешу тебе спать в одной кладовке с эльфами, за которых ты так переживаешь. Я не буду доедать мясо на костях, чтобы тебе было что обгладывать. Подумай хорошенько. — Он уже явно не соображает, что говорит, сам находится в трансе и все сильнее двигает её рукой, вжимаясь так сильно, что Гермиона косточками таза болезненно упирается в стенд. — А ещё. Ты ведь в курсе, что ещё делают рабыни для своих хозяев? Они удовлетворяют их прихоти. Каждую прихоть, Грейнджер. Они удовлетворяют своего хозяина, — выразительно подчёркивает Малфой, опаляя затылок горячим дыханием, и замолкает. Гермиона холодеет, когда до неё доходит смысл его слов. Не только слов. Но и подтекст жеста, который он заставляет её делать. Вверх-вниз. Вниз-вверх. Драко не отстраняется, между их ног трется мисс Норрис, глухо мурлыча, будто напоминая не забывать об уборке, и Гермиона пихает Малфоя локтем под ребра, разворачивается, лицо её белое от ярости. — Отойди от меня. Немедленно. — Голос её дрожит, но звучит как удар хлыста. От того, как он близко, она рычит это ему практически в лицо. В губы. — Или я все расскажу Филчу. — И что мне сделает этот мерзкий сквиб? — шипит он, усмехаясь. — Он даже палочкой махнуть не может. — Что вы там застыли над одним кубком?! — доносится резкий голос Филча с другой стороны комнаты. Он сидит на стуле, не отрываясь от увлекательного чтения «Ежедневого пророка». Нервно встряхивает газету и поднимает прищурившийся взгляд, будто почуявший неоправданную передышку. — Малфой мешает мне работать! — вскрикивает Гермиона, ненавидя себя за то, как пискляво звучит её голос. — Он нарушает моё личное пространство! Филч не утруждает себя ни жалостью, ни расследованием. — У учеников, тем более наказанных, нет и не может быть никакого личного пространства! — отрезает он, выразительно встряхивая газету. Слюнявя палец, Филч переворачивает страницу. — В моё время таких, как вы, подвешивали за пятки в холле — и никакого нытья! Малфой улыбается, наслаждаясь моментом. Гермиона, сжав зубы, поворачивается обратно к витрине — и её дрожащая рука толкает один из кубков с полки. Звон стекла пронзает комнату. Кубок падает, разбивается на части. Осколки катятся по полу. Звон стоит в ушах. Филч издаёт сдавленный вопль и бросается к разбитому кубку, будто к телу павшего героя. — Разбила?! Разбила?! Это приз имени Этельреды Стойкой за выведение скворцующих слизней! 1847 год! Гермиона хочет возразить, что все можно исправить с помощью Репаро, но что-то ей подсказывает, что древний кубок не поддастся простейшим чарам — вопли Филча тому доказательство. Малфой делает шаг назад и тихо, с победной ухмылкой, говорит: — Я не думаю, что я лучше тебя, Грейнджер. Я это знаю.

***

Уборка в трофейной заканчивается глубокой ночью. Последний кубок бликует, и Гермиона, сев прямо на холодный каменный пол, застывает с закрытыми глазами. Плечи ноют, ладони покраснели от натирания металла. Но боль — ничто по сравнению с тем, что терзает внутри. Она снова ошиблась. Гермиона сдерживает ком, подступивший к горлу. Один день. Один проклятый день он вел себя нормально. На балете. Слушал. Даже… шутил. И она — глупая, наивная — подумала, что в нём что-то меняется. Что, может быть, он просто… слишком долго жил под давлением. Она вспоминает, как Драко сдержанно, но при этом откровенно отвечал на её вопросы. Как нес её на руках. Как держал за руку. Не тебя, Дафну, глупая. Как в день, накануне Рождества, предупредил её, уже Гермиону, об Амбридж. Но стоило ему вернуться домой — к отцу, к матери, к особняку, пропитанному ненавистью и гордостью — и всё. Он снова весь из яда. Словно впитал его через кожу. Его голос, его ухмылки… то, что он сказал… Гермиона с усилием проглатывает горячий ком. И всё из-за стены. Из-за подарка Ланселота. Из-за её глупости. Это была всего лишь надпись, один ребус. Но Малфой застал её, и теперь Амбридж будет следить за ней, не меньше, чем за Гарри. А значит, и за их отрядом. Она не может так подставлять ребят. Не имеет права. Гермиона устало поднимается, берет ведро и заклинанием Эванеско заставляет воду исчезнуть. Пол блестит. Трофеи сияют. Всё идеально. А внутри — наоборот. Коридоры Хогвартса спят. Картинные портреты дремлют в рамах, некоторые тихо храпят. Гермиона идёт медленно, вжимаясь в стены, не желая видеть больше ни одного живого лица. Только бы добраться до ванной старосты и смыть этот день с кожи. Пена в ванне белоснежная, душистая, с запахом лаванды и шалфея. Горячая вода обволакивает тело, и Гермиона замирает, опускаясь в воду до подбородка. Поднимает взгляд к витражу — утреннее солнце ещё не скоро. Ей бы уснуть здесь, под водой. Навсегда. Сегодня о своей природе, ртутью застывшей в чистой крови, ей напомнили два человека. Но если подумать — чего она ожидала от Ланселота? Что он будет обнимать каждого магла и хвалить каждый фонарный столб и телефонную будку? Он прав. Ланселот не сделал ничего плохого — кроме того, что в своем времени создал головную боль отделу магических происшествий и катастроф. По сравнению с тем, что она слышала от мистера Уизли про взрывающиеся унитазы у маглов, или в больнице святого Мунго о кусающихся дверных ручках, оттяпавших двум маглам пальцы (бедолагам пришлось восстанавливать кости и изменять память), украденная картина и трансфигурированный в телефонную будку магл — сущие пустяки, не говорящие о том, что её собеседник будущий Пожиратель Смерти и само исчадие ада. Да и после того, какой яд на неё вылил Малфой, её обида на Ланселота казалась такой глупостью. Откровенно говоря, она разозлилась на себя — за то, что слишком поспешила, слишком многого ожидала, а, столкнувшись с иным результатом, взбесилась, вместо того, чтобы проявить терпение. Она сама просила Гарри быть осторожнее и не провоцировать Амбридж, а сама постоянно рискует, забыв об их главной цели — во что бы то ни стало выучиться защите от темных искусств, чтобы противостоять Волан-де-Морту. Ей стоит быть аккуратнее. Подарки от Ланселота не должны стоять на первом месте. Обида на него не должна занимать все её мысли. Сначала учеба, затем отряд и только потом дела сердечные — так выглядят правильно расставленные приоритеты. И все же сердце щемит, стоит подумать, что она так бестактно прервала разговора. — Хватит, Гермиона, — говорит она вслух, сдувая бледно-голубую пену, которая плывет по ванной мерцающими мыльными пузырями. — Больше я не позволю себе забыться! Никаких иллюзий насчёт Малфоя! Никаких рискованных шагов без расчёта! Ланселот — это загадка, да. Но не игра. Если я попаду под прицел… попадут и остальные. Больше я не могу этого допустить. Я должна жить настоящим, а не прошлым. Помни, Гермиона Джин Грейджер, — н-а-с-т-о-я-щ-и-м. Когда она наконец возвращается в башню Гриффиндора, стрелка на старинных часах над камином близится к двум. Она тихо произносит пароль, портрет полной дамы в пышном розовом платье громко зевает и нехотя открывает проход. Уютная круглая комната с мягкими вытертыми креслами и шаткими старинными столами наполняет её сердце теплом. У камина, где весело потрескивал огонь, несколько человек греют руки. И этими волшебниками были… — Наконец-то! — вскрикивает Джинни, вскакивая с дивана. — Мы уже думали, тебя упекли в Азкабан! — А я ставил на подземелья Слизерина, — устало говорит Рон, зевая. Гарри протягивает ей салфетку, свёрнутую в узелок. Пахнет сдобой. — Мы утащили булочек с ужина. Остались, правда, только с корицей. Гермиона вздрагивает, слабо улыбается и присаживается в кресло. Только сейчас она чувствует, насколько тяжёлыми стали ноги. — Спасибо… Я бы не дотянула до утра. Желудок сам себя целый вечер ест. Рон смотрит на неё подозрительно. — А за что тебя вообще наказали? — спрашивает он, нервно щелкая пальцами. Гермиона делает вид, что слишком увлечена жеванием. — Амбридж посчитала, что я вела себя дерзко. Ничего особенного. Просто надо было кого-то наказать, и я подвернулась. — Это не похоже на «ничего особенного», — замечает Гарри, хмурясь. — Правда. — Она делает глоток тыквенного сока, который тоже принесли друзья. — В следующий раз постараюсь быть не такой… заметной. Джинни касается её плеча. — Просто береги себя, ладно? Мы не можем вести собрания без тебя. Давайте пообещаем друг другу, что будем вести себя аккуратнее. — Ты это Фреду и Джорду скажи, — грустно усмехается Рон. — Они сегодня предлагали запустить в трофейную огненного дракона. Еле удалось их отговорить. Я даже пригрозил им реальным наказанием. Гермиона кивает. Она знает, что ребята правы. Но в груди по-прежнему камень. — Между прочим у меня есть идея, — жуя булочку, воодушевленно заявляет Гермиона, чтобы отвлечь их от темы наказания, — пока я весь вечер драила кубки, я подумала: чтобы показать какой это ужас — все время делать уборку, мы могли бы за плату мыть гостиную Гриффиндора, вся прибыль — в кассу общества Г.А.В.Н.Э. Это и повысило бы сознательность и пополнило бы казну! Но ребята только стонут, закатывают глаза, а Рон и вовсе вымученно восклицает: — Сколько тебе заплатить, чтобы ты раз и навсегда забыла об этом дурацком обществе?

***

Несколько часов Гермиона лежит неподвижно не в силах уснуть. Она не знает, как скоро опустится морозное утро на Хогвартс, но кажется, она лежит уже два часа. В голове — тяжёлое послевкусие вчерашнего вечера. Она глядит в потолок и чувствует, как мысли крутятся, как узел, затянутый слишком туго. Она перегнула. Пожалуй, слишком резко оборвала их разговор. Хотела, чтобы он всё понял сразу — как будто понимание маглов, морали и уважения к границам можно влить в кого-то, как зелье. Но ведь сама она не стала собой за один день. Почему же от него требует невозможного? Она достаёт зачарованную тетрадь, гладит переплёт пальцами. Страница пуста. Гвиневра: «Я подумала… Я была слишком резка». Гвиневра: «Я просто… многого хочу. И, пожалуй, слишком быстро». Гвиневра: «Я все время забываю о том, что нужно уважать чужое неправильное мнение». Она бросает тетрадь под одеяло. Возможно, теперь ей удастся уснуть. Но едва на неё накатывает сон, как тетрадь тревожно двигается под одеялом, будто ворочающийся Живоглот, и заставляет вздрогнуть. Показалось? Нет, оповещающие чары снова сработали, едва не свалив одеяло с постели. Гермиона ныряет под пуховое одеяло, зажигает палочку Люмосом и открывает тетрадь. Мерлин, неужели он тоже не спал? Или всему виной оповещающие чары? Ланселот: «Я знал, что ты вернёшься». И все. А что ты ожидала, Гермиона Джин Грейнджер, извинений? Гвиневра: «Не возгордись раньше времени». Гвиневра: «Я решила начать с малого. Я хочу показать тебе магловскую культуру — понемногу, как прогулку, где каждый шаг важен». Она не дает ему и шанса ответить и быстро строчит, не обращая внимание, что буквы пляшут, делая её почерк не совсем разборчивым — сказывается усталость в руках. Гвиневра: «Например, маглы создали электричество. Это своего рода энергия, которую можно направлять — почти как магию, но механическую. Им это позволяет жить без чар — освещать дома, перемещаться, даже общаться». Ланселот: «Любопытно. Они, выходит, изобрели собственные палочки?» Гвиневра: «В каком-то смысле. Только палочки не из дерева — а из меди, стали и пластика». Ланселот: «Бесчувственные палочки. Им ещё многому у нас учиться». Гвиневра: «Возможно. Но кое-что из их мира нам бы тоже не помешало. Например, они придумали библиотеки, открытые для всех. Где каждый может учиться, если пожелает». Ланселот: «Это похоже на Хогвартс, если бы его отдали в руки толпы». Гвиневра: «Именно это и делает маглов сильным. Доступность знаний». Ланселот: «Ты хочешь изменить наш мир, не так ли?» Гвиневра: «Я хочу, чтобы он учился. Чтобы развивался. Чтобы магия не делала нас гордецами, которые забыли, что тоже рождены из плоти и крови». Пауза. Долгая. Она ждёт. Ланселот: «То есть ты предлагаешь красть в нашу пользу способности маглов?» Она, конечно, не это имела в виду. Но, видимо, это единственная тропа, которая направит его в нужное русло её цели. Гвиневра: «В некотором роде». Ланселот: «Совсем как я украл картину». Она закатывает глаза. Он просто невозможен. Ланселот: «Кстати, я оказался не прав». Гермиона ерзает на кровати, предвкушая извинения и признание — что ему не стоило трансфигурировать магла и красть картину. Ланселот: «Отец был в полном восторге, когда я прислал картину, которая стоит баснословные деньги в глазах неотёсанных маглов. Он даже повесил её в гостиной, представляешь?». Гермиона рычит. Но все же отвечает. Гвиневра: «Рада, что поспособствовала налаживанию ваших отношений». Ланселот: «Кстати, Гвиневра…» Ланселот: «Ты обещала покомандовать мной тет-а-тет, если я пройдусь по магловскому Лондону…» Гвиневра: «Верно». Гвиневра: «Но за трансфигурацию магла в телефонную будку я назначаю тебе взыскание в виде никаких тет-а-тетов еще целый месяц!» А затем закрывает тетрадь, переворачивается на бок и закрывает глаза. На сегодня с неё хватит слизеринцев с их непробиваемым мнением, что они лучше всех.