The River of Time

Гермиона просыпается с ощущением беспокойства. Ещё не открыв глаз, она с ужасом осознает: сегодня День Святого Валентина. В Хогвартсе это не просто дата в календаре — это целая буря чар, глупостей, лепестков роз и неловких признаний. Это день, когда даже портреты по ночам переговариваются стихами. Она не то чтобы ненавидит этот праздник. Скорее относится с подозрением. Не потому, что в нём нет смысла — Гермиона всегда считала, что любовь должна быть глубокой, осознанной, а не обернутой в пыльцу от купидонов. А потому, что прошлогодний февраль оставил ноющий шрам: Малфой превратил праздник в унизительный кошмар, в котором она шарахалась от купидонов в розовых тапочках, летающих записок и каждого романтичного шороха, поджидая очередную подставу, сорвавшую возможность провести день с Виктором. Потому Гермиона выходит из комнаты, напряжённая, словно ждёт атаки. Позади Лаванда Браун визжит, когда получает признание от какого-то анонима, а Парвати хихикает, заглядывая подруге через плечо. Гермиона старается держаться в стороне. Коридоры полны розовых карточек, парящих сердечек и чрезмерно жизнерадостных купидонов, которых, Гермиона не сомневается, Амбридж законсервирует заклятием трансфигурации и отправит, если верить заявлению Полумне Лавгуд в прошлое занятие в Выручай-комнате, на съедение Корнелиусу Фаджу. В Большом зале не меньший ажиотаж: вместо привычных заколдованных свеч — золотистые ленты, висящие в воздухе, лепестки, падающие с потолка, подобно снежинкам. Где-то в углу поёт зачарованная арфа, а духи из пузырьков с амортенцией расползаются сладковатым шлейфом над столами. Кто-то визжит, получив письмо. Кто-то краснеет. А кто-то просто надеется. Кто-то за столом преподавателей мечтательно улыбается. А кто-то — в тех же тонах, что и этот праздник — ищет повод, чтобы жабьим языком ужалить очередного купидона и проглотить его целиком. Гермиона же гадает: что на этот раз выкинет Малфой? Заставит купидона громогласно прочитать фальшивое любовное признание от какого-нибудь чистокровного зазнайки? Пришлет ей в подарок под видом кексов-сердечек навозные самовзрывающиеся бомбы? Но завтрак проходит спокойно. Привычно читая новый "Ежедневный пророк" с очередными оставляющими желать лучшего перлами в сторону Гарри, Гермиона украдкой бросает взгляд за слизеринский стол, присматриваясь как аврор, выискивающий опасность или подвох. Рон, пихая Гарри в бок, кивком головы указывает в то же направление и замечает, что сладкой парочки уже нет в Хогварсте. — Я слышал, как он хвалился своим прихвостням, что ведет Дафну в сказочно богатый ресторан, который его золотой папочка зарезервировал им еще несколько месяцев назад в Париже, а не цитирую «Вонючую Хогсмидскую дыру», — цокает языком Фред, наклоняясь в их сторону, чтобы шепот сплетен достиг нужных ушей. Треск. Гермиона смотрит на вторую половину газеты, оторванную от другой. Рон бубнит, что давно ей пора завязывать с «Ежедневным пророком», а Гермиона тянет дрожащую руку к стакану с тыквенным соком, пытаясь дышать ровно. Пытаясь не представлять, какого это сидеть напротив Малфоя, в ресторане, в окружении позолоты и роскоши, как в королевском театре. Это хорошая новость. Прекрасная. День без Малфоя. Праздник без Малфоя. Обеспечивающий ей безопасность и покой. Но внутри неприятно гложет непонятная злость. Тоска по тому, чему не быть, кем ей не быть, где ей не быть. Потому что ей стоит напоминать себе чаще — канун Рождества был для неё сном большим, чем для Дафны.

***

День обещает быть насыщенным, и перед уходом в Хосгмид, где она назначила встречу с самой необычной компанией, какую только можно представить в Валентинов день, — Ритой Скиттер, Полумной Лавгуд и Гарри, — она решает, предупредить Ланселота, чтобы тот не вздумал снова оставлять дорогих подарков, до которых ей все равно не добраться. Гвиневра: «Послушай, я хотела предупредить тебя. Я всё ещё не смогла забрать твой рождественский сюрприз. По правде говоря, после последней попытки, когда я попробовала расшифровать руны на стене возле нашего рыцаря на четвертом этаже, меня поймала неотесанная стайка твоих соплеменников с неоправданно завышенными полномочиями. На меня наложили взыскание». Гвиневра: «Может, пока лучше не присылать мне новых подарков? Мне не хочется, чтобы нас раскрыли. Я не хочу тебя ранить, но… осторожность важнее». Гвиневра: «Когда будет возможность, я обязательно заберу твой подарок, правда. Давай сегодня без сюрпризов. Это уже будет для меня подарком». Она смотрит, как буквы уходят на поверхность страницы и замирает, сердце чуть учащённо стучит. Проходит не больше минуты — и строки проступают снова, словно поднимаясь сквозь толщу времени. Ланселот: «Ты одна из немногих, кто просил меня «воздержаться от подарков». Это почти оскорбительно — но, думаю, я прощаю тебя». О, как мило с его стороны! Он прощает её! Ланселот: «Но как чудесно, что твои надзиратели не могут наложить на меня взыскание. А значит, я могу делать все, что захочу до тех пор, пока это не навредит тебе». Ланселот: «Я тебя услышал. Больше никаких подарков на четвертом этаже». Гермиона закатывает глаза. Бьет тетрадью по лбу, будто этот жест способен вразумить её собеседника. Она прислоняет тетрадь к подоконнику и быстро строчит. Гвиневра: «Когда-нибудь ты научишься слышать все, а не только то, что тебе выгодно. Я убегаю на деловую встречу. Вернусь только к вечеру. Ты будешь свободен?» Ланселот: «Только вы, леди Гвиневра, способны назначать деловые встречи в такой день. Или свидание при свечах для вас не более, чем деловой ужин?» Гвиневра: «Если под свиданием ты подразумеваешь шантаж, запугивание и интриги…» Ланселота: «Мне определенно нравится твой подход. Хорошо, так и быть — отпускаю. Но не забудь в пылу интриг заглянуть в тетрадь. Иначе я не ручаюсь, что не наложу на четвертом этаже заклятие черного пространства». Гермиона хмурится. Гвиневра: «Это еще что такое?» Но тетрадь хранит молчание. Гермиона спешно закрывает её, кладет в сумку и сбегает по мраморной лестнице к выходу.

***

День проходит, и правда, удачно. Ей удается уговорить Гарри дать интервью, Риту его взять, а Полумну передать материал отцу для публикации в «Придире» слишком просто, не применяя угроз, кроме к безработной Риты Скиттер, по отношению к которой она совершенно не чувствовала угрызений совести, вспоминая, что той стоило вести себя этичнее в прошлом году, когда дамочка печатала о ней с Гарри невесть какую-околесицу. Однако слова одиозной журналистки все еще занимали её мысли, пока Гермиона возвращалась в замок: о том, что люди были напуганы новостями о сбежавших из Азкабана Пожирателях Смерти и не желали читать статьи, где Гарри выставляли в хорошем свете, потому что слишком боялись правды, а любая публицистика нацелена не на то, чтобы освещать правду, а чтобы эту «правду» покупали. Видимо, поэтому влюбленные парочки, прогуливающиеся по Хогсмиду, казалось, не обращали внимание на вывешенные на витринах магазинов портреты Пожирателей Смерти, что скалились и бились о невидимые прутья. Когда Гермиона возвращается в замок, в воздухе всё ещё витает сладковатый аромат чар, разлитых по школе ради праздника. Комнаты Гриффиндора полны розового света — кто-то, вероятно, перепутал обычные фонарики с праздничными заклинаниями. Как и обещала, она достаёт волшебную тетрадь, не веря, что снова чувствует трепетное ожидание. Чернила проступают почти сразу, будто Ланселот всё это время ждал её. Ланселот: «Я хочу, чтобы ты нашла то, что цветёт вне времени. Загляни в Библиотеку, в отдел Зельеварения. Ищи полку с книгами, где «Слёзы Единорога» стоит между «Темной алхимией» и «Цветущей кровью». За ней — мой дар. Прежде чем притронуться к нему используй заклинание проявления». Ей кажется безумием, что указанные книги будут стоять спустя столько времени в указанном порядке. Но сердце невольно пропускает удар. Немножко от злости — он все-таки не послушался её. И от волнения — что же именно он задумал. Она оставляет сумку в комнате и выходит из гостиной, бесшумно, словно под заклинанием безмолвия. Скоро отбой. Лестницы скрипят — будто шепчутся о её приключении, но не мешают. В библиотеке тихо. Праздничные гирлянды из зачарованных лепестков висят над стеллажами, плавно покачиваясь. Лунный свет через высокие окна падает полосами на пол. Она находит нужную секцию. Вот она — «Слёзы Единорога». Удивительно, но книга не поддается её руке, словно, вросшая в древесину. Гермиона использует заклинание проявления и берёт книгу с полки — пыльный том в старинной тёмно-зелёной обложке: «Истоки защитной магии Восточной Европы. Том I». На первый взгляд — скука смертная. Но на форзаце — знакомый почерк: «Гвиневре. Начни со страницы 274. — С.Л.» Она приподнимает бровь. Сердце делает очередной гулкий удар. Открывает. На странице — иллюстрация волшебного щита, а под ней зачарованная строка: «Не всякая защита строится на стенах. Иногда — на доверии. Пройди чуть глубже. Стеллаж D-7, третий том снизу, чёрная обложка». Квест. Он снова устроил ей квест. Серьёзно? В библиотеке? Гермиона делает вид, что раздражена. На самом деле — в ней просыпается азарт. Стеллаж D-7. Том с чёрной обложкой кажется тяжёлым, но когда она использует то же заклинание и тянет его с полки — обложка вдруг начинает шевелиться. Ткань соскальзывает, и книга… трансфигурируется в небольшой стеклянный футляр. Внутри — роза. Идеальная, без шипов. На первый взгляд она кажется глубокого алого цвета, но стоит на неё взглянуть чуть дольше — и лепестки начинают медленно менять оттенок: от бледно-розового до багряного, словно отражая её настроение. Гермиона осторожно поднимает футляр — и в этот момент роза раскрывается чуть шире, обнажая внутренний бутон. Оттуда выпадает маленький пергаментный свиток. Она разворачивает его. Чернила — тот же знакомый, выцветший почерк, как будто написан пером, прошедшим через десятки лет. «Каждая книга может быть цветком. И каждая мысль — прикосновением. Но ты — исключение: ты — заклинание, которому я поддался добровольно. Моя роза вечна, как и мои чувства. Но если хочешь увидеть следующее послание — иди к самому древнему фолианту Хогвартса. Там, где время замедляется, и страницы перешептываются друг с другом. Он ждёт тебя в Кладовке Заклинателей, спрятанной за статуей Геллерта Квистера. Найдёшь книгу — найдёшь и меня». Гермиона замирает. Она помнит эту кладовку. Это почти забытая часть библиотеки, куда редко кто заходит — разве что самые отчаянные старосты, вроде неё. Путь туда лежит через узкий проход между кафедрой мадам Пинс и большим шкафом со списками студентов. Гермиона оглядывается, убеждается, что никого нет, и крадётся внутрь. Внутри пыльно и тихо. Полки здесь более древние, книги — покрытые плесенью и чарами забытых веков. В самом углу, стоит зачарованная статуя Геллерта Квистера, стихотворца, изгнанного за рифмованные проклятия. Она поворачивает за угол, и старинная статуя, обычно немая, оживает. Глаза у мраморного поэта загораются мягким золотым светом, и он начинает петь:

«Среди шёпота тьмы И осколков заклятий Ты — огонь, заключённый В холодном кристалле.

И вся магия дней —

Лишь ступени во мрак,

Где сорвётся с губ «да»,

Как последний твой знак.

В тишине между слов,

Где не слышен ответ,

Потому что в тебе

Прорастает запрет».

Статуя кланяется. В его руке — свиток. Гермиона с жадностью разворачивает послание. «Ты прошла путь — и всё же только в начале. Пока я пишу тебе эти строки, ты ещё не родилась, но я уже чувствую твою душу. И пусть у нас нет шанса встретиться лицом к лицу, я верю — любовь найдёт способ свернуть пространство и время». Гермиона прижимает розу к груди. Она всё ещё теплая. Живая. Её аромат — тонкий, не навязчивый, с тем самым оттенком бергамота. У основания лепестков — крохотная золотая пыль. В голове — вихрь мыслей: как такое возможно? С каждым новым посланием, с каждой загадкой она будто приближается к нему. Он становится все осязаемым, как его подарки. И даже если между ними целые века — его голос звучит в её сердце ближе любого другого голоса в настоящем. Последняя строчка проявляется, будто её дописали только сейчас: «Но это ещё не всё. Почувствуй пол — он расскажет, где продолжение». Пол под её ногами вибрирует. Магия. Древние чары, едва заметные, направляют шаги вперёд. Обычно здесь тихо — настолько, что слышно, как пергамент шуршит от дыхания. Но сегодня в воздухе едва заметное напряжение, будто библиотека затаила дыхание вместе с Гермионой. Зачарованный след уводит её за секцию «История рода Блэк», к глухой стене, которую, казалось бы, даже Снейп счёл бы лишней. — Ланселот, ты сумасшедший, — бормочет она, проводя пальцами по камню. Магия отзывается. Стена дрожит. Камень медленно отступает, и перед ней открывается крошечное пространство — старый, давно забытый читательский закуток, возможно, ещё с тех времён, когда Хогвартс не боялся роскоши уединения. Помещение небольшое: полукруглый стол, две обитые бархатом скамьи, окно, затянутое зачарованной вуалью с видом на вечерний Хогсмид — не настоящий, но чарующий. Над столом — парящий мягкий шар из янтарного стекла. Заколдованные чадящие свечи, чей воск стынет на кроваво-алых розах, украшающих стол. Воздух здесь тёплый, пахнет мёдом и чуть-чуть книгами. По центру фарфоровый чайник, явно зачарованный: из его крышки поднимается пар, а сбоку золотыми буквами высвечивается: «Ассам с корицей. Без сахара. Как ты любишь». Чашка уже стоит напротив — для неё. Рядом — тарелки с разноцветными макарунами (идеально круглые, с лимонной глазурью); бланманже, на верхушке которого аппетитно поблескивают ягоды и множество других сладостей, от запаха которых Гермиона предвкушающе облизывает губы. И, конечно, пергамент. Исписанный рукой, которую она бы узнала из тысячи. И рядом — коробочка, аккуратная, обёрнутая в ткань цвета меди, перевязанная чёрной лентой. Она садится. Осторожно. Как будто боится нарушить чары. Чайник подрагивает от радости, издаёт едва слышный свист, а в чашку вливается ароматный поток янтарного чая. Гермиона смотрит на это с подозрением. — Если я отравлюсь, — говорит она в пустоту, — ты первым услышишь мой призрачный вопль. Но всё же делает глоток. Тёплый, мягкий, с идеальной долей терпкости. Как дома. Дальше — печенье. Осторожно отламывает кусочек. Вкус — узнаваемый до боли. Она говорила давно, какие любит сладости, и не предала этому вопросу значение. А он запомнил. Письмо. Она разворачивает пергамент, стараясь не дышать слишком громко. «Гвиневра. Я начал готовить это место месяц назад. Не потому что люблю розы или стихи (я предпочёл бы кровь дракона и дуэль), а потому что ты — человек, который заслуживает не шепота в темноте, а громкой магии при свете дня. Я — всё ещё Ланселот. Всё ещё не рядом. Но сегодня хотел, чтобы ты почувствовала, что тебя видят. Понимают. И даже издалека… любят. (пусть даже немного упрямо). В коробочке — не кольцо. Не бойся. Там — заколдованный кулон. Он не защитит от проклятий. Но будет теплеть, когда ты будешь думать обо мне. Да, я бессовестный романтик». Улыбка на лице — не спрятанная. Не рациональная. Не вымученная. Гермиона тянется к бархатной багровой коробочке и открывает её без страха — внутри необыкновенный кулон, больше похожий на крохотный стеклянный вытянутый сосуд в обрамлении белого золота, внутри тайника может оказаться как кровь, так и яд. Его содержимое переливается теми же оттенками, что и вечная роза. Тепло от кулона в ладони. И лёгкое дрожание в груди. «Увидь это место моими глазами: ты — напротив меня. Уставшая, но не подавленная. Глаза всё ещё сверкают (я уверен). Волосы — чуть растрёпаны, и ты забываешь о времени, потому что что-то вдруг делает его неважным. А я — напротив. В прошлом, но в мыслях — именно здесь. У нас чай, печенье, и никто не тревожит. Даже твоя совесть». Гермиона усмехается. Она не хотела улыбаться, правда. Но… уже поздно. «Иногда я думаю, что если бы мог провести с тобой один день на равных — без намёков, без игры, без масок — я бы выбрал этот. Потому что только сегодня ты, возможно, позволишь себе побыть не ученицей, не мозговитой отличницей, а просто… собой. И я — собой. Не сказочно богатым наследником. Не фамильным фантомом. Просто парнем, который мог бы увидеть, будь мы в одном времени, как ты споришь с профессором, и решил: «Если кто и разрушит моё высокомерие — так это она. С любовью, с дурным вкусом на символизм и нескромным желанием быть услышанным — твой Сэр Ланселот». Она долго сидит молча. Руки обхватывают чашку. Сердце стучит не так, как обычно. Её мысли разбегаются. Всё в этом закутке — как приглашение: «Остановись. Просто почувствуй. Позволь себе быть не только разумом. Но и сердцем». Кулон из коробочки уже на шее. Он тёплый. Не от магии. От чего-то другого. Гермиона достает тетрадь. Открывает её, не торопясь. Перо само ложится в пальцы. Гвиневра: «Если ты когда-нибудь ещё раз подаришь мне цветок, который раньше был учебником, я, возможно, подумаю над тем, чтобы поцеловать тебя. Или трансфигурировать в кота. Пока 50/50.» Гвиневра: «Не слишком ли вы стараетесь, сэр Ланселот? Чай, иллюзии, умирающие поэты… Всё это ради чего? Ради улыбки?» Ланселот: «Ради того, чтобы ты на минуту забыла об экзаменах и интригах. Или чтобы ты наконец захотела провести со мной день — не через строчки». Гвиневра: «Сегодня ты был ближе, чем кто-либо за долгое время. И это, честно говоря, раздражает. Особенно когда чай оказывается вкусным». Ланселот: «Тогда считай это моим самым изысканным преступлением. Угощение без поцелуя. Валентинка без поимки». Гвиневра: «Поимка? Звучит так, будто ты ещё не начал охоту». Ланселот: «Или как будто она уже в самом разгаре. А ты только начинаешь замечать». Чай почти остыл. Бланманже наполовину съедено. Кулон на груди греет кожу ровным, едва ощутимым теплом. Тетрадь дрожит в пальцах Гермионы, будто живая. Как сердце, заключённое в обложку. Она всё ещё сидит за столом в том самом тайном уголке, и впервые за весь день — не спешит никуда. За её спиной — полки, за окнами — иллюзия вечера, а перед ней — он. Не в теле, но в словах. Ланселот: «Ты не представляешь, как странно писать тебе и знать: мы сидим за одним и тем же столом. Только в разное время». У Гермионы по спине рассыпается ледяной бисер. Гвиневра: «Ты что, сейчас тоже в библиотеке? В этом закутке?» Ланселот: «Да. Сел здесь ещё на рассвете. Мне кажется, камень под лавкой всё ещё помнит мои проклятия. Но сегодня… я не хотел быть где-то ещё. Ни в поместье, ни в кругу друзей. Или глупых кафешках Хогсмида. Я выбрал это место. Потому что знал — ты придёшь. И это — свидание». Гермиона медленно выдыхает. Слово свидание звучит как заклинание: вызывающее дрожь в кончиках пальцев и легкое головокружение. Она смотрит на пустое место напротив, и её воображение, как будто отпущенное с цепи, рисует Ланселота: в изящной чёрной мантии, волосы идеально уложены, а на лице — та самая полуулыбка, с которой он пишет свои слова. Гвиневра: «Ты выглядишь как пафосная иллюзия из старинного романа. Я вижу тебя. Ты сидишь, склонившись вперёд, и, наверное, сейчас положил руку на стол?» Ланселот: «Положил. А если бы ты была здесь — я бы не позволил тебе отвести взгляд. Просто протянул бы руку — вот так — ладонью вверх. И ждал, пока ты дотронешься». Гермиона невольно тянет пальцы вперёд. На поверхности стола — только тёплая древесина. Никакой руки. Но фантазия — острая, горячая, живая. Она представляет, как её пальцы встречают его. Как он медленно, почти неуверенно, обхватывает её ладонь. Как его взгляд становится мягче, когда он склоняется ближе. Как его губы касаются её руки — осторожно, с почтением, будто это святыня. Ланселот: «Если бы я мог… Я бы не поцеловал тебя в губы. Слишком просто. Я бы поцеловал твою руку. Потому что это — первая искра. А потом — запястье. Чтобы ты почувствовала, как быстро бьётся у тебя пульс. И чтобы знала — у меня он звучит в унисон». Щеки Гермионы горят. Внутри — стихия всех времен года. Январская вьюга, мартовский ветер, августовский жар и октябрьские молнии. Гвиневра: «Ты опасен. Тебя нужно держать в магическом пузыре и кормить антифлирт-зельем. Или поить… чем-то более мягким». Ланселот: «Например?» Гвиневра: «Шампанским. Волшебным. Из бокала, который будет пахнуть грушей». Ланселот: «Удивительно… Потому что у меня сейчас в руках именно такой бокал. Направь палочку к центру и прошепчи: «Ревелло». Именно так она и поступает. И тотчас на столе перед Гермионой вдруг — лёгкий звон. Появляется бокал. Тонкий, как дыхание, заполненный переливающимся золотистым пузырящимся напитком. Пахнет грушей. И чем-то горьковатым, как поцелуй, которого не было. Она берёт его. Поднимает. Свободной рукой пишет. Гвиневра: «За что пьём, сэр Ланселот?» Ланселот: «За то, что даже если ты уйдёшь — ты всё равно останешься здесь. В этом закутке. В запахе чая. В краешке бокала. И в тех словах, которые я не успел сказать». Гермиона делает глоток. Пузырьки щекочут нёбо. На дне бокала проступают слова: «Ты не обязана верить. Но я — верю в тебя». Её сердце бешено колотится. Пульс будто пытается вырваться наружу. Улыбка не знает границ. Она закрывает глаза. И на мгновение — просто дышит. В темноте своих мыслей она сидит напротив него. Он держит её за руку. И всё молчит, кроме их тел. Гвиневра: «Это свидание я никогда не забуду. Потому что оно — невозможное. И потому — вечное». Ланселот: «Это ты — невозможная. И потому — моя». Тетрадь всё ещё лежит на столе. Гермиона, поставив бокал, подпирает щеку рукой. Пузырьки шампанского щекочут саму душу. Перо будто само пишет, без единого чернильного мазка. Слова текут, как разговор, которого они ждали. Без игры, без масок. Без аллюзий на средневековье. Просто — они. Гвиневра: «Скажи честно. Ты всегда такой… невозможный? Или только со мной?» Ланселот: «Только с тобой. Остальные получают мрачные замечания и вежливое равнодушие. Ты — катастрофа. Интеллектуальная буря. Привычка, которую я не хочу терять. С тобой… я впервые захотел быть не один». Гермиона делает медленный вдох. Эти слова — не украшение. Они будто ложатся на грудь, тяжёлые и настоящие. Гвиневра: «А ты знаешь, что мне… страшно? Ланселот: «Почему?» Гвиневра: «Потому что ты говоришь вещи, в которые я верю. А я привыкла никому не верить всерьёз. Ни словам. Ни обещаниям. Ни романтическим жестам. Потому что всё это — всегда заканчивается. Или становится слабее. Или… исчезает». Ланселот: «Тогда я не буду обещать. Я просто останусь. В письмах. В темных углах. В тех местах, где ты не ждёшь никого. Потому что ты — мой дом. Даже если я в нём — гость без имени». Гермиона прикрывает лицо рукой. Щёки горят. Даже кулон у сердца будто реагирует — становится горячее. Она улыбается. Искренне. По-настоящему. Гвиневра: «Я даже не знаю, как ты выглядишь. Не знаю твоей фамилии. Не знаю, правда ли ты в Хогвартсе или всё это — симуляция наивной влюблённости. Но когда я читаю тебя — я дышу иначе». Ланселот: «А ты? Ты тоже не сказала, кто ты на самом деле. Ты говоришь, как профессор. Пишешь, как бунтарка. Прячешься, как человек, которому однажды причинили боль — именно за то, что он был слишком умным, слишком прямым, слишком собой». Гермиона читает это и не может говорить. Ни пером, ни мысленно. Потому что он попал — точно в центр. Она привыкла быть «неудобной». Слишком правильной. Слишком громкой в своей правоте. И вот — кто-то пишет: «Ты была собой. И это — прекрасно». Что если сейчас самый подходящий момент для признания? Но её до сих пор гложет страх, что вся эта сказка — с зачарованными рыцарями, портретами, шампанским — все исчезнет, растает, как дымка заклинания… Что если с её признанием, он перестанет ей писать. Испугается. Или наоборот — разозлится. Говорить правду. Быть собой. Ей хочется верить, что, когда она напишет признание, он ответит, что останется, даже если она — проклятая потомственная сквибка с жезлом вместо палочки. Если она, дочь маглов — без фамильного герба, без древнего родословного древа. Просто… девочка, которая слишком много читала и решила, что знание — это сила. Она представляет, как на тетради его почерком проступают слова, которые стали бы настоящим подарком: «Тогда я напишу на гербе своей семьи: «Гвиневра — источник моего могущества.» Она заносит перо над страницей. Несколько мгновений не шевелится. Чернильные капли падают, подобно накрапывающему дождю. Но так и не решается превратить его, дождь, в настоящую бурю. Гвиневра: «У тебя дар — говорить так, как будто ты видишь меня. Но ты не видишь. Ты не знаешь, как я морщу лоб. Как грызу перо, когда думаю. Как всегда ношу с собой лавандовую закладку и проклинаю людей, которые заговаривают на лекциях». Ланселот: «Возможно, не знаю. Но я вижу, как ты мыслишь. Как выбираешь слова. Как прячешь свои страхи за сарказмом, но иногда, на секунду, даёшь себе быть ранимой. Это — тоже «видеть». Гвиневра: «Мне не хватает тебя. И это пугает. Потому что ты — даже не рядом». Ланселот: «Я здесь. За этим столом. В этом кулоне. В каждом слове, которое ты не успела сказать». Гермиона кладёт ладонь на тетрадь. Тишина. Поздний час. Даже мадам Пинс давно ушла. Кулон пульсирует тёплым светом. Их пальцы не соприкасаются. Но души — уже давно ведут диалог без слов. Чернила уже не такие ровные — перо срывается, как дыхание после долгой прогулки. Гермиона сидит, опершись щекой на руку. Она хочет сказать «спасибо». Но этого слишком мало. Тогда — подарок. Не вещь. А образ. Сцена, в которой она может быть рядом с ним — хоть в словах. Гвиневра: «Я тут подумала… Я не могу отправить тебе подарок, не могу материализовать сюрприз или зелье. Но могу нарисовать словами кое-что, если ты позволишь». Ланселот: «Я — весь внимание. (и в лёгком волнении) Боюсь, мне уже нравится». Если Гермиона думала, что до этого её сердце бешено колотилось, то она ошибалась. Рука её немеет и мелко подрагивает. Живот скручивает в волнующем спазме, а в горле пересыхает с такой силой, что она невпопад тянется то ли за чаем, то ли за шампанским, и осушает залпом не глядя. Алкоголь вновь ударяет в голову. На глазах Гермионы от нервного кашля выступают слезы. Она медлит, трясет руками, пытаясь собраться с мыслями. Она ведь тренировалась! Все получится! Весь февраль, оставив свое ни к чему не приведшее хобби с вязанием для эльфов, она провела за тренировками письма определенно толка, обложившись эротической литературой. Гермиона исписала несколько метров пергамента, где перепробовала все возможные вариации описания любовных утех. Эти сомнительные записки немедленно подлежали уничтожению в пламени камина — никто даже и не догадывался, чем именно занималась заучка Гермиона Грейджер, пока близнецы Уизли тестировали очередные вредилки, а Гарри и Рон горбились над шахматами, бубня, что с таким запалом она скоро испишет десятилетний запас школьного пергамента. Если бы они только знали, что вместо нумерологии, она, с горящими от стыда и возбуждения щеками, час напролет пыталась подобрать лучший эвфемизм к слову член, чтобы это не выглядело глупо и вульгарно. Гермиона делает глубокий вдох и выдох. Крепче сжимает перо и наконец приступает. Гвиневра: «Представь: ты сидишь в зале Слизерина. В уютном, глубоком закутке под аркой. Каменные стены, зелёное свечение от свечей, а ты — в кресле, которое больше похоже на трон. Рядом камин, потрескивают поленья, а ты — устал, но упрямо не идёшь спать». Она разминает кисть. Вроде сносно. Нужно продолжать в том же духе. Ланселот: «Уже представляю. И если ты сейчас войдёшь — я не удивлюсь. Только… прикажи, чтобы моё сердце билось тише». Гвиневра: «Я не вхожу. Я появляюсь. Без предупреждения. Просто сажусь к тебе на колени, как будто делаю это каждый вечер. Молча. И ты не успеваешь задать вопрос — потому что я уже целую тебя». Пауза в переписке. Чернила в её строке чуть размазаны, как будто она не успел поднять перо вовремя. Гермиона невольно закрывает лицо руками, мажет чернилами по щеке и вымученно стонет. Какой ужас! Он явно сейчас уматывается со смеху, будя всех библиотечных призраков. Сквозь пальцы она смотрит на проступающие строки, не слыша ничего кроме своего бьющегося в панике сердца. Ланселот: «Гвиневра… Это не подарок. Это кража моего самоконтроля. Расскажи дальше». Выдыхает. Тонкой струйкой, едва не погасившей свечу. Сглатывает вставший поперек горла сладкий ком и продолжает. Рука дрожит уже не так сильно. Гвиневра: «Я целую тебя — не мягко, не осторожно. Я хочу, чтобы ты почувствовал, что я здесь. Чтобы забыл всё, кроме меня. Одна рука — на твоей шее, вторая — в твоих волосах. Я не даю тебе говорить. Даже думать — слишком поздно. Я не спрашиваю, чего ты хочешь. Я знаю. Ты мой. Здесь. Сейчас.». Тетрадь дрожит. Перо в его руке, должно быть, дрожит тоже. Ланселот: «Скажи… если бы я встал, прижал тебя к стене закутка и поцеловал так, будто время остановилось — ты бы остановила меня?» Гермиона усмехается. Ну уж нет. Сегодня они будут играть по её правилам. Она пишет с большим энтузиазмом и решительностью. Гвиневра: «Нет. Но только если ты пообещаешь, что вернёшь мне инициативу. Потому что я всё ещё сижу сверху. И мне нравится ощущать, как ты теряешь контроль». Пауза. Тишина. Слова замерли, но воздух в закутке как будто стал плотнее. Гермиона сидит, опершись о стол, пальцы всё ещё на пергаменте. Щёки горят. Она кусает губу, усмехаясь в полголоса. Ланселот: «А мне нравится, когда в твоих словах — власть. Не останавливайся. Даже если утро настанет». Гермиона не замечает, как вокруг гаснут чары. Как библиотека покрывается тенью. Её руки двигаются автоматически, перо мягко скользит по странице, а сердце — бьётся быстрее, чем строки успевают сложиться. Она больше не сдерживается. И не улыбается в сторону — она полностью поглощена процессом. Гвиневра: «Ты сидишь, запрокинув голову к спинке кресла. Твоя рубашка чуть расстёгнута — небрежно, как будто ты и не заметил. А я — уже не на коленях. Я на тебе. Колени по обе стороны от твоих бёдер, мои ладони — на твоей груди. Я чувствую, как ты дышишь. Слишком быстро. И мне это нравится». Она медленно перечитывает написанное. Потом продолжает. Слишком многое ещё не сказано. Гвиневра: «Я наклоняюсь. Целую тебя в висок. Потом — за ухом. Потом — чуть ниже. Словно играю на тебе мелодию, в которой нет ни одной лишней ноты. Я слышу, как ты затаил дыхание. А потом ты говоришь моё имя. Не «Гвиневра». Настоящее. И я замираю. Потому что хочу, чтобы ты знал — я тоже настоящая. Пауза. На той стороне — молчание. Но Гермиона чувствует его реакцию всем телом, будто слова — это прикосновения. Ланселот: «Если бы ты была сейчас рядом, я бы не позволил тебе уйти. Я бы прижал тебя к себе, чтобы ты почувствовала, как сильно я тебя хочу. Не просто телом. А каждым словом, которое я ещё не сказал. Каждой ночью, когда я писал тебе вместо того, чтобы спать. Каждой сладкой пыткой, представляя, каково быть с тобой. В тебе. Быть только твоим». Гвиневра: «Ты уже — мой. С гордостью, острыми языком, с этой твоей вечной тенью в словах. Ты — мой. Потому что я решила это, в тот день, когда ты впервые написал мне. И я касаюсь тебя вот так. Медленно провожу рукой по твоей шее, вдоль ключицы, оставляя невидимую дорожку из мурашек. А потом целую в грудь — там, где бьётся твоё сердце. С закрытыми глазами. Мои руки скользят по твоим плечам, мягко, будто хочу запомнить каждую линию. Медленно опускаюсь вниз, позволяя пальцам играть с тканью на твоих руках, почти не касаясь кожи. Твои пальцы в ответ обвивают мою талию, крепко сжимают, и я прижимаюсь сильнее, чувствуя твоё дыхание на виске». Пауза. Тишина. А потом — ответ. Ланселот: «Я протягиваю руку и аккуратно убираю твои волосы с лица, так, чтобы коснуться лба и мягко задержать ладонь там. Ты словно излучаешь тепло, и я чувствую, как моё сердце начинает биться сильнее, когда ты наклоняешься, позволяя губам найти уголок моего рта, и шепчешь: «Останься». И я остаюсь. Здесь. С тобой. В каждом слове и каждой тишине». Слова льются все свободнее: Гвиневра: «Ты в моих руках, и я стягиваю с тебя рубашку, я рисую лёгкие поцелуи вдоль линии подбородка, словно волны, касающиеся берега. Твои ладони меняют силу сжатия — теперь ты крепче держишь меня, будто не хочешь отпускать. Я закрываю глаза и мысленно слышу твой голос — тихий, тёплый, почти шепот, который говорит, что этот момент — наш». Ланселот: «Мантия тебе больше ни к чему, я освобождаю тебя от её плена. Жилетка, рубашка, нетерпеливо, пуговицы сыплются по полу, от всего, что мешает, мне чувствовать тебя ближе. Мои пальцы скользят по твоей обнаженной спине, как будто я хочу запомнить каждый изгиб, твоя кожа нежная, как бархат. Я притягиваю тебя к себе, чтобы почувствовать тепло твоего тела. Чтобы твоя грудь острием сосков коснулась моей кожи. Твои губы — моя слабость, и я мечтаю о том, чтобы в следующий раз твой поцелуй был не просто воображением. Я жадно целую тебя, чувствуя вкус чая и шампанского на твоем языке. Мое дыхание принадлежит тебе. И я задохнусь, если мы не станем одним целым». Гермиона не в силах писать: лишь с жадностью поглощает строчки, сведя бедра вместе, крепко, почти до судорог, чувствуя, как внутри сплетается томный узел. Эти слова кажется намного реальнее любого действия: настоящая близость, глубокая и тонкая, где каждое слово — словно прикосновение, а каждая строка — шаг навстречу друг другу. Ланселот: «Я наклоняюсь ближе, чтобы провести губами по твоей щеке — медленно, намеренно, как будто хочу запомнить вкус твоей кожи. Я спускаюсь к шее, веду языком, наклоняя тебя назад, придерживая за спину, и накрывая твою грудь губами. Твои пальцы сплетаются с моими, и я крепко сжимаю их, чтобы ты не сомневалась — я здесь, и ничто не заставит меня отпустить тебя. Я шепчу твоё имя — громко в душе, тихо в сердце — и с каждым ударом оно становится мольбой: «Хочу тебя». Гермиона чувствует, как сердце отзывается на эти слова и прикосновения. Внизу живота мучительно тянет, так хочется прикоснуться к себе, но дрожащей, от возбуждения рукой, она вновь продолжает писать. Гвиневра: «Я позволяю себе отдаться этому моменту, и мои руки скользят по твоей спине, чувствуя каждый мускул, каждый вздох. Мои губы ищут твою шею, оставляя следы тепла и легкого шёпота. Ты не просто рядом — ты в меня проникаешь, захватываешь и будоражишь, и я уже не могу отделить слова от прикосновений. Мой голос становится тверже, и я тихо прошу: «Войди в меня». Ланселот не медлит с ответом, его почерк становится неровным размашистым. Олицетворяющим нарастающую страсть. Ланселот: «Я не отпускаю. Я прижимаю тебя к себе так сильно, что дыхание сбивается, а в груди взрывается пожар. Мои губы сливаются с твоими в поцелуе, жадном и в то же время бережном, словно боясь навредить, но не в силах остановиться. Твои руки в моих волосах, пальцы переплетаются с моей гривой, и я чувствую, как всё внутри меня кричит: «Больше. Больше». Я шепчу тебе в ухо, словно это последний звук, который я могу подарить миру: «Ты моя. Навсегда». В этот момент мир сужается до одного лишь тебя и меня. Я приподнимаю тебя на руках, будто боясь потерять, и нежно укладываю на диван — наш трон в этом закутке». Тетрадь чуть дрожит от её пальцев. Перо больше не слушается уму — оно движимо сердцем. Гермиона почти ощущает вес его рук на себе. Его тело. Его голос. Его дыхание. И то, как она принимает эту власть и в то же время отдаёт свою. Гвиневра: «Я лежу на этом диване, не как покорная — а как та, кто знает, что хочет. Я прижимаю тебя к себе, будто впечатываю в реальность то, что раньше было только фантазией. Твои губы — на моей шее. Слишком горячие, слишком настойчивые, как будто ты не хочешь просто поцеловать — а впитаться в меня. Я чувствую твои пальцы у себя на бёдрах. Медленные, решительные. Они говорят без слов: «Ты принадлежишь мне, как и я тебе». Ответ Ланселота приходит почти сразу — будто он тоже едва сдерживается. Ланселот: «Ты такая влажная. И только для меня. Я раскрываю тебя, как книгу. Чувствую тебя кончиками пальцев, как ты нетерпеливо сжимаешься, впускаешь меня в себя. Желаешь больше. Стонешь мне в губы и насаживаешься. Моё тело ложится поверх твоего — не давя, не вторгаясь, но прижимаясь так, как будто я могу раствориться в тебе. Я смотрю в твои глаза, и в них нет страха. Только вызов. И притяжение. Я целую тебя снова, но теперь не сдерживая себя. Чтобы ты знала: я не просто хочу тебя. Я читаю тебя. Я вхожу в тебя, медленно, наслаждаясь тем, как узко, как крепко ты меня сжимаешь. Ты запрокидываешь голову и, прервав наш поцелуй, громко стонешь в голос". Гермиона затаивает дыхание. Сердце бьётся, будто не в груди, а на кончиках пальцев. Строчки расплываются в глазах. Непроизвольно она сжимает и разжимает бедра, двигаясь на стуле так, будто под ней, под её юбкой — невидимые ласкающие её лоно пальцы. Гвиневра: «Я веду пальцами по твоей спине. Медленно. Чувствуя, как кожа отзывается на моё прикосновение. Целую твоё плечо. Затем — ключицу. И когда ты чуть вздыхаешь, сквозь глухой стон, я улыбаюсь — да, я слышу, как ты теряешь контроль. Мои ноги обвивают твои бедра, ты входишь глубже, двигаешься все быстрее, и в этот момент ты принадлежишь мне полностью. Я шепчу тебе: «Не останавливайся». Ланселот: «Ты — мой предел. Моя нежность. Моя стихия. Я прижимаю тебя крепче, мои пальцы впиваются в тебя не больно — а как напоминание, что ты реальна. Я дышу твоим запахом, скользя носом по твоим волосам, по щеке, до самой линии губ. И в этот момент я не знаю границ. Только нас. Я чувствую, что на грани — мои движения становятся быстрее, неистовее, как и твои стоны». Гвиневра: «Я оказываюсь на грани раньше тебя. Внутри меня — настоящий вихрь, что сбрасывает меня с небес обратно в твои объятия. Я хватаю тебя за волосы и заставляю перевернуться. Я развожу твои руки и прижимаю к дивану. Теперь — моя очередь держать тебя. Я опускаюсь медленно, но не позволяю тебе оказаться снова во мне, лишь дразню тебя, на тебе, скользя по твоему крепкому естеству: целуя грудь, живот, каждую точку, где ты дрожишь. Мои руки нежно, но уверенно направляют тебя — и ты подчиняешься. Потому что в этот момент ты не Ланселот, а просто - мой». Пауза. Тетрадь не шевелится. Гермиона сидит, тяжело дыша, склонившись над страницами. Пальцы дрожат. Щёки горят. Между ног — пылает. Она понимает — зашла дальше, чем когда-либо. И это… удивительно прекрасно. Ланселот: «Я отдал бы всё, чтобы сейчас быть не с тобой в строках, а под тобой — в реальности. Чтобы чувствовать твои губы, твои руки, твой вес на себе — не воображением, а телом. Чтобы ты знала, как я отвечаю тебе — каждым нервом, каждым мускулом, каждым заклинанием, что вибрирует в моих костях. Я уже не знаю, где заканчиваюсь я, и где начинаешь ты». Гвиневра: «Тогда закрой глаза. Представь, как я скольжу вниз — от губ к сердцу, от сердца — к животу. Как мои пальцы щекочут твой пах. Как я целую тебя там, где слова теряют смысл, и остаётся только дыхание. Представь — и я буду там. Мои губы сомкнутся вокруг твоего естества: сначала долгий влажный поцелуй в головку, а затем мои губы медленно скользят к самому основанию. Я чувствую, как пульсируют твои вены, как ты набухаешь во мне, готовый излиться. Ты полностью в моих руках». Ланселот: «Я вплетаю пальцы в твои растрепанные непослушные волосы и не в силах больше сдерживаться двигаюсь навстречу твоим губам, твоему мягкому влажному языку. Мое семя наполняет твой рот, ты не спешишь отстраниться, я чувствую твое теплое неровное дыхание, щекочущее живот. Ты неторопливо отстраняешься и последний стон срывается с моих губ, когда я вижу, каким живым неистовым огнем горят твои ведьмины глаза». Гермиона больше не в силах писать. Давит на виски и плотно сжимает губы, стараясь не испустить громкого отчаянного стона, когда кончает, даже не прикоснувшись к себе. Она так сильно сжимала бедра, так неистово и непроизвольно играла тазовыми мышцами, что сорвалась с края, по-настоящему, словно в танце двух душ, их тела сплелись в настоящем времени. Вдох-выдох. Она медленно разжала бедра, стыдливо чувствуя, что колготки пропитались влагой, а возможно, досталось, даже теплой шерстяной юбке. Дрожащей рукой она вновь поднесла перо к тетради. Гвиневра: «Я устраиваюсь на твоих коленях и кладу голову к тебе на грудь, чтобы слышать биение твоего сердца. «Ты — мой дом, Ланселот», — шепчу я, чувствуя, как тепло твоих рук успокаивает меня. — «И я не уйду. Ни сейчас, ни когда-либо». Тетрадь замирает. Гермиона кладёт перо. Обнимает её обеими руками, прикладывает щеку к страницам, как к груди своего рыцаря, как будто в ней — живое, дыхание Ланселота, его голос, его ладони, его жар. Библиотека замирает. Тетрадь лежит на столе, но между её страницами — огонь. Молчаливый, пламенный, страстный. Двое, разделённые временем и пространством, нашли друг друга в ощущениях. И это было больше, чем прикосновение. За окном — иллюзия сгущается, превращаясь в мягкий вечер. Закуток медленно теряет свою магию. Заклинание незаметности исчезает. Но Гермиона остаётся. Пальцы — на тетради. Грудь — вздымается чаще. А в голове — его голос, которого она никогда не слышала. Но будто бы знает. Наизусть.

***

Стрелки часов давно перевалили за одиннадцать часов вечера. Но Гермионе все равно. Почти вприпрыжку, не взирая на позднее время, она возвращается в башню Гриффиндора, прижимая к груди свои дары: застывшую во времени розу, рядом с висящим на цепочке кулоном. Возле портрета полной дамы клюет носом купидон. Уставший, встрёпанный, но серьёзный. Он не произносит ни слова, просто вручает бархатно-антрацитовый свиток в золотистой ленте и растворяется в воздухе. Кажется, она заставила его прождать весь вечер. В комнате тепло, огонь в камине потрескивает. Все давно спят. На диванчике отдыхает, уплетая конфеты в форме сердечек, Джинни, видимо, тоже припозднившаяся со своего свидания. Она вопросительно приподнимает брови, как бы указывая на подарки в руках подруги, и Гермиона рассказывает про караулившего её купидона. — Ага. Я тоже его видела. Когда уходила вечером на свидание и когда вернулась, он толкался возле нашего входа. Хочешь я…? — Джинни не договаривает. Но в этом умолчании Гермиона слышит: я помню, что было в прошлом году, давай я возьму удар на себя, чтобы твой удачно прошедший день не превратился в очередной отравленный Малфоем кошмар. Гермиона протягивает свиток. Джинни разворачивает — ничего не происходит, — и присаживаясь на подлокотник быстро пробегает по его содержимому. Она хмурится. Перечитывает еще раз. На этот раз вдумчиво. От этой реакции у Гермионы перехватывает дыхание и потеют ладошки. — Что там такое? — нетерпеливо вопрошает она, стараясь звучать так, будто ей совсем не любопытно. Джинни с нечитаемым выражением лица поднимает свой не по годам серьезный взгляд и протягивает свиток из тонкого пергамента — украшенный серебристой нитью, не подписанный. — Тебе пришло любовное письмо… — говорит Джинни, и голос её звучит напряженно. — Оно… необычное. Гермиона берёт письмо осторожно, словно оно может взорваться. Расправляет свиток дрожащими пальцами. Чернила — чёрные, ровный почерк, с лёгким наклоном. Бумага пахнет чем-то знакомым. Неуловимо знакомым. «Ты никогда не узнаешь, кто я. И, быть может, это к лучшему. Я не должен писать тебе. Не должен даже думать о тебе. Но каждый день я переживаю эту пытку. Каждый день — с того самого момента, как ты впервые подняла руку на первом занятии и озарила весь зал уверенностью и знанием. Ты уничтожила все, что я думал знаю об этом мире. Уничтожаешь по сей день. Ты была ярче, чем свет от свечей над нашими головами. Тогда я подумал, что ты раздражаешь. А сейчас — понимаю: ты ослепляешь. Ты — невозможная. Мудрая, как Ровена. Смелая, как Годрик. Но и проницательная, тонкая, хитрая — как Салазар. В тебе есть всё. Ты вызываешь зависть, уважение, желание, ненависть… И то, что я не могу назвать иначе, как одержимость. Я вижу, как ты сражаешься за то, во что веришь. Как держишь голову высоко, даже когда весь мир против тебя. Как не даёшь себе ни капли слабости. И именно это — сводит с ума. Ты ходишь по коридорам этой школы, словно светишься изнутри. И каждый день становится сложнее дышать, зная, что ты рядом — такая умная, храбрая, невозможная. Недосягаемая. Но я не могу перестать смотреть на тебя, даже если это мучительно. Ты — маглорождённая. И это ужасает меня не потому, что ты — «грязнокровка», а потому, что наш мир — жесток и слеп. Потому что он не достоин тебя. Потому что он рано или поздно попытается тебя уничтожить. А я не смогу это пережить. Я скорее сброшусь с башни Хогвартса, чем вынесу твою смерть. И мне больно. Так больно, что иногда я думаю: пусть ты лучше вернёшься в свой треклятый магловский мир, лишь бы оставалась живой. Пусть лучше я никогда тебя не увижу, чем однажды — лежащей в мраморном зале, в крови, среди равнодушных стен. Эта школа не достойна тебя. Этот мир — не готов к тебе. Я бы хотел, чтобы ты ушла отсюда. Вернулась к своим, где безопасно. Где никто не сможет причинить тебе вред. Потому что мысль о том, что ты можешь умереть — замереть, исчезнуть — она сжирает меня изнутри. Я не могу спать. Не могу есть. Я смотрю на тебя за обедом — и не чувствую вкуса. Я слышу твой голос в библиотеке — и забываю, что читал. Я думаю о тебе, когда читаю древние тексты. Думаю о тебе, когда ложусь в постель. И ты приходишь ко мне во сне, не по собственной воле — но всё равно. Ты там. Ты — проклятие моих ночей. Ты живёшь в моих мыслях, в каждом заклинании, в каждом пергаменте, даже в зельях я вижу цвет твоих глаз. Мне больно. Но я не имею права хотеть тебя. Мы недосягаемы друг для друга. Ты мучаешь меня — даже не зная этого. Ты изменила меня — даже не взглянув по-настоящему. Я ненавижу то, что чувствую, и всё же… И всё же, сегодня — я нарушаю правило. Сегодня — я признаю: я люблю тебя. Знаю, что не имею право — но люблю. Без надежды. Без права. Без будущего. Между нами — всё. Кровь. Грех. Тайна. Но ты — моя единственная правда. Прости меня за все. И не ищи меня. Но знай, что где бы ты ни была — ты уже в чьём-то сердце. Навсегда». Гермиона перечитывает письмо раз за разом, пока чернила не начинают расплываться от тепла пальцев. Она чувствует, как что-то дрожит в груди — не страх, не волнение… а странное чувство, будто этот голос ей знаком. Этот лейтмотив слов. Где-то глубоко. Будто она уже слышала эту интонацию — не во взгляде, не в тоне, не в присутствии, а в слове. Ланселот? Исключено. Он не знает года, в котором она существует. Не знает её имени. Не знает о природе её крови. Только если в будущем она не проговорится… Нет. Она никогда не совершила бы такой опрометчивости. Не раскрыла бы своего имени. А даже если и так — вряд ли бы кто-то отправлял письмо в будущее, заставив выжидать почту Хогсмида десятилетиями. Но… Лишь когда легкие начинают нестерпимо жечь, Гермиона осознает — она не дышит, не шевелится, сжимает пергамент с такой силой — что вот-вот разорвет пополам. Она шумно выдыхает, обдавая послание судорожным дыханием. Внутри — вихрь. Страх. Нежность. И невозможное ощущение, что где-то в этом огромном замке — есть кто-то, чьи дни своим незримым присутствием она трансфигурирует в пытки. В письме нет ничего вульгарного. Оно — изящное, почти старомодное. В нем столько боли — одновременно прекрасной и опасной. Способной уничтожить как объект желания, так и самого воздыхателя. Это деструктивное чувство. И на долю секунды Гермионе становится тошно и страшно от самой себя, что она способна в ком-то вызывать настолько амбивалентные чувства. Впервые за долгое время её сердце звучит в ритме не разума, а чего-то нового. И очень опасного. Желание узнать — кто он. Ведь страшно — если это неправда, но еще страшнее, если это не ложь. Письмо само собой рассыпается в пепел, не оставив следа. Гермиона пытается поймать его пепел, но и тот исчезает бесследно. Лишь Джинни — её широко открытые глаза, сбившиеся дыхание — говорят о том, что это не было иллюзией. — У тебя есть хоть какие-то догадки? — спрашивает она тихо. Гермиона медленно качает головой. Голос звучит сипло, глухо, незнакомо, будто невидимые когти гипогрифа разодрали ей глотку: — Ни малейшего понятия. Но, по правде говоря, — она старается звучать нарочито легкомысленно: — не стоит придавать этому большого значения. Наверняка очередная шутка. Уверена, известные нам не блещущие умом слизеринцы писали его коллективно, чтобы поглумиться в очередной раз над моими чувствами. У Малфоя бы мозгов не хватило столько предложений в одиночку составлять. Джинни это не убеждает. Она не сводит пристального взгляда. — Не знаю, Герм, это письмо выглядит так, будто его написал чистокровный волшебник, поборник взглядов Сама-знаешь-кого, за несколько часов до самоубийства от неразделенных запретных чувств. — Не драматизируй, — кривится Гермиона, но внутренне вздрагивает, вспоминая, какой эффект произвели слова незнакомца — отчаяния, боли, внутреннего крика. — Этого они добиваются, чтобы я двадцать четыре часа в сутки думала о мучаемом несуществующем воздыхателе. — На пергаменте точно были следы слез, — настаивает на своем Джинни. Гермиона фыркает, качает головой и поднимается с кресла, намереваясь идти в спальню, но подруга перехватывает её за запястье. — Гермиона… — Джинни смотрит на неё пристально. — Послушай, нам надо поговорить. Очень серьезно. Ради тебя. Гермиона напрягается. День был слишком идеальным и только отголоски пережитого удовольствия — как физического, так и душевного — сохраняют в ней приподнятое настроение. — Что-то случилось? — Я должна признаться. Когда мы были у Сириуса, я нашла твою тетрадь. И… Я её прочитала. — Джинни закрывает глаза, выдыхает, словно это признание заняло у неё больше месяца. — Я знаю, что ты переписываешься с кем-то. Это не Виктор. Он не пишет по-английски так… глубоко. И уж точно не обсуждает философию в духе Роулинза. Гермиона резко отшатывается: — Джинни! Ты не знаешь Виктора! Он умнее, чем ты думаешь! — Гермиона, — перебивает Джинни, — я скажу тебе то, что однажды сказал мне папа: «Никогда не отвечай тому, кто может думать самостоятельно, если не видишь, где у него мозг!» Ты не помнишь, что произошло, когда я вела переписку с дневником Того-Кого-Нельзя-Называть? Ты тогда чуть не погибла, Гермиона! — Это совсем другое! — резко отвечает Гермиона, голос её дрожит. — В нём не запечатана ничья душа! Эта тетрадь — не артефакт. Это просто… связь. С прошлым. С настоящим человеком. Он тоже учится в Хогвартсе. На последнем курсе. Но только в другом году. Признание дается проще, чем она думала. Но реакция подруги бурнее, чем она ожидала. — Ещё лучше! — Джинни скрещивает руки на груди. — И где гарантии, что этот человек не манипулирует тобой? Ты в последнее время совсем отдалилась. Ты изменилась. Стала скрытной, задумчивой, раздражённой. — А может, не стоит совать нос в чужие личные дела?! — выкрикивает Гермиона, чувствуя как горлу подходит удушающий комок. — Я имею право общаться не только с вами! Это моё право! — Это не отношения, Гермиона! Не дружба! А помешательство! — с отчаянием отвечает Джинни. — Верни эту тетрадь туда, откуда взяла. Сосредоточься на настоящем. На реальных людях. Тебе нужно переключиться. Найти нормального, настоящего парня, чтобы клин клином вышибло! Понимаешь? Гермиона сощуривается, и на лице появляется язвительная ухмылка: — А, как ты? Чтобы забыть Гарри, начала встречаться с Майклом Корнером? Словно плетью хлестнула. Джинни замирает, губы её начинают дрожать. Она смотрит на Гермиону с болью и обидой, потом резко отворачивается и делает шаг прочь. Гермиона мгновенно осознаёт, что перешла черту. — Джинни… — голос её срывается. — Я не… я не хотела тебя обидеть! Постой, пожалуйста! Но Джинни не оборачивается. Она сбегает по винтовой лестнице, быстрой, упрямой походкой, и Гермиона остаётся одна, с пустотой под сердцем и тонким пеплом от исчезнувшего письма на пальцах. Джинни права. Нечто — будь это внутреннее чутье или здравый смысл подсказывает, что не только письмо подлинно, но и то, что общение через тетрадь Арбакейна совершенно отрезает её от реального мира, она, как одержимая, не рассчитывая на оповещающие чары, открывает и закрывает обложку, проверяя не пришло ли сообщение от Ланселота. Живет мыслями о нем. Надеждами доказать свою правду, право на быть той, кто она есть. Но кое в чем прав был Ланселот: она боится говорить правду, какой бы бесстрашной ни была в минуты опасности. Год подходит к концу. И как исчезают сугробы под февральским поздним солнцем, так исчезнут и слова на страницах магической тетради, так и не дав ей возможности сказать правду. Исчезнет Ланселот. Исчезнет их история, оставшись приятным сумасбродным воспоминанием. И ей придется либо смириться с этим и отпустить, либо бросить вызов самому времени и признать правду.